Анатомия тишины

Женя сидел в кабинете, смотрел на потолок и курил. Он знал. Знал, что закрыть дело — пару бумаг, дело закроют, он самолетом обратно. В Москву. К тому же Козыреву, который тоже вернется в свой кабинет, в свою жизнь. И всё. Мост сожжён. Он знал, что мог бы звонить. Писать. Только зачем? Чтобы напомнить о себе? О том, как он сидел тут, в этом пыльном кабинете, и поливал её грязью, пытаясь оттолкнуть? Чтобы слышать в трубке её усталый, вежливый голос: «Алло, Боков?» Нет. Он уедет, а она останется. В своём начальском кресле, которое держалось на птичьих правах, под присмотром мерии. Будет тащить на себе этот воз — отдел, город, чужие судьбы. И забудет. Должна забыть. Как страшный сон. Может, перед отъездом заглянуть к Машке Ершовой? Она его и не запомнила толком, один раз видела. Да и он ее тоже, хотя с того визита ощутил, что тянет. Мог бы еще заглянуть, но боялся. Боялся, что не сможет уйти. Что в её глазах увидит то, от чего бежит всю жизнь — привязанность. Свою собственную любовь к детям утопил еще в самом начале работы в ментовке. Мешает сильно. Даже у Козырева сын есть. А он? 36 лет детей нет, а могли бы? А хотел бы? Боков детей любил, возможно и работал чтобы детей защитить. Но собственного наверное не хотел бы. Ответственность. Он и за свою жизнь ответственность нести не может, а тут за другую, маленькую, формирующуюся, глупую. Защитить, да. Но взять на себя пожизненный груз, нет. Да и не от кого. *** Эти несколько дней. Они не договаривались, но каждый вечер оказывались в отделе последними. И не расходились. В первую ночь Женя молча поставил между ними на старый диван заварочный чайник и две жестяные кружки. Во вторую — принёс пару бутербродов. В третью — уже сидели так близко, что плечи их соприкасались, и тепло передавалось через тонкую ткань рубашек. В ту ночь Женя заговорил. Не о деле. О себе. —Отец мой, — начал он, глядя в стену, — героем был. Орден за Афган. Вернулся — и спился. Не от страха, нет. От того, что тут его никто не ждал. Никто, кроме меня да бутылки. — Он сделал глоток остывшего чая. — А дед... тот вообще с войны не вернулся. Пропал без вести. Мать говорила, он был тихий. А я пошёл в менты... наверное, чтобы доказать, что я не тихий. Что я могу за себя постоять. Боков рассказывал долго. О первой поножовщине в подворотне, о первом задержании, о том, как чуть не задохнулся от слезного газа на учении. Голос его был ровным, без привычной хрипоты, почти монотонным. В нём была та правда, которую редко кому говорил. Надя слушала, поджав ноги на диване. Потом, когда он замолчал, она медленно, будто нехотя, опустила голову ему на плечо. Он не дрогнул. Только рука сама нашла её плечо и обхватила его — грубовато, по-мужски, но без лишнего давления. Так и сидели. Близко, но без панибратства. Он думал. Забудет. Она думала. Не забудет. И дело это не забудет. Из-за него не забудет. Хотя хотелось бы, как страшный сон. Хотелось бы взять ту девочку, Машу, и удочерить. Отдать ей всю ту нежность, что годами копилась за броней. Но не позволяли. Пока дело не закрыто. А ребёнок всё ещё был в больнице, одинокий, и она, как начальник отдела, не могла даже вырваться к ней — другие дела, срочные, неотложные, навалились как снежная лавина. Под утро Женя заснул первым. Сидя, откинув голову на спинку дивана, рука всё так же лежала на её плече. Райкина слушала его ровное дыхание. Осторожно, чтобы не разбудить, пристроилась рядом, положив голову ему на грудь. Он во сне обнял её крепче. Так их и застал утренний свет — спящими на старом диване, в позе, полной молчаливого доверия и той грустной нежности, которой не было места ни в протоколах, ни в одиноких жизнях. Женя проснулся от звука шагов в коридоре. Аккуратно высвободился, встал, налил ей в кружку свежего чая. Поставил на пол рядом с диваном. Надя тогда открыла глаза, увидела его, увидела чай, что-то во взгляде дрогнуло. Но она лишь кивнула. Женя вышел из кабинета, не оглядываясь. Он знал, что, возможно, это их последнее утро. И должен был сделать вид, что ничего не было. Ни ночных разговоров, ни тепла её головы на плече, ни этого странного чувства, что он, после многих лет, наконец-то нашёл место, где его никто не боится и не ждёт подвигов. А Надежда смотрела ему вслед, зная, что не забудет. И что дело, которое вот вот закроют, было самой большой ложью в её жизни. И что теперь ей предстоит жить с этой ложью одной. *** Вечер в кабинете был таким же, как и предыдущие, только ещё более тягучим. Дело лежало на столе — толстая, бесполезная папка, которую нельзя было закрыть, но и работать с ней было некуда. Ваня в больнице молчал. Все остальные улики упирались в него. Мысль о том, что он мог быть не просто жертвой, была чёрной, липкой точкой на периферии сознания, но никто не решался на ней сфокусироваться. Ни Надя, ни Женя, ни кто бы то ни было в отделе. Все надеялись, что он выкарабкается и пройдёт по делу как свидетель. Только свидетель. Надя писала отчёт по какому-то мелкому грабежу. Женя сидел напротив, разбирал патроны, чистил ствол своего табельного — делал что угодно, лишь бы не идти в пустую гостиничную комнату. Ему оставалось ждать пару бумажек, чтобы вернуться в Москву. И оставить всё это здесь. Он украдкой смотрел на Райкину. Она сосредоточенно хмурила брови, вжимаясь в стол. Он думал, что уедет, а она его забудет. Она продолжит сидеть в своём кабинете, тащить на себе этот воз чужих проблем. Забудет. Должна забыть. Боков знал Ваню всего пару недель, но это было время, сжатое до плотности алмаза. Они не были наставником и учеником. Они сразу стали друзьями. Настоящими. Теми, с кем можно молчать, курить на крыльце и понимать друг друга без слов. Мысль о том, что Ваня мог участвовать в тех ужасах, была для него не просто ошибкой. Она была предательством. Предательством той хрупкой веры в людей, что у него оставалась. — Документы по делу у тебя лежат? —нарушил тишину Женя, не поворачиваясь. — На второй полке, — ответила Надежда. — Жень... — она запнулась, подбирая слова. — Врачи сказали, через пару дней, возможно, снимут дренаж. Тогда он сможет... — Знаю, — резко перебил он. — Я звонил. Они снова замолчали. Оба думали об одном. О том, что Ваня — жертва. Только жертва. Иначе просто не могло быть. Внезапно на поясе у Надежды запищал пейджер. Она вздохнула, оторвалась от бумаг и посмотрела на экран. — Опять, — устало прошептала она. — Труп. Женя, не поднимая глаз от разобранного пистолета, хмыкнул. —Ну, поехали разгребать. Сидеть тут всё равно нечего. В его голосе не было ни тревоги, ни намёка на связь с их незакрытым делом. Курортный был полон криминала. Убийства — частой, будничной хуйнёй. Очередная пьяная разборка, бытовуха. Надя посмотрела на него, медленно вставая и накидывая пиджак. —А тебе-то туда что? — спросила она без упрёка, скорее с лёгкой усталой иронией. — Ты вроде как свободен. Женя щёлкнул затвором, собирая пистолет, и поднял на неё взгляд. —А хули я тут один сидеть буду? — он буркнул, вставая и натягивая куртку на плечи. — В номере телевизор хуже некуда, пиво дерьмовое. Лучше уж с тобой на труп посмотреть. Веселей. Уголок её губ дрогнул в подобии улыбки. Она не стала спорить. Просто кивнула к двери. — Только не начинай там с местными орать. Сегодня сил нет ни у кого. — Я тихий, как мышь, — хрипло пообещал Боков, следуя за ней по тёмному коридору. Никаких намёков на дурное предчувствие. Только рутина. Смертельная, серая рутина. Они шли к машине, думая об одном и том же — о Ване, о том, что он жертва. Только жертва. Мысль о том, что новое тело на может быть связано с их старым делом, даже не мелькнула. Было проще думать, что это просто очередное пятно крови на асфальте, которое нужно занести в протокол и забыть. *** Машина вырвалась за городскую черту, поглотила густая, почти осязаемая тьма полей. Милицейские мигалки впереди были единственными точками света в этом безмолвии. Они свернули с грунтовки и подъехали к группе машин на краю поля. Ветер гулял на просторе, принося с собой запах прелой травы и чего-то ещё… сладковатого и неприятного. Молодой оперативник, подбежавший к их машине, был бледен как полотно. —Там… — он сглотнул, не в силах подобрать слова. — Лучше вам… Холодный ветер ударил в лицо. Шли по мятой траве к тёмному силуэту, освещённому фарами и фонарями. Другие милиционеры стояли поодаль, отвернувшись или смотря в землю. Сначала это казалось абстрактной инсталляцией, чьей-то больной фантазией, воплощённой в жизнь. Посередине поляны, на простом деревянном стуле, сидела молодая девушка, брюнетка. Её силуэт вырисовывался тёмным полотном ночи. На шее — чёрный бант из похоронной ленты. Платье развевалось на ветру. Они подошли ближе, и детали проступили сквозь мрак, освещённые фонарями оперативников. Её руки были привязаны к спинке стула. А туловище... от ключиц до низа живота... было аккуратно, почти хирургически вскрыто. Кожа и мышцы рассечены и отогнуты, как полы пальто, обнажая рёберную клетку и внутренности. Рёбра были раздвинуты, образуя зияющую полость. И внутри, на месте грудной клетки и брюшной полости, горели десятки маленьких восковых свечей. Их жёлтые, мерцающие язычки плясали на ветру, отбрасывая безумные, прыгающие тени на бледную кожу, на тёмную траву, на лица оцепеневших оперативников. Воздух был пропитан сладковато-приторным запахом горящего воска, смешанным с металлическим душком крови и чем-то ещё — запахом палёного мяса и внутренностей. Надя застыла, дыхание перехватило. Она не издала ни звука, просто стояла, вглядываясь в это немыслимое зрелище, лицо стало маской оцепенения. Боков отреагировал быстрее. Резко, почти грубо, он схватил её за локоть и силой развернул от этой картины. —Всё, Надь. Хватит. Иди к машине. — Подожди… — её голос был слабым, отстранённым. Она попыталась заглянуть ему за плечо. — К машине пошли я сказал — голос прозвучал как хлопок, коротко и властно. Он не отпускал её локоть, продолжая отводить прочь, тело было напряжённым щитом. В грубом тоне не было злости. Была та же шоковая волна, что и у неё, вылившаяся в инстинктивный, животный порыв — убрать её отсюда. Убрать от этого кошмара. Сам он мог это вынести. Её — нет. Райкина не сопротивлялась. Позволила ему отвести себя к машине, ноги двигались механически. Боков подошёл к ближайшему оперативнику, лицо его было искажено гримасой ярости и отвращения. —Кто нашёл? Документы есть? Быстро, блять! Женя ещё не думал о маньяке. Не достраивал связи. Его мозг был занят одним — шоком. И необходимостью действовать. Любым действием, чтобы не смотреть на эти свечи, пляшущие в чёрной дыре под рёбрами. Чтобы не думать о том, что это могло быть. Пока — просто труп. Чудовищный, нечеловеческий, но просто труп. И его работа — делать вид, что так и есть. Боков сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь выдавить из лёгких сладковато-прогорклый запах горящей плоти. Он подошёл к группе оперативников, которые курили, отвернувшись от зловещего свечения. — Кто нашёл? — его голос прозвучал хрипло, но уже собранно. — Местные, — один из них, постарше, мотнул головой в сторону двух бледных парней в телогрейках. — Ехали с рыбалки. Фары высветили. — Документы? —Ничего. Ни сумочки, ни одежды рядом. Только она. И стул. Боков кивнул, подошёл ближе, но не к самому телу, а к краю освещённого круга. Он зажёг фонарь, направил луч на землю. Трава была помята, но никаких явных следов, ни колёс, ни отпечатков. Блять. Ветер и дожди всё скрыли. — Обнесите оцепление шире! — скомандовал он. — Искать всё: окурки, мусор, любую хуйню! И где этот стул, блять, взял? Пока оперативники разбегались, он стоял спиной к тому, что сидело на стуле, и курил, затягиваясь так, будто хотел выжечь дымом тот образ, что врезался в сетчатку. Боков не был чувствительным. Видал всякое. Но это... это было за гранью. Тут даже он ахуел. И Женя был почти благодарен, что успел оттащить Надю. Пусть даже грубо. Райкина подошла, не глядя в сторону стула. — Ветер сильный, — сказала она тихо, голос её был ровным, но с напряжённой сталью внутри. — Свечи должны были потухнуть. Значит, он недавно. Очень недавно. Может, час назад. Может, меньше. Боков кивнул, протягивая ей пачку сигарет. Она молча отказала. — Надь, это пиздец, — буркнул он, снова хватая её за локоть, будто боясь, что она снова посмотрит туда. Женя повернулся к Надя, заслоняя от ветра, и продолжал говорить, быстро, почти торопливо, чтобы заглушить собственные мысли. — Надь, надо дождаться заключения криминалистов. Подозрения у меня что это либо подражатель, либо наш. Только не понимаю я тогда этой клоунады. Ебаное шапито нахуй. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость и отвращение. — Если это он... — Боков замолчал, его взгляд стал тяжёлым. — Если это наш, то это полный пиздец. Значит, мы нихуя не сделали. Никого не спасли. И он... он стал ещё гаже. Ещё изощрённее. Новые жертвы, новые сломанные судьбы... а мы тут как идиоты бумажки перекладываем. Он не смотрел на неё, уставившись куда-то в темноту за её спиной. В голосе, помимо ужаса, слышалась горечь и чувство собственного бессилия. — Но пока ничего не ясно, — резко закончил он, будто отгоняя мрачные мысли. — Может, просто уебак какой-то, наслушался страшилок и решил повторить. Надя молчала, глядя на его напряжённое лицо. Понимала, что он говорит это больше для себя, чтобы не сломаться. Чтобы не признавать, что кошмар, который они, казалось, уже остановили, вернулся в новом, ещё более чудовищном обличье.