Анатомия тишины

Он ждал ее у выхода, прислонившись к стене, докуривая последнюю. Когда Надя вышла, лицо было размытым, но в глазах появилась какая-то новая, тихая ясность. — Провожу, — бросил он, отталкиваясь от стены. Они молча дошли до машины. Дорогу до ее дома проехали в тишине, не тягостной, а уставшей. Боков заглушил двигатель у знакомого подъезда. — Ложись спать, — сказал он, глядя вперед на темные окна. — Сразу. — А ты? — спросила она, уже положив руку на дверцу. — В гостиницу. Приму душ, посплю часов пять. Завтра снова засядем. Райкина кивнула, понимая, что это не предложение, а констатация их обшей реальности. — Ладно, спокойной ночи. — Спокойной.

***

На следующий день кабинет встретил тем же хаосом, что и покидал вчера. Разбросанные бумаги так и лежали на полу, отпечаток кулака Бокова на шкафу смотрелся как мрачный артефакт. Он вошел первым, пропахший ветром и сыростью. Бросил, тяжело уселся за стол, заваленный папками и исписанными бланками. Через пять минут вошла Надя. Лица не выспавшиеся, глаза припухшие. Она молча прошла на свое место, отодвинув стопку уголовных дел. Ритуал совершался без слов. Женя встал, подошел к чайнику-кипятильнику, воткнутому в розетку с вырванным из стены «переносом», налил воды из канистры, щелкнул выключателем. Пока спираль краснела, издавая слабый шелест, стоял у окна, глядя на серое небо. Она сидела, уставившись в стол, безучастно перебирая уголки бумаг в поисках несуществующей зацепки. Разлил заварку по двум кружкам с облупившейся эмалью. Поставил одну перед ней. Чай был крепким, горьким, как и весь день. Не смотрели друг на друга. Тишина в кабинете была густой, липкой, ее нарушал только навязчивый скрип шагов в коридоре и гулкая капель с подоконника. Казалось, эти звуки отдавались в висках, усиливая пульсирующую головную боль, которая была у обоих. Ничего нового. Ни одной зацепки. Тот же тупик. Тот же чай. То же молчание, в котором висели все вчерашние, не прощенные слова. Боков отодвинул от себя папку. Она с глухим стуком съехала на пол, похуй. Он поднялся, прошел к старому продавленному дивану у стены и плюхся на него лицом к потолку. Пружины жалобно взвизгнули. — Четыре часа, — хрипло констатировал он, закинув руки за голову. — Скоро темнеть начнет. А мы нихера. Надя сидела за столом, все так же глядя в одну точку. Минуту, другую. —У этого дивана ножка подломилась, — вдруг сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. —Ага, — отозвался Боков, не шевелясь. — Как и у всего здесь. И у нас, похоже, тоже. Он повернул голову, глядя на ее спину. —Ты когда-нибудь видела, чтобы вот так, просто так, человека стирали? Чтобы не просто убили, а вот... как Антона. Чтобы от него ничего не осталось, даже в бумагах. Надя медленно покачала головой. —Нет. Только в плохих детективах. А в жизни... В жизни так не бывает. Значит, кто-то очень постарался. — Или очень боится, — пробормотал Боков, возвращая взгляд на потолок. — Или очень умный. Черт знает что хуже. Боков потупил, прислушиваясь к скрипу шагов за дверью. —У меня дома, в Москве кран течет. На кухне. Все собраться не мог чтобы сделать. Капает, блять, ночь напролет. А собака с ума сходит. Прикинь, ночь, кран капает, а собака на это кран лает. — У меня тоже, — тихо откликнулась Надя. — Только в ванной. Саша все бесилась на него. Странный, бытовой параллельный мир существовал где-то там, за стенами этого кабинета. — Эта девушка... в платье, — снова начала Надя. — У нее, помнишь, на правой руке... царапина была. Неглубокая. Совсем свежая. Как будто... кошка оцарапала. Боков закрыл глаза. —Или гвоздь зацепила. Или... отбивалась. Черт его знает. Могло быть и за неделю до смерти. — Я знаю. Но я все думаю об этой царапине. О чем-то простом, бытовом, что случилось с ней прямо перед... этим. Могла же она просто идти по улице, споткнуться, рукой об стену схватиться... — А мог ее тот ублюдок царапнуть, для смеха, — мрачно закончил Боков. — Прежде чем все остальное сделать. Он перевернулся на бок, смотря на нее. —Ты так и будешь там сидеть? Спина отвалится. Здесь, — он похлопал ладонью по сиденью рядом с собой, — не так убито. Надя вздохнула, словно сдаваясь. Медленно поднялась и, как была в пиджаке и юбке, легла рядом с ним на диван, спиной к нему, лицом к стене. Диван агонизирующе скрипнул, приняв второй вес. Лежали молча, слушая, как за окном свет постепенно начинает уходить из неба, наполняя комнату сизыми сумерками. — Завтра, наверное, дождь будет, — сказала Надя в стену. —Уже идет, — ответил Боков, глядя в потолок. — Мелкий. Ты не слышишь? Правда, о стекло чуть слышно барабанили редкие капли. —Значит, все следы на том поле окончательно смоет. Если там что-то и было. — Может, позвонить в Москву еще раз? В экспертный... — голос ее звучал уже без веры. — Можно позвонить, — равнодушно сказал Боков. — Они спросят номер нашего дела, фамилии... А у нас что? Призрак Антона и девушка-невидимка. Посмеются и бросят трубку. Он повернулся, уткнувшись лицом в ее спину, в грубую ткань пиджака. —Пахнешь больницей до сих пор. И чем-то... детским. — А ты табаком и отчаяньем, — ответила она, не отодвигаясь. Он хрипло усмехнулся ей в спину. —Ну хоть не один воняю. Сумерки сгущались, превращаясь в ранние осенние сумерки. Они лежали в темноте на одном диване, два острова в море безысходности, и их молчание было громче любых ссор. Боков лежал на спине, уставившись в потолок, который в сумерках казался бесконечно далеким и пустым. — Ненавижу эту осень, — хрипло проговорил он, ломая затянувшееся молчание. — Не мороз, не снег, а эта... слякоть. В костях впитывается. Как сырость в разваленном подвале. Надя молчала, прислушиваясь к его голосу, идущему где-то сзади. — Лето хоть жарко, а сухо. Можно на речку махнуть. Вода теплая... — он замолчал, будто поймав себя на чем-то. — Хотя... нет, хуйня это все. Отпуск я летом никогда не беру. Тень Надиной спины, обращенной к нему, чуть дрогнула. —А я лето ненавижу, — тихо и четко сказала она в стену. Боков перевернулся на бок, опершись на локоть, пытаясь разглядеть ее лицо, но видел только затылок и линию плеча. —Серьезно? А чего? — Жара. Духота. Туристы... Курортный превращается в ад. Грязь, пьяные крики... — она говорила ровно, без интонации. — И всё самое плохое... всегда летом случалось. Женя не перебивал, слушая. В ее голосе была не привычная ему ярость, а холодная, выверенная горечь. — Всех... кого хоронила. Всех близких. Это всегда было летом. В самую жару. Когда солнце слепит. — Надя оборвала, не договорив. — С тех пор не выношу. Боков медленно опустился обратно, лег рядом, спины почти соприкасались. —Бля... — тихо выдохнул он. — А я думал, я один такой ебанутый. Мне просто в июле... одно дело досталось, давно еще. Жаркое было. После этого — всё. Летом только работаю. Как часы. Чтобы голова была занята. Он помолчал, а потом добавил, уже беззлобно, с каким-то странным пониманием. —Значит, оба мы, выходит, летние инвалиды. Осенью с ума сходим от слякоти, а летом... летом просто с ума сходим. Надя не ответила. Но в тишине, наступившей между ними, было больше общего, чем в любом их предыдущем разговоре. Двое людей, ненавидящих солнце, запертых в комнате, где медленно, но верно наступала ночь. Боков лежал, глядя прямо, лицо в сумерках было похоже на высеченное из камня. — А вот возьми статью за покушение, — внезапно начал он, голос его прозвучал глухо в наступающей темноте. — Объясни мне, как дурак дураку, в чем логика? Человек взял ствол, прицелился, палец на курок положил. Он всё уже сделал. Всё, что от него зависело. Он решил. А потом — бац! — осечка. Или прохожий крикнул. Или просто рука дрогнула. Случайность. Фарт. И этот урод получает срок меньше. Единственное, что его спасло — слепая удача. Где тут справедливость? Надя слушала, не шевелясь. В Жениных словах была та самая ядреная смесь цинизма и усталой логики, которую она за годы работы впитала в себя. — Закон не про справедливость, Жень, — тихо ответила она. — Он про систему. Про возможность всё разложить по полочкам, пришить статью и закрыть дело. Покушение — это незавершенное действие. Для системы это менее тяжко, чем завершенное. Логика есть. Холодная, казенная, но есть. — Бред собачий, — с силой выдохнул он, будто сплевывая. — Получается, закон смотрит не за намерение, не за желание убить, а за блядский результат. За неудачу. Выходит, если ты урод, но везучий урод — тебе легче отделаться. А если бы тот, кому в живот ножом тыкнули, был чуть крепче или «скорая» чуть быстрее приехала — и всё, ты уже не убийца. Ты «всего лишь» нанес тяжкие. И сидишь меньше. Это пиздец. — А как иначе? — она повернулась на спину, и в полумгле их взгляды встретились. — Мы не можем судить за мысли. Только за поступки. А в поступке важен итог. Да, это несправедливо. Мир несправедлив. Закон — просто жалкая попытка этот мир хоть как-то упорядочить. Кривое зеркало, в котором всё равно виден уродливый оригинал. Он хрипло рассмеялся. —Ну хоть в этом мы сошлись. Мир — говно. — Он помолчал. — А знаешь, что самое поганое? Что эта самая «удача» того ублюдка, что стрелял и промахнулся, ложится потом на нас. Мы должны раскрыть «всего лишь» покушение. А ресурсов — вполовину меньше. Потому что для системы это дело второсортное. Не убийство. Не громкое. — Зато если убийство не раскроешь — спрос строже, — безразличным тоном заметила Надя. — Всё в этом мире — игра в цифры и отчетности. И мы в ней просто шестеренки. Снова замолчали. Сумерки сгустились почти в ночь. В кабинете было тихо, только дыхание нарушало тишину. Две шестеренки, застрявшие в сломанном механизме, который назывался Правосудие. — А вот ещё, Надь... Возьми двойку по статьям. Сидит человек за кражу, потом за грабёж. Отсидел своё. Вышел. А ему — ни работы, ни жилья. Паспорт с печатью, как клеймо. И он снова за старое. Система-то его обратно в клетку загоняет. Где логика? Наказали? Наказали. А исправили? Хрен там. Надя тихо вздохнула, переплетая пальцы на груди. —Закон не обязан исправлять. Его задача — изолировать угрозу. Обезопасить общество. —От нищего? — резко парировал Боков. — От того, кого это же общество на дно толкнуло? Мы что, как дворники, просто метём мусор с тротуара в сточную канаву? А потом удивляемся, что она засоряется. — А что предлагаешь? — в её голосе прозвучала усталая усмешка. — Санатории для преступников строить? Профилактика — это сказки для отчётов. В реальности — только реагирование. Когда уже поздно. — Не санатории! — он с силой провёл рукой по лицу. — Ну блять, ну хотя бы не ставить крест. Дать шанс зацепиться. А мы... мы эту дверь захлопываем. И удивляемся, что они её потом с петель срывают. В темноте стало слышно, как за окном усилился дождь. Словно природа вторила их мрачному диалогу. — Самое поганое, — продолжил Боков уже тише, — что закон — он для своих. Для тех, у кого есть деньги на адвоката, на взятку, на нужную справку. Для остальных — он дубина. Один за решёткой сгниёт за кошелёк, который подобрал. А другой... другой дом себе в Куршавеле отгрохал на украденные миллионы, и хоть бы хны. И мы это видим каждый день. И ничего не можем сделать. — Можем, — холодно возразила Надя. — Составлять протоколы. Собирать доказательства. Передавать в суд. А там... там уже не наша юрисдикция. Мы — винтики, Женя. Винтики в машине, которую не контролируем. — И с этим как жить? — его вопрос прозвучал почти по-детски, обнажая ту усталую боль, что копилась годами. — Каждый день видеть эту... системуную ложь. Притворяться, что верим в это фанерное правосудие. — А ты разве верил когда-нибудь? — спросила она, поворачиваясь к нему лицом. В полумраке его черты были размыты, но чувствовала на себе его взгляд. Он долго молчал. —Нет, — наконец выдохнул он. — С самого начала не верил. Надеялся, что хоть какую-то часть дерьма можно остановить. А теперь понимаю... мы просто отгребаем его с одного угла на другой. И пахнем от этого одинаково. Надя лежала с открытыми глазами, и вдруг её голос, ровный и холодный, снова нарушил тишину. —А знаешь, что ещё циничнее? — спросила она, не глядя на него. — Условно-досрочное. Женя фыркнул. —А что с ним? Сидит человек, типа встал на путь исправления, отсидел две трети — и на свободу. Вроде логично. — Логично? — она резко повернулась на бок, и в полумраке её глаза сверкали ледяным огнём. — Это — самый большой фасад в нашей системе. Он создаёт видимость гуманизма. А на деле... На деле он наказывает не преступление, а неумение или нежелание играть по правилам. Он приподнялся на локте, заинтересованно глядя на её профиль. —Объясни. — Один сидит. Молчит. Не жалуется, не связывается ни с кем, работу в колонии выполняет. Но характер — колючий. Начальству не нравится. Не ходит у них на поводу. И ему в УДО отказывают. «Не встал на путь исправления, не проявил раскаяния». А другой — настоящий зверь. Но умеет улыбаться, бумажки нужные подписать, в художественной самодеятельности попеть. И его — на волю отправляют. Гуманизм. Система поощряет не исправление, а лицемерие. Самых гибких и подлых. А тех, кто не научился притворяться, ломает до конца. Боков медленно свистнул. —Блин... Никогда так не думал. Мы же сами, когда характеристики с мест отсидки запрашиваем, смотрим на эти дурацкие формулировки: «активно участвует в жизни колонии». А что за этой активностью стоит — никому не интересно. — Именно, — Надя снова уставилась в потолок, и голос её стал безжизненным. — Получается, закон не просто несправедлив. Он воспитывает и поощряет цинизм. Идеальный гражданин с точки зрения системы — не тот, кто честен, а тот, кто лучше играет в её игру. В тюрьме, на воле — неважно. — И мы, выходит, часть этой игры, — мрачно заключил Боков. — Мы этих «активных» потом на воле ловим, когда они снова режут и насилуют. Круг замкнулся. Сизиф, блять, отдыхает. Он плюхнулся на спину, и диван снова жалобно заскрипел, словно разделяя их общую тяжесть. За окном ночь окончательно вступила в свои права, и в тёмном кабинете их двое снова остались наедине с горькой правдой о системе, в которой они были всего лишь винтиками, обречёнными перемалывать себе подобных.

***

Комната утопала в густых ночных сумерках, которые отступали лишь под слабым светом настольной лампы. Женя полусидел на диване, прислонившись к стене. Надя устроилась рядом, почти лежа, спина искала и нашла опору в его боку. Она сбросила сапоги, поджала ноги, а голова, уставшая за все время, сама нашла себе место, опустившись ему на плечо. Висок прижался к мягкой шерсти свитера, Надежда закрыла глаза, слушая ровное дыхание Боковс. Женя не шевелился, давая ей привыкнуть, давая ей почувствовать себя в безопасности. Потом рука медленно, давая ей время отстраниться, легла Наде на плечо. Ладонь была широкой и тяжелой, это давление было не сковывающим, а оберегающим — как щит. Надя вздохнула глубже, вздох облегчения, капитуляции. Позволила всей тяжести своего тела, всей усталости довериться опоре. Женя чувствовал, как мышцы наконец полностью расслабились под его рукой. Захотелось запечатлеть этот миг, поставить точку в разговоре. Он наклонился, губы коснулись не ее виска или щеки, а того места, где основание шеи встречалось с плечом — уязвимого, защищенного сейчас только воротником рубашки и тенью. Теплое, сухое, невероятно бережное прикосновение губами к ткани и коже под ней. В нем была такая нежность и такая уверенность, что внутри все сжалось от щемящего предчувствия чего-то настоящего, чего-то, что только начинается и чего не нужно торопить. Она не открыла глаз, только губы ее тронула чуть заметная улыбка. И в эту самую секунду, когда тишина стала осязаемой, на столе один за другим, как выстрелы, застриготали пейджеры, разрывая хрупкий покой на тысячи острых осколков. Ночь, едва успевшая начаться, уже вновь звала в бой. Его взгляд, еще секунду назад мягкий и расфокусированный, резко метнулся в сторону стола, где два пластиковых корпуса выплясывали на деревянной столешнице, вибрируя от пронзительного, монотонного стрекотания. Это был звук, который врезался в мозг, как раскаленный гвоздь. Все то спокойствие, что секунду назад наполняло, вытекло в одно мгновение. Женя резко, почти отдернул руку с ее плеча, словно обжегшись. Его тело напряглось, превратившись из расслабленной опоры в сжатую пружину. — Сука, — прошипел он сквозь зубы, тихо, но с такой концентрацией ненависти, что слово прозвучало как выстрел. — Опять. Блять, ну ни одного спокойного вечера! Ни одной, блять, нормальной минуты! Он не смотрел на Надю, взгляд был пригвожден к мигающим экранчикам пейджеров, как к глазам врага. Челюсти сжались так, что выступили бугры на скулах. Он провел рукой по лицу, сдирая с себя остатки того умиротворения, в котором они только что купались, отбрасывая его как ненужную одежду. А Надя… Надя не шевельнулась. Она просто медленно, с невероятной, копотливой усталостью, подняла свою руку и потерла лицо ладонью. Долгим, растирающим движением, будто пытаясь стереть с кожи не просто усталость, а саму эту неизбежность. Под ее пальцами скользили шелк рубашки и холодная кожа висков. Она не вздрогнула от его резкости, не испугалась его вспышки. Она лишь глубже ушла в себя, в ту глухую усталость, которая была единственной возможной реакцией на этот привычный хаос. Райкина не произнесла ни слова. Просто опустила руку и открыла глаза, глядя в потолок пустым, потухшим взглядом. Плечо, где секунду назад лежала его ладонь, теперь чувствовало прохладу воздуха. Их хрупкий ковчег дал течь, и ледяная вода реальности хлынула внутрь.

***

На месте, в глубине Лесопарка, за лентой оцепления, мигали синие огни. Оперативники стояли кучками, их лица под капюшонами были бледными и напряженными. Увидев их, старший группы, мрачно махнул рукой вглубь поляны. — Готовьтесь, ребят… Тут такое… — он сглотнул, не в силах подобрать слова. Они шагнули за его спину, и картина открылась. Тело молодой блондинки было… интегрировано в дерево. Огромный, старый дуб. Ее руки, бледные и хрупкие на фоне темной коры, были неестественно вытянуты вдоль мощных ветвей, как будто она пыталась их обнять. Пальцы были аккуратно, почти нежно, переплетены с мелкими веточками, создавая иллюзию срастания. Голова была запрокинута, и с открытых глаз стекали дождевые капли, словно слезы. Но самое ужасное было внизу. Ее торс, от диафрагмы до таза, был аккуратно вскрыт. И вместо внутренностей, в образовавшейся полости, убийца разместил… гнездо. Идеально свитое гнездо из тонких прутиков, мха и птичьих перьев. Внутри него лежало несколько небольших, крапчатых яиц. Композиция была выверена с болезненной тщательностью: тело становилось частью дерева, дерево — частью тела, а пустота внутри жертвы заполнялась новой, чужой жизнью. Воздух был пропитан запахом мокрой листвы, коры и сладковато-приторным, знакомым по прошлому разу, запахом крови. На шее девушки, контрастируя с жуткой идиллией сцены, был туго завязан черный бант из траурной ленты. Женя застыл на месте, лицо не выражало ничего, кроме ледяной концентрации. Он сканировал детали, отключая эмоции. Надя, сделала шаг вперед, ее взгляд упал на левую руку жертвы, свисавшую с ветки. На внутренней стороне запястья был аккуратно вырезан тот самый знакомый им символ. Дождь не утихал, превращая землю под ногами в вязкую, чавкающую грязь. Оперативники двигались медленно, уставшие и сосредоточенные, их фигуры расплывались в мокрой темноте. Надя стояла, вглядываясь в жуткую композицию, встроенную в дерево. Шок уже отступил, уступив место леденящему, методичному анализу. Она сравнивала детали с предыдущими делами, ища сходства и различия, пытаясь войти в голову того, кто это сделал. Женя стоял рядом, но не смотрел на дерево. Он смотрел на нее. Видел, как капли дождя стекают по бледной щеке, как она, не моргнув, впитывает каждую ужасающую деталь. Внутри у него все сжималось в тугой, болезненный узел. Внезапно один из оперативников, склонившийся у корней дерева, поднял руку, привлекая внимание. Он в защитных перчатках аккуратно, пинцетом, извлек из грязи предмет. Маленький, изящный ключ. Он был новым, начищенным, неестественная чистота кричаще контрастировала с грязью и разложением вокруг. Надя замерла, взгляд прилип к ключу. Мозг, настроенный на поиск несоответствий, мгновенно выдал вердикт: Подкинули. Ловушка. По спине пробежал холодок не от ужаса, а от холодного осознания игры, в которую с ними играют. Именно в этот момент рука Жени грубо схватила ее выше локтя. Хватка была твердой, почти болезненной. — Всё. Пошли, я сказал. Он не смотрел на нее, взгляд был устремлен куда-то в сторону машин, его голос не оставлял пространства для дискуссии. Он просто начал разворачивать ее и вести за собой. Но Надя резко вырвала руку. Движение было резким, полным внезапной силы. Она отшатнулась, глаза, в которых всего секунду назад был лишь анализ, вспыхнули холодным, обжигающим гневом. — А что ты еще сказал? Тишина, повисшая после вопроса, была гуще дождя. Они стояли друг напротив друга, два силуэта в промокшей до ниток одежде, разделенные не только пространством, но и внезапно выросшей между ними стеной. Он пытался защитить то, что считал своим — ее покой. Она видела в этом покое предательство по отношению к жертве, к работе, к самой себе. Ключ, тем временем, уже лежал в прозрачном пакете с доказательствами — идеальная ложная цель, первая фигура в расставленной для них ловушке. И первой жертвой этой ловушки едва не стало что-то хрупкое и едва начавшееся между ними. Глаза Жени, до этого полшие яростного желания уберечь, сузились. Ее сопротивление ошпарило, как кипяток, и боль мгновенно превратилась в гнев. — Я сказал, что тут нечего смотреть! — его голос прорвался сквозь шум дождя, резкий и медный. — Ты что, не видишь? Он играет! И ты играешь с ним, вставляя себя в его больные фантазии! Ты думаешь, что анализируешь, а просто стоишь и пялишься на это! — А ты что делаешь? — отрезала Надя, слова, казалось, замерзали в воздухе. — Ты пытаешься сделать вид, что меня здесь нет? Что это не моя работа? Или тебе удобнее думать, что я не выдержу, и ты сможешь вести это дело один, герой?! — Он хочет нашего внимания, Женя! И я ему его даю! Чтобы поймать! А ты хочешь, чтобы я просто отвернулась и убежала? Извини, не дождешься. — Это не про работу! — он почти кричал сейчас, его дыхание сбилось. — Это про тебя! Понимаешь? Я смотрю на тебя, а не на него! В его голосе прорвалась та самая, тщательно скрываемая боль, и на секунду Надя дрогнула. Но тут же снова ощетинилась. — И что я вижу? Коллегу, который не справляется? Так и скажи. — Я вижу... — он запнулся, с силой выдохнув. Сказать это вслух здесь, среди этой грязи и смерти, было кощунством. — Блять. Ладно, забудь. Он отвернулся, сжав кулаки. Надя продолжила смотреть на него, грудь высоко вздымалась от гнева и обиды. Дождь лил на них, смывая границы между личным и профессиональным, смешивая все в один сплошной, неуютный ком. — Я не забуду, — тихо, но четко сказала она. — И не уйду. Пока работа не будет сделана. Если мешаешь — уйди сам. Она развернулась и пошла обратно к дереву, к оперативникам, к лежащему в пакете ключу-ловушке. Конфликт не был исчерпан. Он только что был обозначен, как тот самый знак на запястье жертвы, — болезненный, шрамирующий и меняющий ландшафт.

***

У дерева они перекинулись парой сухих, рабочих фраз, отточенных временем совместной работы. Без колкостей, без выпадов. Просто констатация фактов. — Ключ отправь на экспертизу. Стандартный набор: отпечатки, частицы, — сказал Женя, глядя куда-то мимо Нади. —Уже составили список пропавших. Начинаем опросы по утру, — так же отстранённо ответила она. В машине царила оглушительная тишина, прерываемая лишь шумом мотора и дворников. Оба смотрели в свои окна, на потоки воды, смывавшие с города следы этой ночи. Никаких разговоров. Никаких взглядов.

***

Дверь кабинета с треском вдавилась в стену, не выдержав его толчка. Женя, не сдерживаясь, пнул металлическую тумбочку, та с грохотом отлетела, разбросав бумаги. —Сука! Водит нас за нос, как последних лохов! А Ваня в больнице, а мы тут... мы тут ничего не можем, блять! Он с силой швырнул стопку папок со стола. Белые листы закружились в воздухе, как снег. —А ты! — он обернулся к Наде, его глаза полыхали. — Ты смотришь на это всё, как будто лекцию слушаешь! Ходишь вокруг, рассматриваешь, а он, может, уже следующую ищет! Надя стояла, скрестив руки. Её спокойствие казалось сверхъестественным на фоне его урагана. —Если ты имеешь в виду, что я не бью мебель, как обезьяна в зоопарке, то да. Я смотрю. И думаю. Это и есть работа. — Работа? — он искажённо усмехнулся. — Это похоже на работу... которая не понимает, в какой игре участвует! Она не моргнув глазом, парировала, переводя его намёки в прямой текст. —То есть, дура — это я, потому что не ломаю казённое имущество? Потому что пытаюсь понять, а не кричать? Интересная логика. А долбоёб — это, выходит, тот, кто носится по кабинету и пинает тумбочки, которые десяток лет стояли нетронутыми? — Оно и видно! — прошипел Боков, указывая на пыльные полки. — По количеству пыли видно, что годами тут ничего не решалось! — А эту пыль, — её голос стал острым, как бритва, — ты ежедневно столбом поднимаешь, с тех пор как вошёл в этот кабинет. Только толку от твоих танцев с бубном — ноль. Женино лицо исказилось. Он шагнул вперёд, но не для того, чтобы ударить. Чтобы напугать. Чтобы заставить её, наконец, испугаться. —А ты вообще понимаешь, что он может с тобой сделать? — его голос стал низким и неестественно спокойным. — Представь, что это я. Не он, а я. Вот прямо сейчас. Что я могу с тобой сделать, а? Могу избить. Могу изнасиловать. Могу убить и выпотрошить, как ту блондинку в лесу. Легко. Просто. Понимаешь? Он ждал, когда она дрогнет. Но Надя не дрогнула. Она смотрела на него с холодным, невыносимым вниманием. — А ты бы смог? Боков замер. Словно его поймали на чём-то постыдном. Его дыхание перехватило, ярость на мгновение сменилась пустотой. Но тут же, пытаясь вернуть себе инициативу, он снова взорвался, говоря быстро, грубо, пытаясь затопить этот вопрос новым шквалом. —Да что ты вообще понимаешь! Ты думаешь, твои умный вид... Но Надя не дала ему договорить. Она сделала шаг вперёд, голос прозвучал чётко и негромко, перебивая его поток слов, заставляя слушать. — А ты бы смог? И в этот раз вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неотразимый. Женя не находил ответа. Он мог ломать мебель, мог кричать, но не мог ответить на эти четыре слова. Он не мог ответить. Потому что ответ был очевиден. — Что молчишь? — её голос был тихим и безжалостным. — Ты бы смог? Женя опустил голову, ярость окончательно схлынула, оставив после себя лишь горький осадок и усталость. — Нет, Надя. Я не смог бы. Ни убить, ни изнасиловать, ни... распотрошить. Он сделал шаг к ней, руки беспомощно повисли в воздухе. — Прости. Я... я просто с ума схожу. Это дрянь была. Он попытался её обнять. Прижать к себе, чтобы хоть так, через тактильность, показать — он не тот, кем только что притворялся. Он её, а не враг. Но в тот момент, когда руки коснулись её спины, Надя резко, с неожиданной силой, вырвалась. Её лицо исказилось не гневом, а холодным, презрительным уже к сожалению знакомым, омерзением. И прежде чем он успел отреагировать, она с силой толкнула его в грудь, отбрасывая от себя. Удар был точным и болезненным, не чтобы покалечить, а чтобы установить дистанцию. Окончательную. — Иди к чёрту со своими извинениями, Боков. Ты секунду назад примерял на себя шкуру маньяка и думаешь, что «прости» всё смоет? — голос дребезжал от хладнокровной ярости. — Фу блять. Он остался стоять посреди хлама и развороченных тумбочек. Словно в вакууме. Гул в ушах заглушал тиканье часов. Надя не хлопнула дверью. Она закрыла ее с тихим, но окончательным щелчком, который прозвучал громче любого крика. Ее шаги за дверью быстро затихли в коридоре.