Рождение чужого. Память крови

— Всё, готово, — сказал Хосок, аккуратно вынимая крошечную флешку из разъёма процессора и протягивая её Чонгуку. Его пальцы чуть дрожали — не от холода, а от напряжения. Чонгук взял накопитель, не спеша, привычно ровно. — Спасибо, Хосок, — коротко поблагодарил альфа. Хосок улыбнулся робко, но улыбка быстро потухла. Он опустил взгляд, будто собираясь с духом, затем заговорил тихо, почти шёпотом: — Скажите… та девушка — Мари — она жива? Она умерла? Чонгук на мгновение замер. В его глазах мелькнули сцены, которые он предпочёл бы забыть: белая камера, бледная фигура, руки в перчатках, осторожно вынимающие тело из хранилища. — Я не уверен, — признался он медленно. — Я видел только, как её вынули из камеры. Почему ты спрашиваешь? Хосок сжал флешку сильнее; пластик заскрипел под пальцами. Его голос прозвучал хрупко: — Я почти всё время слежу за камерами здесь. То рождéние… то, что появилось в ту ночь, — оно до сих пор отпечатывается в голове. Я приходил ночью в лабораторию несколько раз, просто стоял и смотрел на неё. Она была такой тихой, милой… — он улыбнулся, и эта улыбка была горькой, как привкус металла. — К сожалению, я не могу полностью понять тебя, — ответил Чонгук. — Я видел её всего однажды. Хосок замялся, затем неуверенно произнёс: — После рождения чужеродного… Чонгук перебил его, не поднимая глаз, но голос его стал мягче: — Чимин. Его зовут Чимин. Имя повисло между ними, словно ключ к двери, которую никто ещё не открыл. Хосок оторопел, в его лице отразилось удивление и что-то похожее на страх. — Это вы дали ему имя? Тому… тому мерзкому младенцу? — спросил он, и в вопросе слышалось одновременно восхищение и ужас. Чонгук кивнул, в этом кивке было что-то почти нежное и одновременно отстранённое. — Если хочешь, возьми выходной и сходи со мной в лабораторию. Посмотри на него сам. И я постараюсь выяснить, что случилось с Мари. Хосок отдал почтительный поклон, его пальцы нервно теребили гладкий подол куртки. В его глазах светилось тихое спасибо — и тревога, которая не отпускала. За стеклом лаборатории гудели приборы, и где-то в тени прятались ответы, ещё не решившиеся появиться.

***

На следующее утро лаборатория встретила Хосока резким запахом дезинфекции и тишиной, в которой ехидно шуршали приборы. Чонгук уже был там: стоял у массивного стеклянного окна наблюдения и молча разглядывал маленькую фигуру по ту сторону — Чимина, который снова чем-то увлечённо царапал страницы в потертом блокноте. Хосок подошёл и притих рядом. Через стекло мелькнуло отражение — его собственное лицо с усталыми глазами. — Это он? — сказал Хосок почти шёпотом. — Да, — коротко ответил Чонгук. — тот самый. Омега поднял голову, заметил новых людей и, будто услышав своё имя, встал, подошёл к перегородке и уткнулся лбом в холодный пластик. Его взгляд был безмятежен, но в нём проскальзывало что-то первобытное, как у животного, которое вдруг ощутило запах родни. Хосок приложил ладонь к стеклу, будто пытаясь соединиться с малышом по другую сторону. — Он… он так похож на неё, — голос Хосока дрогнул. В словах было и отчаяние, и странная надежда. Чонгук молча поднял взгляд, и в его глазах мелькнула тень. — Я нашёл Мари, — сказал он спустя паузу. — Она всё это время была в морге. Я приказал привезти её сюда. Дверь лаборатории скрипнула, и внутрь вкатили каталку с безжизненной женщиной, обёрнутой белой простынёй. Лицо Мари было бледным, как бумага, но вокруг губ и висков еще оставались остатки её прежней теплоты. Хосок с трудом сдерживал рыдания: его ладонь встретилась с холодной щекой, и пальцы дрожали. — Твоя жизнь не должна была так закончиться, — прошептал он, сжатие голоса разрывалось на вдохах. В этот момент сквозь тишину раздался резкий звук — когти по стеклу: Чимин начал яростно скребсти, пытаясь прорваться к Мари. Омега будто читал сигналы, каждая его мышца натягивалась, он дёргался и ныл, его интерес к приходу Мари был не просто наблюдением — это было знание, пусть и звериное. Чонгук сделал несколько быстрых шагов к клетке и с лёгким движением открыл замок. Чимин вырвался наружу, словно выпущенный зверёныш: не убегая, он ближе подпёрся к телу Мари. В этот момент изза его движения выглянула маленькая конечность — тонкая, не совсем человеческая, похожая на заострённую ножку. Видение её заставило Хосока замереть. Альфа инстинктивно потянулся, чтобы оттолкнуть омегу, но Чонгук мягко удержал его за руки: нельзя было мешать. Чимин с трудом сдерживал дрожь, его пальцы расцарапали ткань на груди Мари. Казалось, он не понимает, что делает: то ли пытается найти дыхание в этом безмолвном теле, то ли — неосознанно — высасывает остатки жизни. Когда ткань соскользнула, что-то внутри груди Мари заскользнуло и на мгновение показалось — тонкое, блестящее, как крошечная раковина. Омега коснулся её пальцем-ножкой, и в этот контакт словно прошёл ток. Девушка вдруг глубоко вздохнула, глаза распахнулись. Мир вокруг застонал и напрягся. Чимин отшатнулся, спрятав необычную ножку за спиной, и первым бросился к Чонгуку, залезая к нему на грудь, как ребёнок прячется в защиту. Хосок оторопело вскрикнул: — Мари!? Боже, Мари! Чонгук быстро загнал Чимина обратно в клетку и запер её. Хосок едва не опрокинул каталку, помогая женщине сесть; её дыхание было прерывистым, но живым. Первый взгляд Мари был ошарашенным: она обнаружила себя в ярком помещении, окружённую чужими лицами и, напротив, за стеклом — детское, почти звериное лицо. — Х…Хосок? — спросила она, голос ломался от слабости. — Кто это? — Не кричи, — резко велел Чонгук, но тон его был не безжалостен, а прагматичен. — Его зовут Чимин. Тот самый, которого ты родила, — сказал он, ровно и без эмоций. — Что? — Мари отшатнулась. — Он… он не похож на монстра. Из-за него я чуть не умерла! — страх и отвращение смешались в её голосе. — Он тебя и спас, — ответил Чонгук, делая шаг ближе. Его взгляд стал холоднее. — Если хочешь остаться здесь, не делай глупостей. Делай то, что тебе скажут. Мари осквернилась взглядом и заглянула на Чимина, который ответил на её презрение странной улыбкой: в нём не было обиды, было испытательное, игривое любопытство, как у зверёнка, впервые увидевшего отражение в воде. Чонгук, уставший до костей, не выдержал и вышел из лаборатории. В дверях застыл Лиам — он только что вошёл и застыл, увидев живую Мари. На его лице промелькнул шок, затем растерянность. — Простите, я забираю её, — сказал Хосок почти молитвенно, склонившись перед присутствующими. Он осторожно взял Мари за руку, помог ей встать и повёл к выходу. — Доктор, она вам не нужна. Исследуйте этого… чужеродного. Он — тот, кто вернул её. И, кажется, между ними нет ничего родного, — Хосок кивнул в сторону клетки, и в его голосе слышалась печаль и защита. С этими словами он исчез в коридоре, Мари уткнулась головой в его плечо, словно ища опору. Лиам остался стоять у открытой двери, ошарашенный. В лаборатории остался он и маленькая клетка, где Чимин сидел, опустив голову. Его глаза, когда на них упал свет, выразили не обиду и не страх, а тихое разочарование — в людях, которые боятся и не понимают того, что они не в силах понять. На сколе стекла остались отпечатки маленьких пальцев — знак того, что не всё измеримо привычными чувствами. И где-то в сердцах тех, кто стоял в этот день, зародилось новое — болезненное, но живое — понимание того, что жизнь и её границы можно нарушить, и что иногда чудо приходит в самых неожиданных и чуждых обличьях.

***

Чонгук сидел у окна и смотрел на ночной город, где фонари складывались в ровные ряды, а машины, как по команде, скользили по идеальным улицам. В свете неона его мысли уходили далеко за пределы стекла — в низы, куда не доходила роскошь: кварталы с потрескавшимися стенами, люди, вынужденные выбирать между грязной едой и болезнью, где лекарства — редкость, а судьбы ломаются без суда. Он видел воображаемую линию между двумя мирами: выше — сверкающие высотки, ниже — голод и отчаяние. И думал о тех, кого отправляли «за стену» — солдат, которых бросали на эксперимент и на корм неизвестным тварям; о тех, кто умирал не от пуль, а от забвения. Этот мир казался альфе построенным на лжи и грязных деньгах, и это знание жгло его изнутри. Чтобы заглушить думу, он отдал приказ: привести к нему омегу. Образ чужого, уязвимого лица не выходил из головы; сердце сжималось до боли. Он хотел вернуться к прежней легкости — но память о клинике, о месте, где часть его осталась навсегда, тянула назад. Казалось, что именно там, среди стен и стекла, его душа оставила частичку. Когда Сэон вошёл, воздух в комнате стал плотнее. Чонгук притянул его к себе не от желания обладать, а от нужды — нужды забыть и быть забытым. Поцелуй получился резким, скорее от отчаяния, и в нём было больше поиска, чем власти. Сэон просил нежности шёпотом, и в этот момент Чонгук понял, что не сможет обмануть свою собственную боль простой сменой прикосновений. Но в нём не было силы притвориться другим. В сердце жил образ Чимина — того, кто сидел в стеклянной клетке клиники и детской улыбкой смотрел на мир, будто всё ещё веря в невозможное. Его черные глаза казались глубже ночи, и запах, который тянулся за ним — запах дурманящих орхидей — не давал Чонгуку покоя. Чимин выглядел так, будто мог растопить любой лед, и именно этого тепла не хватало альфе. Он пытался заглушить воспоминание в объятиях чужого — обнимать, держать, искать забытьё в чужих руках. Омега под ним — напряжённый, тихо стонущий от растерянности — отвечал на прикосновения не столько телом, сколько ожиданием. Чонгук отдавал себе отчёт, что использует другого, но чувствовал, как память о Чимине опять и опять возвращалась, делая каждое касание горьким. Когда они замолчали, комната наполнилась тяжёлым дыханием. Омега коснулся Чона по щеке, и в этом жесте было больше понимания, чем в любых словах. Альфа положил голову на подушку и понял: забыть Чимина одним вечером нельзя. Можно лишь учиться жить с этой пустотой и иногда делить её с теми, кто рядом.

***

Аппаратура была растоптана и искромсана, корпуса приборов лежали на полу в виде нагромождений металла и пластиковых обломков. По лаборатории разбросаны были обугленные кабели, на столах — искривлённые панели, из которых всё ещё поднимался тонкий дым; в свете аварийных ламп круги сверкающих осколков стекла ложились холодными пятнами. Несколько лаборантов едва держась на ногах, корчились от боли: их руки и лица были исцарапаны, полосы крови остро контрастировали с белыми халатами. Казалось, что сама комната тяжело дышит после недавнего взрыва. Доктор Лиам, согнувшись под тяжестью усталости и адреналина, с усилием дополз до разбитого терминала и потянулся к телефону. Его пальцы дрожали; на губах застрял привкус металла. Взгляд скользнул к пустой камере в углу — там, где ещё недавно находился экспериментальный субъект, теперь зияла дыра, а пуленепробиваемое стекло разбилось на осколки. — Молодой господин… у нас чрезвычайная ситуация — произнёс он, ловя ритм дыхания, вытирая ладонью кровь с лица. Его голос трясся, но в нём слышалась сдерживаемая паника: пустота в камере означала, что кто‑то исчез, и это исчезновение было не просто провалом протокола — это была катастрофа.