Анатомия тишины

С той ночи в Курортном начался сущий ад. Границы города перекрыли наглухо, КПП на выездах, блокпосты на просёлках. Подняли на уши всех, от участковых до архивных крыс. Выходные отменили, смены стали круглосуточными. Мэрия рвала и метала, требуя немедленных результатов, но милиция города уже забила хер на все нормы и циркуляры. Это была уже не работа — это была личная война. Брали всех, кто хоть краем касался дела или вел себя агрессивно. Брали — это мягко сказано. В кабинетах стоял звонкий, влажный звук ударов, слышался сдавленный хрип. Принимали и физическое насилие, как данность. Весь сброд города сначала принял это за новую эру, думая, что власть сломали. Но очень быстро милиция своей слепой, отчаянной жестокостью их обломала. Ломали рёбра, выбивали показания, не разбирая правых и виноватых. Хаос породил хаос. А на третий день приехала та самая московская бригада. Трое в слишком чистых пальто, с замками чемоданами и пустыми глазами. Спасибо хоть Козырева среди них не было. Им параллельно передали дело, с устным указанием из края: Немедленно решить вопрос. Смотрели на местных, как на говно, а те в ответ молча косились на их начищенные туфли. И уже на следующий день после убийства дело прогремело в газетах. Комично и горько: впервые Курортный попал в центральную прессу не благодаря лазурным пляжам, а из-за убийства начальника милиции. Чёрно-белая фотография Нади, смотрела с пожелтевших страниц, а кривые буквы кричали о БЕСПРЕДЕЛЕ В КУРОРТНОМ. Город захлебнулся этим адом. А выхода из него не виднелось. Первые сутки Женя пытался. Он честно пытался не бухать. Решил, рюмка. Одна. Только чтобы тряску в руках унять и эту черную дыру внутри немного, на донышко, залить. Чтобы можно было дышать, не чувствуя каждый раз вкус копоти и крови на языке. Маша не отходила от него ни на шаг. Она уже всё поняла, детским своим, безошибочным радаром поняла без слов. Сидела рядом на диване, вцепившись в его свитер маленькими пальцами, будто боялась, что он вот-то растворится, как Надя. Молчание было оглушительным. И самое страшное слезы. Они катились по детскому лицу сами, без её воли, ровные и беззвучные. Она даже не всхлипывала, просто сидела и плакала, глядя в одну точку, словно видя там что-то, что недоступно взрослым. И он видел это. Видел, как она, сдерживает собственные рыдания, потому что видит — дяде Жене хуже. Эта мысль была таким ударом по итак раздробленному внутреннему миру, что Боков стискивал зубы до хруста и отворачивался, чтобы не зарыдать. Маруся отпустила его руку лишь однажды, ненадолго, убежала в туалет или за водой. И этого мгновения хватило. Он поднялся, как автомат, и прошёл на кухню. Цель была проста и ясна: шкаф, верхняя полка, стеклянная бутылка. Он уже тянулся к ней, когда услышал за спиной тихий топот босых ног. Обернулся. Маша стояла в дверях, смотря не на него, а на бутылку в его руке. Лицо, секунду назад просто печальное, исказилось в маске абсолютного, первобытного ужаса. Глаза округлились, губы задрожали. И потом её просто разорвало. Тишина взорвалась таким визгом, от которого кровь стыла в жилах. Это был не плач, не крик — это был вопль загнанного, затравленного зверька, у которого отняли последнее. Она забилась в истерике, билась головой о косяк двери, захлёбываясь, синея, не в силах вдохнуть. Женя бросился к ней, выкинув бутылку. Схватил, пытаясь удержать, прижать к себе, но тельце выгибалось в немой судороге, руки били его по груди, по лицу, неосознанно, в панике. Приходилось держать изо всех сил, чтобы хоть травму себе не нанесла. И Женя держал. Прижимал эту бьющуюся, залитую слезами и потом маленькую девочку к себе, и надрывные всхлипы входили в него, как ножи. Он сидел на холодном кафеле, качал её и шептал какие-то бессвязные слова, а по его собственному лицу текли слёзы, впервые за все эти сутки. В тот вечер водка так и осталась нетронутой. Не смог. Стоит ли говорить, что еще одна проблема нависла дамокловым мечом уже на вторые сутки, холодная, бюрократическая и неумолимая. Опекуном была Надя. Теперь эта бумажка превратилась в угрозу. Любой соцработник, любой проверяющий из опеки мог в любой момент появиться на пороге и забрать девочку. Закон есть закон. Боков таких полномочий не имел. Ваня появился в квартире без приглашения. Дверь открылась на его тихий, но настойчивый стук. Женя стоял на пороге, загородив проход. Глаза запавшие, в них читалась та пустота, что остаётся после слишком долгого бдения у края пропасти. За спиной, вцепившись в подол футболки, Маша, бледная, испуганная, словно птенец, прячущийся от ястреба. Что делать, Злобин и сам не знал. Никаких инструкций на этот случай не существовало. Слова казались пустыми и ненужными. И тогда он решил, что самый простой и правильный вариант — просто побыть рядом. Не лезть с советами, не пытаться расспрашивать. Дать Жене возможность ненадолго уединиться, закрыться в ванной или просто постоять у окна в одиночестве, а самому в это время составить компанию ребёнку. — Я посижу, — тихо сказал он, не входя в квартиру, но и не уходя. Женя, не глядя на него, молча развернулся и ушёл вглубь прихожей, будто сдавая пост. Маше эта затея сначала не понравилась. Стоило Бокову отойти на шаг, как она тут же прилипала к нему снова, как тень. А Ваня не настаивал. Он просто сел на пол в коридоре, прислонившись к стене, и стал молча собирать какой-то старый пазл, валявшийся в углу. Не звал её, не пытался развеселить. Прошло минут десять. Женя заперся в ванной, откуда доносился лишь мерный шум воды. Маша, всё ещё стоявшая у двери, украдкой посмотрела на Ваню. Потом ещё раз. Он делал вид, что не замечает её взгляда, сосредоточенно изучая кусочки картона. Тогда она, медленно, как бы нехотя, сделала маленький шажок в его сторону. Потом ещё один. Подошла и села напротив, в двух шагах, подобрав под себя ноги. Не говоря ни слова, она потянулась к коробке с пазлами, вытащила один случайный фрагмент и молча принялась водить им по полу, будто пытаясь найти ему место. Она не улыбалась. Лицо оставалось серьёзным и печальным. Но согласилась на игру. А за стеной, под шум воды, Боков, наконец, мог позволить себе на несколько минут опустить голову на руки и просто не двигаться, зная, что за дверью, хоть и ненадолго, за ребёнком присмотрят.

***

3:07

Комнату для допроса окутала та же липкая, бессонная ночь, что и весь город. Воздух был спёртым, пропахшим потом, старым табаком и чем-то едким. Страхом или ненавистью. Его, того самого парня, посадили за стол. Он сидел, развалившись, с тем же самым пятном запёкшейся крови под глазом, что оставил ему Женя. В глазах не было раскаяния. Только усталая, мерзотная насмешка. Женя стоял напротив, уперев ладони в стол. Дышал тяжело, как бык перед ударом, и каждый мускул на его лице был напряжён до дрожи. Он смотрел на убийцу, а видел Надины глаза, пустые, устремлённые в никуда. В углу, у двери, прислонившись к косяку, стоял Ваня. Его сюда пустили вопреки всем правилам, потому что правила в эту ночь умерли. Стал молчаливым свидетелем, бледное, сосредоточенное лицо было единственным холодным пятном в перегретой комнате. И пока здесь пытались выбить правду, за стенами отдела происходило другое преступление. Машу благополучно скинули на экспертов. Женя, выходя из кабинета несколько минут назад, видел её маленькую, закутанную в его куртку, сидящую на стуле в коридоре. Живой, сам на грани выгорания, усадил ее на крутящийся стул, и она, сонная и испуганная, медленно вращалась на нём, а вокруг неё метались чужие люди, хлопали двери, гремели телефоны. У Бокова от этой картины сжалось сердце. Маленький ребёнок, которого будили среди ночи и теперь футболили, как мячик, потому что всем было не до нее. Потому что её боль и её страх были ничтожны перед лицом большого ужаса. Он с силой выдохнул, пытаясь вытереть из памяти потерянное личико, и снова уставился на того, кто сидел перед ним. — Как звать? — голос прозвучал низко и хрипло, будто сквозь гравий. Убийца усмехнулся, обнажив покрасневшие от крови дёсны. —А тебе зачем? Для справки о геройской гибели? По Жене пробежала судорога. Вся мощная фигура затряслась от сдерживаемой ярости. Он с размаху ударил ладонью по столу, грохот прокатился по кабинету, как выстрел. — Ты, мразь, думаешь, я с тобой в поджопники играть буду? Потом, резко выдохнув, он отступил на шаг. Руки дрожали, поднося сигарету к губам. Он закурил, затягиваясь так глубоко, будто хотел выжечь лёгкие. Дым стелился тяжёлой пеленой, смешиваясь с запахом пота и страха. — Правила кончились, — тихо сказал он. — Для всех. И для тебя тоже. Ты сейчас не в протоколе. Ты в яме. И из этой ямы есть только два выхода. Или ты заговоришь со мной. Или... — он сделал очередную затяжку, — или мы познакомим тебя с народными умельцами. Он подошёл ближе и, не повышая голоса, начал перечислять, словно диктуя меню. — Есть у него товарищ, — он ткнул пальцем в сторону Вани — он любит спрашивать... через мешок на голове. Не бить. Просто надевает мешок и водит стволом по вискам. Минут сорок. Обычно после этого даже самые упёртые вспоминают, как звали их первую учительницу. Он пустил дым прямо в лицо убийце. — Есть другой способ. Посадить голым в подвал, где трубы с ледяной водой. И включать её по капле. Капля... капля... на темя. Через пару часов человек готов продать душу, лишь бы это прекратилось. В углу Ваня стоял не шелохнувшись. — А можно проще, — Боков наклонился совсем близко. — Отвезти в лес, к ребятам из ОМОНа. У них свои счёты к тем, кто ментов мочит. Они тебе не следователи. Они тебя в куски порвут, как тузик грелку, и закопают так, что мать родная не найдёт. И все сделают вид, что ты просто сбежал. — Он выпрямился. — Выбирай. Игра в молчанку со мной, или экскурсия в народное творчество. Угрозы повисли в воздухе, но не достигли цели. Убийца не дрогнул. Вместо страха в его глазах вспыхнуло что-то вроде торжества, как будто он ждал этого момента. Он медленно выпрямился на стуле, откинул голову и с видом хозяина, объявляющего о своём визите, чётко и ясно произнёс. — Константин Сергеевич Волков. — Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом. — Доволен? — он усмехнулся. — Записывай. В протокол. Для истории. Женя замер на месте. Сигарета в его пальцах перестала дрожать, застыв в неподвижности. Всё его тело, ещё секунду назад напряжённое до предела, внезапно обмякло, будто из него выпустили воздух. Он не ожидал такой лёгкости, такого… признания. Это было неестественно. Это было опасно. Он медленно, почти механически, поднёс сигарету ко рту и сделал глубокую затяжку. —Ну что ж, Константин Сергеевич... — голос снова приобрёл стальные нотки. — Раз уж мы познакомились, теперь будем узнавать друг друга поближе. Боков подошёл к столу и, не сводя с Волкова холодного взгляда, раздавил окурок о столешницу. — На кого работаешь, Волков? Кто заказчик? Тип лишь усмехнулся, развалившись поудобнее на стуле. Взгляд скользнул по потолку. —Наниматель у меня строгий. Не любит, когда его имя треплют зря. — Я тебя не зря спрашиваю! — Боков с силой ударил кулаком по столу, отчего задребезжала лампа. — Кто он?! — Сам придумай. У тебя фантазия хорошая, — эта насмешка стала последней каплей. Женя резко обернулся к Ване. —Вань! Неси. Ваня на секунду застыл. В глазах мелькнуло непонимание, но лишь на долю мгновения. Потом взгляд стал пустым и послушным. Он кивнул и вышел. Через пару минут вернулся. В его руках был нож. Длинный, тяжелый, с широким клинком, будто для разделки туш. Откуда он взялся было неважно. Сейчас в этом помещении законы остались за дверью. Женя взял нож. Рукоятка легла в его ладонь как родная. Он подошёл к Волкову, дыхание стало частым и прерывистым. — В последний раз, мразь. Кто? Волков смотрел на нож с любопытством, словно на диковинный экспонат, а не на орудие пытки. Он молчал. И тогда Боков схватил его левую руку и с силой прижал к столу, вывернув ладонью вверх. Его собственные пальцы дрожали, но он жёстко зафиксировал запястье. Большим пальцем он отодвинул мизинец, прижимая его к холодному дереву. — Сейчас я твой палец отправлю в сувениры, ублюдок! Он уже не просто угрожал. Он орал, брызгая слюной. В глазах горела такая убеждённость, что, казалось, он сам уже поверил — сейчас кость хрустнет, и кровь брызнет на потолок. Лезвие коснулось кожи у основания пальца. — КТО?! Волков замер. Насмешка с его лица не исчезла, но в глазах, наконец, появилась трещина. Не страх, а скорее раздражение, как у человека, которого отвлекли от важного дела. Он медленно перевел взгляд с ножа на лицо Жени. — Успокойся, герой, — голос прозвучал удивительно ровно. — Палец ты мне не отрубишь. Не потому что не сможешь. А потому что... — он сделал маленькую паузу, — тебе потом будет невыносимо больно смотреть в глаза той сиротке, которую ты опекаешь. После того, как станешь таким же мясником, как я. Он улыбнулся. Холодно, беззубо. И всё. Последний камень, сорвавший лавину. Боков взглянул на лицо, искажённое маской спокойной насмешки, и в нём вдруг проступили другие черты — восковые, безжизненные. Пустые Надины глаза, уставшие в никуда. В ушах зазвенело. Не память, а физический слух вернул тот самый, короткий влажный хруст и сдавленный, последний выдох. Он не думал. Не выбирал. Рука с ножом, всё ещё лежавшим на прижатом к столу мизинце, содрогнулась и с силой, отчаяно рванулась вниз. Раздался тупой, костистый хруст. Негромкий, но отчётливый, как щелчок. Крика не было. Был лишь короткий, прерывистый стон, больше похожий на удивлённый выдох. И тут же алая струйка крови рванулась из-под лезвия, заливая дерево стола. Ваня в углу ахнул и сделал шаг вперёд, лицо вытянулось от ужаса. Ну он правда не ожидал, что это действительно произойдёт. Женя стоял, не двигаясь, смотря на свою работу. Тяжело дышал, грудь ходила ходуном. А потом взгляд упал на тёплую, липкую кровь, медленно ползущую по столу к его рукаву. Он смотрел на отсечённую фалангу, лежащую на столешнице, как кусок мясa. И только сейчас, сквозь туман ярости, стало доходить, что он сделал. Что он пересёк черту, из которой не было возврата. Волков, бледный как полотно, сжал свою искалеченную кисть здоровой рукой. Но даже сейчас, сквозь слёзы боли, на лице блуждала та же самая, сумасшедшая ухмылка. — Ну вот... — просипел он, — и добро пожаловать... в наш клуб, мясник. А за стеной, в коридоре, маленькая девочка, услышавшая тот самый приглушённый крик, замерла и крепче зажмурилась, пытаясь спрятаться от взрослого ужаса, который уже проникал даже сквозь стены. Потом Волков заговорил. Не потому что сломался. А потому что добился своего. Перевёл пытку в театр одного актёра, где он был главным режиссёром. — Никто мне ничего не платил, — выдохнул он. — Ни копейки. Я не местный, да. Меня... пригласили. Женя стоял, не в силах пошевелиться, глядя на него. Ярость схлынула, оставив после себя ледяную, тошную пустоту. Ваня в углу замер, вслушиваясь в каждое слово. — Пригласили? — просипел Боков. — Ага, — Волков кивнул, ему явно было больно, но он наслаждался моментом. — Давали сценарий. Красивый такой. Со смыслом. А уж кого под него подводить... это мне решать. Как кастинг провожу, понимаешь? Смотрю подходит человек под роль. Играет. Он замолчал, переводя дух, взгляд стал отстранённым, будто он вспоминал что-то приятное. —Свечи... гнездо... а эту... в куклу... — он кивнул в пространство, — Всё по плану. Всё как они велели. Я — кисть. Они — художники. — Кто они? — голос Жени был глухим и безнадёжным. Он уже понимал, что не выбьет из него нечего. Не сейчас. — Не они, — поправил он, в голосе прозвучала почти что гордость. — Он. Один. Он выдержал паузу, давая этим словам повиснуть в спёртом воздухе кабинета. — Ему плевать на деньги. Ему нужна... красота. Слава. Он — гений. —произнёс это слово с придыханием, почти благоговейно. — Он хотел прославиться за счёт своей гениальности. Показать всем этим баранам, на что способен настоящий ум. И мне обещал. Обещал, что мы войдём в историю. Что о наших делах будут шептаться, будут бояться, будут помнить... вечно. Он внезапно рванулся вперёд, насколько позволяли сломанные рёбра и окровавленная рука. — И знаешь, что я тебе скажу? — он прошипел, брызги слюны вылетели из его рта. — У нас по-лу-чи-ло-сь. Слышишь?! Последнее слово он выкрикнул так, что оно отозвалось эхом в гулком кабинете. — Начальник милиции — первая полоса газет! Ваш отдел — на ушах! Весь город, вся страна уже утром будет говорить о нас! Мы в твоей голове! Мы в кошмарах твоей сиротки! Мы везде! Он откинулся на спинку стула, истерический хохот, смешанный с кашлем и болью, вырывался из горла этого чудовища. — Он — гений! А я... я его кисть! И картина получилась шедевральная! Слышишь?! Ше-девр! — Кто он? —А тебе зачем? Познакомиться захотел? — он хрипло усмехнулся. — Он тебе не ровня. Не по ранжиру вам с ним водиться. — Я спросил, кто он? — Женя сделал шаг вперёд. Тень снова накрыла Волкова. — Важный человек, — Костик поморщился от боли, но продолжил ерничать. — Очень занятой. У него... грандиозные планы. Не до тебя ему. — ИМЯ! — Имя? — с силой выдохнул. — У него много имён. Как в сказке. А какое настоящее — я и сам не знаю. Может, Иван-царевич? — Он засмеялся. — Может, Кощей Бессмертный? Он гений. Я же уже сказал. — Он вытер губы рукавом, оставив на ткани кровавый след. — Ты думаешь, ты здесь сейчас просто так стоишь? Да если бы не он...— Он сделал паузу, собираясь с силами. — ...Ты бы здесь не выёбывался, тварь. И перед трупом начальника кровью не обливался. Он тебя, считай, за руку сюда привёз. Понял?

«— Кстати, о моём «ясновидящем» Перед отлётом он ещё одну умную мысль выдал. Говорит, наш маньяк... он в аэропорту был.»

В голове у Жени с сухим, почти что слышимым щелчком, как щёлкает затвор пистолета, сложился пазл. Собственные слова, сказанные им Наде и Ване, тогда в машине, прозвучали в памяти с оглушительной ясностью. Аэропорт. И тут же, как вспышка магния, ослепительная и беспощадная, другая картина. Москва. Вызов к служебному входу. Ничего не значащий инцидент. Мужик, сунувший ему в руки конверт. Письмо Ершовой. Всё были не разрозненные события. Звенья одной цепи. Сознание, не выдержав удара, отключилось. Остался только спинной мозг, рефлекс, чистейшая, нефильтрованная животная ярость. В ушах стоял оглушительный гул, в котором тонули все звуки мира. Боков не помнил, как оказался рядом со столом. Не видел лица Волкова. Только мишень. Рука сама схватила нож, всё ещё липкий от первой крови. Другая рука, рука парня, всё ещё лежала на столе, будто ждала. Не было угроз, не было вопросов. Был лишь короткий, костистый хруст, влажный и резкий. Ещё один. Крови стало больше. Она текла по столу быстрее, собираясь в липкую, тёплую лужу. Ваня в углу резко дёрнулся вперёд, лицо исказилось гримасой ужаса и отвращения. —Жень! Хватит! Очнись! Но голос не долетал. Женя стоял, тяжело дыша, глядя на свою работу. На два отсечённых пальца, лежащих в луже крови. Собственная рука дрожала, сжимая рукоять ножа. Волков не закричал. Он издал длинный, прерывистый стон, глаза закатились. Сознание начало покидать, но на губах, в самом конце, всё ещё болталась та же победоносная, безумная ухмылка. —Вот... и стал... таким же... И потерял сознание. Женя отшатнулся. Нож с грохотом упал на пол. А где-то за стеной, в светлом мире, осталась маленькая девочка, которой он теперь должен был смотреть в глаза.