Пустое место рядом со мной вечно будет твоим

      Комната Маршалла всегда казалась Амелии маленькой крепостью, хоть и ободранной со всех сторон. Стены, облезлые от сырости, были заклеены какими-то старым плакатами с рэперами, вырезками из журналов и клочками бумаги, куда он записывал рифмы. Всё это держалось на скотче и кнопках, а кое-где уже отклеивалось, но именно здесь можно было дышать. Здесь хотя бы изредка не орали взрослые, не пахло перегаром и не гремели бутылки.       Они сидели прямо на ковролине, который когда-то был бежевым, а теперь представлял собой серое пятно со следами прожогов и засохших пятен. У них перед глазами лежали раскрытые тетради, пара учебников и несколько обломанных карандашей. Маршалл писал, стиснув зубы. Выводил буквы, сжимая карандаш так, что тот вот-вот треснул бы. Амелия вслух читала параграф, тихо, почти шёпотом, чтобы не отвлекать его.       За дверью жизнь продолжала идти своим чередом. С кухни доносился хриплый смех Дебби, низкое бормотание Джо, звон пустых бутылок и запах жареного мяса, который вперемешку с сигаретным дымом казался невыносимым. Иногда голоса там срывались в крик, кто-то кого-то обвинял, потом снова ржали, и снова что-то падало на пол.       Амелия старалась сосредоточиться на тексте. «В 1865 году…» — читала она. И в голове держала только эту сухую строчку, будто цеплялась за неё, как за спасательный круг. А Маршалл просто кивал и писал, но его нервно подрагивающие пальцы выдавали то, что он чувствует внутри.       — Ты аккуратней, — сказала она, — у тебя буквы в кучу.       — Это и есть аккуратно, — отрезал он.       Она посмотрела на него. Лоб нахмурен, губы сжаты, плечи каменные. И ей вдруг стало страшно: он выглядел так, будто сейчас сорвётся.       И как будто специально в этот момент дверь распахнулась. Ударилась о стену, и в комнату ввалилась Дебби. Лицо у неё было красное, глаза мутные, волосы растрёпаны. В руке почти пустая бутылка, во второй — сигарета, которая давно прогорела до фильтра.       — Ну и чё это у нас тут? — протянула она, шатающейся походкой заходя внутрь. — Учёные, блядь?       Маршалл сразу подобрался, прижал к себе тетрадь. Амелия замерла, будто школьница, которую поймали на шалости.       — Уроки, — тихо сказал Маршалл.       — Уроки? — Дебби прыснула, хрипло засмеялась. — Ты серьёзно? Думаешь, из тебя что-то выйдет? Да ты ноль, ублюдок! — Она ткнула в него пальцем, так что капля водки упала на ковролин. — Ты такой же, как твой отец. Только он сдох, а ты будешь гнить.       Маршалл сжал кулаки, дыхание сбилось.       — Замолчи, — пробормотал он.       — Чё? Чё ты там бурчишь? — Дебби шагнула ближе, занося руку. — Да ты пустое место! Даже эта девка сидит с тобой из-за жалости, а не потому что ты хоть что-то стоишь!       — Хватит! — вдруг выкрикнула Амелия. Она поднялась и встала прямо перед ним. Плечами почти прижалась к его груди, словно защищала собой. — Он не ничтожество! Перестаньте его оскорблять!       Маршалл замер. Он привык, что её обижают сверстники, а он её защищает. Но чтобы она закрыла его от взрослой? От его матери? Это было чем-то невозможным.       Дебби взвизгнула:       — Ах ты, мелкая сука, будешь меня ещё жизни учить?! — и ударила.       Пощёчина обожгла Амелию так сильно, что голова дёрнулась, губы прикусились до крови. Она рухнула на колени, схватившись за лицо, глаза защипало слезами.       — Ты чё творишь?! — взорвался Маршалл. Голос был такой, будто его вырвало изнутри. Он вскочил, кулак занёсся.       В этот момент в дверях появился Джо. Ленивый, тяжёлый, с сигаретой в зубах.       — Чё за ор? — пробормотал он. Увидел, как Маршалл замахнулся, и, даже не думая, двинул его кулаком в грудь. Маршалла отбросило к стене, из лёгких вышибло воздух.       — Не огрызайся на мать, щенок, — сказал Джо, сплёвывая в сторону.       Маршалл рванулся снова. Лицо перекосило, глаза горели. В голове билось одно: Сейчас я его ебану. Сейчас же.       Но Амелия, пошатываясь, вскочила и схватила его за руку. Её пальцы дрожали, щека горела алым пятном.       — Не надо! — крикнула она. — Они тебя угробят!       Он еле сдерживался, зубы стиснуты, дыхание хриплое. Но он видел её лицо, раскрасневшееся, со следом ладони. И его словно кто-то ударил ещё раз, но уже внутри.       — Пусти, — прошипел он.       — Нет! Пошли! — она потянула его к двери, и он позволил.       Они вылетели в коридор, под крики Джо, призывающего вернуться и разобраться как мужики, захлопнули за собой дверь. Лестница грохотала под их ногами. Сердца стучали так, что гул отдавался в висках.       — Ключ! — выдохнула Амелия, и достала из кармана маленький блестящий дубликат. Тот самый, который они украли у управляющего неделю назад и сделали копию в лавке.       Замок щёлкнул. Дверь поддалась, и они выскочили на крышу.       Их встретил резкий, холодный ветер. Снег падал крупными хлопьями, лип к волосам, щекотал щёки. Город шумел под ногами. Жёлтые огни фонарей, далёкий лай собак, вой сирены где-то далеко.       Маршалл рухнул на бетон, кулаки дрожали.       — Я убью его. Я клянусь, я его убью.       Амелия присела рядом и положила ладонь на его руку.       — Нет. Ты не должен быть таким же, как они.       Он резко повернул голову к ней. На её щеке красовался отпечаток, оставленный его собственной матерью. И это было хуже, чем если бы ударили его самого.       — Ты дура, — хрипло сказал он. — Встала перед ней.       — А ты думал, я дам тебя унижать? — ответила она. Голос дрогнул, но слова были твёрдыми.       Они сидели так, пока дыхание не стало чуть ровнее. Потом он заговорил снова:       — Она права в одном, знаешь? Я действительно… ничего не стою.       — Заткнись, — резко сказала Амелия. — Ты… — она поискала слово, и нашла: — Ты настоящий. В отличие от них.       Он усмехнулся, но без веселья.       — Настоящий придурок.       — Настоящий человек, — сказала она. — Ты пишешь. Думаешь. Защищаешь. Ты другой.       Ветер бил по лицу, они жались друг к другу, согреваясь дыханием.       — Если весь мир против тебя, — сказал он, — я всё равно рядом.       — Даже если это твоя мать, — тихо ответила Амелия.       — Даже если вся вселенная, — добавил он.       Они замолчали. Из открытых окон доносился пьяный смех, стук посуды, но здесь, наверху, было всё иначе. Чистое небо, ветер и два подростка, которые впервые поняли: у них есть то, чего не сможет отнять ни Дебби, ни Джо, ни весь мир.       — Знаешь, — сказала Амелия, прижимая ладонь к щеке, — больно. Но я ни о чём не жалею.       Он посмотрел на неё и впервые за весь вечер улыбнулся. Настоящей улыбкой, от которой внутри стало теплее, чем от любого обогревателя.       Ветер стих, будто город наконец-то выдохнул вместе с ними. На крыше пахло смолой и железом, гравий шуршал под кроссовками, и время растягивалось, как жвачка. Амелия держала ладонь на щеке. Тепло уходило, оставляя тупую пульсирующую боль. Маршалл смотрел на её профиль и ловил себя на том, что не знает, куда деть собственные руки: кулаки ещё зудели, просились в чьи‑то рёбра, а он сидел и учился не бить.       — Я иногда боюсь, — сказала она спустя долгую паузу, не глядя на него. — Не того, что они нас ударят. А того, что я однажды привыкну. И не буду вставать. Как будто так и надо.       — Ты не привыкнешь, — ответил он сразу, слишком быстро, чтобы это казалось безусловной правдой, но достаточно твёрдо, чтобы она захотела верить. — Ты такая, что не можешь молчать, когда видишь несправедливость. У тебя эта штука… как рефлекс.       — А у тебя? — спросила она, повернув голову. В её глазах ветер шевелил отражения фонарей.       Он усмехнулся одним краем губ и сказал:       — У меня другая штука. Я сначала лезу в драку, а потом думаю. Ну а ты меня вытаскиваешь.       — Сегодня вытянула, — кивнула она. — Но мне страшно: вдруг однажды я не успею. Или ты не послушаешь.       — Послушаю, — отрезал он. — И если не остановлюсь... хватай сильней. Грызи, кричи… — Он качнул головой и выдохнул короче. — Я не хочу становиться таким же, как он.       Внизу хлопнула дверь подъезда, их дом отозвался гулом, будто глубоко в животе. Они оба инстинктивно притихли, а потом снова вспомнили, что здесь их никто не достанет.       — Давай правила, — сказала Амелия и села ровнее. — Раз у нас теперь есть крыша, пусть это будет не только про сбежать. Пусть будет договор.       — Давай, — отозвался он, утирая холодной ладонью лоб. — Какой?       — Первое: никого сюда. Никогда. Ни друзей, ни «тусовок». Это наше место.       — Согласен. — Он даже не стал делать вид, что раздумывает. — Тогда второе: если что‑то случается, неважно что, мы не отсиживаемся по углам, не уходим в никуда по улицам. Мы идём сюда. Всегда наверх.       — «Всегда наверх», — повторила она и чуть улыбнулась. — Нравится. Третье: мы оставляем тут запас. Нормальный. Не как под лестницей.       — Типа аптечка, вода, что‑то поесть? — Он посмотрел по сторонам, будто прямо сейчас собирался поддеть битум и спрятать туда тайник. — И одеяло. И спички. И фонарик.       — И записную книжку, — добавила Амелия. — Чтобы писать. Ты — своё, я — своё. Чтобы не срывалось в голове.       Он хмыкнул и коснулся кармана. Там шуршала сложенная втрое листовка из магазина. На обратной стороне он записывал внезапно пришедшие строчки. Он вытянул листок, помял, расправил.       — У меня нет «своего», — сказал он, но сам себе не поверил. — Есть черновики, которые я иногда теряю.       — Черновики — это и есть твоё, — мягко отрезала она. — Запишешь что-то?       Он замолчал, а потом всё‑таки произнёс вслух. Не рифмы, не «крутое», просто то, что приходило:       — Дом учит бить, а не думать вслух. Я научусь держать язык за зубами. Но ты встаёшь между мной и тем, кем я стану. И я обещаю не быть таким как они.       Он покосился на неё, будто ждал смеха. Её взгляд был прозрачный, очень серьёзный, и да, чуть счастливый.       — Сохраним, — сказала она.       — Лучше забудем, — буркнул он, но листок всё равно аккуратно сложил и сунул обратно.       Они сидели молча, слушая город. Где‑то вдали стукнули колёса поезда, ветер принёс запах железа. Рядом вибрировал вентиляционный короб: ровно, как сердце, успокаивающее дыхание. Амелия почувствовала, что кожа уже не горела, стала тёплой и тяжёлой.       — Скажи, — заговорила она после паузы, — ты правда думаешь, что из этого можно сбежать? Чтобы больше никогда не возвращаться.       — Думаю, — ответил он, не сразу. — Только не так, как в кино. Не бывает за один раз. Сначала — не дать себя убедить, что ты мусор. Потом научиться не срываться, чтобы дожить и заработать денег. Потом, уже двери сами начнут открываться. Или мы их выломаем.       — Денег нет, — сказала она.       — Зато у нас есть крыша. — Он усмехнулся. — Серьёзно. У меня в голове так: если есть место, где ты не лжёшь сам себе, от него уже можно строить мост. Куда угодно. В институт — тебе. На сцену — мне. В нормальную жизнь — нам.       Она опустила глаза.       — Ты правда про сцену?       — Ага. — Он не стал юлить. — Не обязательно прям стать мировой звездой. Но мне легче, когда я говорю словами, которые нельзя забрать. Когда они звучат громче, чем их ор. Это как… как если бы ты мог включить внутри колонку. И она бы перекрыла всё остальное.       Она только понимающе кивнула и слегка улыбнулась.       — А я хочу в институт, — сказала Мел, как будто признавалась в чем‑то смешном. — Потому что тогда я сама смогу выбрать, кем быть. И это самый верный способ уехать подальше. Но страшно, что я уйду, а ты… останешься.       Он передвинулся ближе, плечом к её плечу, тёпло, почти как под одеялом.       — Я не потеряюсь, — сказал он просто. — Я буду здесь. И если ты уйдёшь, знаю, что будешь всё равно где-то здесь. Потому что «всегда наверх».       Он замолчал и добавил уже другим, более тихим голосом:       — И я приду, если ты позовёшь.       Она усмехнулась.       — Как позову? Покричу с крыши соседнего дома?       — Придумай пароль, — мгновенно откликнулся он. — Очень тупой. Например… «Арбуз».       — Ненавижу арбузы, — сказала она. — Они пахнут летом, которого у нас почти не бывает.       Он коротко рассмеялся, и в этом смехе было больше усталости, чем веселья.       — Ладно. Только пароль ведь должен быть не смешным. Он должен быть… личным. Чтобы никто кроме нас не понял.       Она чуть нахмурилась, будто пробуя на вкус это слово.       — Личным?       — Ну да. — Он пожал плечами. — У каждого ведь есть что-то, что знают только самые близкие.       — Забавно, — сказала она. — Я ведь даже не знаю твоё второе имя.       Он на секунду замолчал, словно решая, стоит ли.       — Брюс, — произнёс наконец и усмехнулся. — Никогда никому не говорил, оно такое дурацкое.       Она тоже помолчала и потом тихо добавила:       — А моё — Элизабет. Тоже всегда держала при себе.       Они посмотрели друг на друга чуть иначе, чем минуту назад.       — Значит, это и будет пароль, — сказал он. — Брюс и Элизабет. Наш маленький секрет.       — Всегда наверх, наши имена, — повторила она. — И тайник с одеялом.       — И ещё ключ, — добавил он. — Запасной. Его лучше спрятать у двери, чтобы можно было попасть наверх, даже если забудем.       Он прошёл к площадке у входа на крышу, провёл ладонью по стене и вдруг заметил узкую щель под отколотой плиткой. Наклонился, поддел её пальцами, и плитка чуть отъехала в сторону, обнажая пустое пространство.       — Вот. Видишь? — он улыбнулся чуть грустно. — Мир сам подаёт подсказки.       Она улыбнулась, будто благодарила не только его, но и саму возможность опереться. Он брал на себя многие решения, и в такие моменты её тревога отступала, растворяясь в доверии.       — Давай ещё одно правило, — сказала она. — Если один из нас начинает верить, что он то, что про него говорят, второй обязан ударить по этой мысли. Сильнее.       — Согласен. — Он подумал и криво ухмыльнулся. — Можно даже по голове, если мысль очень тупая.       — Только не по моей, — фыркнула она и тут же поморщилась, прикоснувшись к щеке. — Сегодня у меня лимит.       Он поймал её руку, осторожно отнял от щеки кончиками пальцев, чтобы она не тёрла. Жест вышел неуклюжим, почти детским, но в нём было то, что лечит лучше зелёнки.       — В следующий раз я успею, — сказал он тихо, будто обещал самому себе.       — В следующий раз мы уйдём раньше, — возразила она. — Потому что у нас есть куда.       Они ещё долго сидели и говорили. И о смешном, и о важном, о том, где раздобыть одеяло, где найти фонарик, где хранить воду зимой, как сделать тенёк летом. Обсудили, как прятать следы на лестнице, чтобы никто не догадался про ключ. Договаривались оставлять метку: мелком, едва видимую, у перил. Если один уже наверху, второй поймёт.       Когда разговоры иссякли, они просто молчали, слушая, как крыша дышит. Ветер, кажется, слегка повернулся, принёс издалека запах хлеба, где‑то ночная пекарня запускала печи. Внизу открылся и захлопнулся багажник, кто‑то кратко выругался. Небо над ними стало чуть темнее, глубокий синий тронулся к серому.       — Нам пора, — сказала Амелия, хотя совсем не хотелось. Внутри было тепло. Такое нелепое, но настоящее тепло, когда рядом человек, который держит тебя не руками, а словами.       — Пора, — согласился он. — Давай так: завтра после школы сюда. На пять минут. Проверим тайник. Будет как будто наш штаб.       — Не как будто, — поправила она. — У нас правда штаб.       Они встали. Гравий снова шуршал, ключ звякнул в замке тихо, будто помогая им не выдать себя. В проходах коридора было темно, но шаги уверенные. Всё нужное уже было с ними: цель, укрытие и, главное, они — друг у друга.