Пустое место рядом со мной вечно будет твоим

      Гаражи вечером гудели, как огромный улей. В этом хаосе не было ни гармонии, ни ритма, но он давил, вибрировал в груди, словно бетонные стены сами пульсировали в такт. Бокс, куда они собрались, выглядел привычно и убого: вместо ворот — перекособоченная ржавая жестянка, которая держалась на честном слове, а внутри бетонный пол и стены, исполосованные слоями чужих слов.       Когда-то здесь рисовали граффити. Теперь поверх прошлись серой краской, но буквы всё равно проступали, упрямо лезли наружу. «Fuck You» — огромными, чёрными буквами. Чуть в стороне облупившееся «Love 4ever», будто выцарапанное изнутри. Между ними проступали логотипы групп: криво намалёванный значок Metallica, три линии, похожие на символ Korn, и жирные буквы «NWA», обведённые маркером. Рядом кто-то написал: «Rap Rules» и чуть ниже «Rock Sucks», а поверх другой рукой — наоборот: «Rock 4 Life». Серость не скрыла этого, а только сделала стены похожими на поле боя вкусов, где подростки дрались не кулаками, а баллончиками с краской.       Запахи били в нос: тяжёлая сырость, прелый запах недокуренных бычков и амбре дешёвого пива. Этот коктейль въедался в волосы и одежду, смешивался с дыханием, и казалось, что сама кожа будет вонять этим вечером ещё неделю.       Музыка играла из старой колонки, и это было похоже на насмешку: басы сипели, слова путались, треск звучал громче мелодии. Но для них именно в этом и была какая-то настоящесть. Рэп накладывался на рок, иногда вмешивалась попса, слова обрывались, и в этих дырах слышался их смех и крик.       Амелия сидела на перевёрнутой коробке, поджав колени к груди. Жёсткий картон давил в бёдра, джинсы впивались в колени. Она чувствовала себя чужой, но от этого только сильнее пыталась казаться как все. Улыбалась, когда смеялись, кивала, когда кто-то шутил, делала робкие глотки из общей бутылки. Горло прожгло, язык онемел от мерзкого сладко-горького вкуса. Хотелось выплюнуть, но она сжала зубы и сглотнула, будто проглатывала не ром, а собственный страх.       Она знала правила: не выделяйся, иначе тебя разорвут на куски.       Маршалл сидел рядом, прислонившись к стене. В отличие от остальных, он не пытался строить из себя героя. Пил пиво короткими глотками, курил сигарету между делом, а не напоказ. Его лицо оставалось насупленным, отстранённым. Он просто находился здесь, будто не играя в их игру. Но именно это выделяло его сильнее, чем любой смех или крик. Оранжевый огонёк сигареты вспыхивал в пальцах, на миг подсвечивая его скулы, делая лицо резче, а глаза казались почти чёрными в полумраке. От него шёл запах табака и чего-то терпкого, и это странным образом успокаивало и пугало одновременно.       Толпа между тем распалялась. Рыжая девчонка, с обесцвеченными прядями и слишком яркой помадой, пошатывалась, делая вид, что всё ещё держит равновесие. Парень с жвачкой гремел пустой банкой о пол, будто в барабан. Щетинистый постарше ухмылялся, словно он тут король.       Амелия чувствовала, как сердце выбивает отдельный ритм, не совпадающий с музыкой. Каждое биение гулом отдавалось в ушах.       — Эй, давайте в бутылочку! — выкрикнул кто-то.       Всё сборище в миг ожило. Смех, визг, одобрительные крики. Рыжая радостно захлопала в ладоши, кто-то вытащил пластиковую бутылку из-под колы, вытер о грязную майку и швырнул на пол.       — Ооо! Погнали! — поддержали пацаны.       Все расселись кругом. От бетона тянуло таким холодом, что казалось, он вползает в кости. Амелия ненавидела такие игры. Слишком много глаз, слишком мало воздуха. Казалось, стены сдвинулись ближе, музыка стала громче, а дыхание тяжелее.       Маршалла затащили почти силком: «Ну давай, не будь стариком!». Он фыркнул, закатил глаза и, вместо того чтобы сесть рядом, опустился в круг напротив Амелии. Их взгляды пересеклись на секунду и она поспешно отвела глаза, чувствуя, как внутри сжалось что-то острое и горячее.       Бутылка закрутилась. Скрежет стекла по бетону резал уши. Народ гоготал при каждом попадании. Кто-то чмокнул нарочно быстро и смех разнёсся по гаражу. Другой полез с языком, и визг усилился.       — Давай нормально, а не как ребёнок! — крикнул щетинистый.       — Ещё раз, мы не видели! — подхватила рыжая.       — Да засоси её уже! — выкрикнул кто-то из угла.       Амелия сглотнула, язык был сухим, как наждачка. Сердце билось так, что дрожала грудь.       И тут бутылка снова закружилась. Стекло блестело в тусклом свете, крутилось дольше, чем казалось возможным, потом замедлилось… замедлилось… и остановилось.       Горлышко на Амелию. Дно на Маршалла.       Толпа взорвалась хохотом.       — Ну конечно! — крикнул кто-то. — Да вы и так вечно вместе таскаетесь!       — Сраные сиамские близнецы! — добавил другой.       — Целуй! Целуй! Целуй! — завизжала рыжая, хлопая в ладоши.       — Да чё там, небось давно уже сосались в подворотнях, — хохотнула девчонка с обесцвеченной чёлкой.       — Только теперь официально оформить осталось, — заржал щетинистый.       Амелия почувствовала, как лицо вспыхнуло. Жар залил шею, уши, даже пальцы вспотели. В голове гулом билось: «Нет. Нет. Нет». Она открыла рот, чтобы возразить, но голос утонул в визге.       — Мы как брат и сестра! — выкрикнула она.       Все завизжали ещё громче.       — Ага, как брат и сестра! — передразнил щетинистый. — Давайте, покажите нам семейные традиции!       — Эй, Мел, а он тебя хоть раз за жопу лапал? — крикнул кто-то сбоку.       — Да брось, — поддакнула рыжая, — не ломайтесь! Видали мы таких скромников!       — Целуй! Целуй! — заревела толпа в унисон.       Амелия прижала ладони к коленям так, что ногти впились сквозь ткань. Воздух в груди стал вязким, как густой сироп. Её слова тонули в чужих голосах.       — Да вы чё, ёбнулись? — рявкнул Маршалл. — Мы вообще не…       — О, слышали? — перебил щетинистый. — Мэтерс оправдывается!       — Значит, стесняется! — подхватил парень с жвачкой.       — Да просто боится, что обосрётся! — фраза утонула в общем гоготе.       Маршалл нахмурился сильнее, глаза сверкнули. Его кулак сжался так, что побелели костяшки.       — Правила есть правила, — ухмыльнулся щетинистый. — Или ты не мужик?       — А она? — завизжала рыжая. — Боишься, Рид? Не строй из себя святошу!       Амелия снова попыталась:       — Это тупо! Мы не будем!       — «Не будем», — передразнила девчонка, вытягивая губы. — Да вы просто боитесь!       — Не позорьтесь, — ухмыльнулся один из пацанов. — Здесь все равны.       — Давайте уже, вы только время тянете, — подзадорила рыжая.       — А может, он боится, что Рид целоваться не умеет? — вякнул кто-то сзади.       — Или наоборот, — захохотала другая, — что Марш её разочарует!       Смех заполнил помещение. Крики били по ушам, как молотки.       Шум стал плотным, давящим, будто стены сошлись, и воздух исчез. Амелия чувствовала, как дрожат её пальцы, как жар обжигает лицо, как сердце грохочет в ушах.       Маршалл посмотрел на неё. Его взгляд был резким, колючим. Челюсть напряжена, губы сжаты, кулак дрожал.       — Ладно, быстро и вы отъебётесь, — сказал он сквозь зубы.       Маршалл вдруг поднялся. Шорканье кед по бетону прозвучало так громко, что Амелия вздрогнула. Толпа смолкла на секунду, а потом взвизгнула с новой силой, предвкушая зрелище.       Он обошёл часть круга, шаг за шагом. Для неё каждый сантиметр, на который он приближался, отдавался внутри, будто земля под ним тряслась. Амелия чувствовала, как сжимается горло, как сердце бьётся всё быстрее. Она не знала, чего боится больше: что он сядет рядом или что не сядет.       Когда он опустился на бетон рядом с ней, колено почти задело её бедро. От его движения пошёл запах табака и пива, а тепло от его плеча пробралось сквозь ткань куртки. Амелия застыла, пальцы вцепились в колени. Ладони вспотели, но она не могла их разжать.       Школьники загудели так, что стены задрожали.       — Ну наконец-то!       — Видали, сам к ней подсел!       — Да она к своему месту приросла просто!       Амелия сглотнула, но горло осталось сухим. Её дыхание стало неровным, она слышала каждый свой вдох, будто он отдавался эхом. Краем глаза увидела, как он слегка наклонился к ней, и от этого внутри всё сжалось.       Каждое его движение чувствовалось слишком ярко: вот он откинулся чуть ближе, вот локтем опёрся о колено, и его плечо коснулось её. По коже прошла дрожь, будто от электричества.       Она сидела зажатая, будто в капкане. В голове билась только одна мысль: «Нет. Нет. Нет». Но тело её предавало: дыхание сбивалось, сердце колотилось так, что вибрация шла куда-то вниз.       Бутылка уже никого не интересовала. Все смотрели только на них.       Маршалл повернул к ней голову. Его тёмные глаза блеснули в полутьме, губы были плотно сжаты. Он наклонился ближе, и она заметила, как напряглись жилы у него на шее. Будто сам себе запрещал идти дальше, но всё равно шёл и Амелия почувствовала, как в животе всё перевернулось.       Мир вокруг пропал, она слышала только его дыхание.       Амелия словно потеряла дар речи. У неё внутри словно прогремел взрыв. Никогда. Никогда она не целовалась. Максимум видела, как девчонки перешёптываются в коридорах, обсуждая чужие опыты. А теперь на глазах у всех. С ним.       Его губы коснулись её осторожно. Лёгкое, почти проверочное касание. Амелия застыла, сердце рухнуло вниз, дыхание оборвалось. Губы у него были горячие, сухие от сигарет, с горьким привкусом дешёвого пива. Для неё это был удар током. Она не знала, что правильно, но в какой-то момент решилась и чуть подалась вперёд сама.       Это движение было неловким, отчаянным, но настоящим. Он почувствовал и задержался. Его губы двинулись мягко, едва прижимаясь, не углубляя, не торопясь. Но даже этого касания хватило, чтобы у неё закружилась голова.       Толпа продолжала шуметь, подалась ещё ближе.       — Давай глубже! — заржал кто-то.       — Что это за детсад? — бросил щетинистый.       — Давай с языком! — визжала рыжая, хлопая ладонями.       Смех бил, но Амелия уже не слышала. Воздуха не хватало, сердце колотилось в груди так, что у неё звенело в ушах. Она чуть приоткрыла рот, неосознанно, просто потому, что не могла вдохнуть. В этот момент ей показалось, что она падает в чёрную дыру. Испугавшись, резко отпрянула, будто обожглась. Щёки пылали, губы дрожали. Она смахнула рукой прядь со лба и ощутила, как горят кончики ушей.       Для него это был не первый поцелуй. Но именно этот самый странный и самый настоящий. В нём не было умелости, не было игры, не было желания что-то продемонстрировать или доказать. Было что-то другое, будто прямо сейчас в груди у него появилась трещина, и сквозь неё ворвался свет.       Они смотрели друг на друга всего секунду. Её губы были чуть приоткрыты, его дыхание едва заметно сбивалось. Взгляд врезался ей под кожу, и от этого становилось ещё тяжелее дышать.       Орава подростков взорвалась криками, и момент рухнул, как карточный домик.       — Оооо! — заорал парень с жвачкой. — Да это любовь!       — Мел, ну ты чего красная, как помидор? — заржала рыжая. — Классно же, да?       — Да ладно, — щетинистый подмигнул, — можно и повторить, если мало.       Кто-то свистнул, кто-то хлопнул в ладоши. Бутылка снова закрутилась, и игра пошла дальше. Но для Амелии всё это стало приглушённым, будто сквозь воду.       Она застывала, словно всё вокруг её больше не касалось. Только чувствовала дрожь в пальцах и вкус его губ, который не уходил. Горький от пива, терпкий от сигарет и до ужаса тёплый, такой родной. От этого становилось страшнее: теперь она знала, что не сможет его забыть.       Когда внимание перешло на другую парочку, Амелия выскочила наружу, будто прорвалась сквозь горящее кольцо. Воздух ударил в лицо резким холодом. После густой вони дыма и спирта он резал горло, и от этого захотелось раскашляться. Но она сжала зубы и не позволила. Сердце било в груди так, что казалось, оно сотрясало всё тело.       Она прижала ладони к лицу, щеки горели так, будто обожжены. Губы дрожали, и этот привкус не уходил. Она провела языком по зубам и едва не застонала. Хотелось стереть, но стереть было невозможно.       Из гаража вырывался смех, крики, чей-то визг: «Давай ещё!», «Не считается!» и это звучало так, будто они остались внутри совсем другого мира. А здесь — тишина. Только её сбившееся дыхание и гул крови в ушах.       Она обняла себя руками, пытаясь согреться, но пальцы дрожали, как будто в них застрял ток. В горле скопился ком. Глаза защипало. Слёзы рвались наружу, но она мотнула головой, как будто от этого зависела жизнь. «Нет. Нельзя. Никто не должен увидеть».       Затем услышала шаги. Тяжёлые, размеренные. Она знала его походку, знала ещё до того, как повернулась.       Маршалл вышел из приглушенного света гаража. Встал рядом, сунув руки в карманы. Смотрел куда-то вперёд, в темноту двора. Его лицо было мрачным, губы сжаты. В нём было что-то опасное, будто он тоже сдерживал нечто, готовое неожиданно вырваться.       Они стояли так, молча. Секунда, вторая, третья. Тишина между ними звенела сильнее, чем смех внутри.       — Ты чего сбежала? — наконец спросил он. Голос был хриплый, словно царапнул горло.       — Душно, — сказала она. Слово сорвалось так тихо, что почти не было похоже на её голос. И всё же оно прозвучало как признание: здесь, рядом с ним, ей действительно нечем дышать.       Он усмехнулся криво. Но эта усмешка не имела ничего общего с весельем. Больше походила на маску.       — Забей. Это всё просто игра.       Она резко повернулась, глядя прямо в него. В глазах едва удерживаемые слёзы, которые она яростно глотала, не позволяя скатиться вниз.       — Просто игра? — повторила. В её голосе дрожь. Каждое слово резало, как стекло. Маршалл отвёл взгляд. Челюсть сжалась так, что по скулам прошли тени. Он вдохнул, будто хотел что-то сказать, но только выдохнул. Его пальцы, спрятанные в карманах, шевельнулись, слишком резко, будто кулаки внутри напряглись до боли.       Они замолчали. И это молчание оказалось хуже любых слов. Воздух между ними был густым, как дым, и в нём слышалось всё: злость, страх, растерянность, желание сбежать и остаться одновременно.       Амелия сглотнула, выпрямилась и выдавила из себя:       — Ладно. Просто игра.       Она отвернулась, потому что знала: если ещё хоть секунду смотреть на него, слёзы прорвутся.       Но в груди у неё уже всё горело. Потому что это была ложь. И он знал это так же ясно, как и она.       Они стояли рядом ещё немного. Каждый вдох давался, как через боль. Молчание связывало их крепче, чем сам поцелуй.       Маршалл первым двинулся обратно. Но, сделав пару шагов, он всё-таки бросил взгляд через плечо. Быстрый, острый, будто проверяющий, осталась ли она.       Амелия это заметила. И от этого стало ещё больнее: потому что в этом взгляде было всё, что он не сказал.