Живой

      Это аморально. Аморально до такой степени, что хотелось смеяться. Ставить такие высокие рейтинги этой клишированной, глупой мелодраме, написанной будто за пару дней, — это было вопиющим актом лицемерия, если не преступлением против вкуса.       Экран ноутбука отбрасывал синеватый свет на лицо Сатору. В полумраке, опираясь на стену и сжимая в объятиях подушку, парень поглощал дно кинематографа. Эта дорама была ужасно плоха — настолько же плоха, насколько и популярна. Кажется, её смотрели только текущие по смазливым мальчикам девчонки и он сам.       Актёры в кадре выглядели идеально — вылизанные, с блестящей чистой кожей и сверкающими глазами, стильно уложенные волосы — всё под чётким наблюдением парикмахеров и визажистов. Годжо должен был сняться в одной такой дораме в июне. Тоже романтика. Только без девушек. Его план, его подростковый бунт против консервативных родителей и каминг-аут для общественности.       Сейчас ему представилось, как лёгкие руки парикмахера, какой-нибудь низенькой японки из среднего класса, пробившейся наверх к звёздам, укладывали бы ему причёску, поправляли каждый волосок и заливали пахучим лаком. Он бы попросил добавить глиттера, чтобы волосы сверкали. Белёсые с голубыми блёстками, словно звёздами; в кадре все смотрели бы только на него. Ослепительный, сошедший с обложки глянцевого журнала, он стал бы новым айдолом, и никто не смог бы отвести взгляд...       Взгляд утыкается в белые пряди, вновь выпавшие из-за ушей. Его волосы потемнели — серыми и сальными сосульками они висели над блёклыми глазами. Годжо раз за разом убирал их за уши, чтобы не чувствовать жирного запаха, но те, издеваясь, падали обратно. Вот и сейчас Годжо снова поправляет раздражающую чёлку. Он не может себе позволить снять одежду и сходить в душ уже больше недели. Вид синяков и фантомное ощущение липких прикосновений пугают в разы сильнее, чем какой-то там дискомфорт от грязных волос или запаха тела.       В комнате с верхней полки его гипнотизируют мази, но... раздеться и снова узреть последствия того вечера? Снова испытать отголоски той разрывающей боли и ужас от ощущения, что ему никто не поможет, что ни деньги, ни связи его не спасут? Увольте. Он подождёт, пока сойдут синяки, пока с кожи не пропадут все отметины.       Годжо из прошлого наверняка бы ужаснулся его внешнему виду. Он бы ни за что не поверил, что способен так низко пасть, что способен на такое безразличие к самому себе. Но нынешний Годжо будто желал стать худшей версией себя — непривлекательный, неинтересный и никому не нужный. Его внешность отражала состояние души, его эмоциональное и физическое разложение. Дни проходили до безобразия одинаково — кровать и очередная дорама. Сатору поднимался только для того, чтобы прошмыгнуть в туалет, а после снова вернуться под одеяло и продолжить просмотр очередной ошибки кинематографа. Когда он смотрел на чужие несуществующие жизни, их глупые и надуманные проблемы и препятствия, казалось, что всё хорошо и его жизни не существует, а значит, можно о ней не думать. Не думать, куда идти и что делать дальше. Годжо восстановился и по собственной логике должен был покинуть этот дом. Мысль пришла с выздоровлением — ничего не изменилось.       Бесцельно проживая дни, Годжо ни с кем не общается и впервые в жизни так много молчит. А ещё он боится. Иногда хочет, но не может заговорить с Гето. Это произошло на следующий день после его «смерти». В голове щёлкнуло, и вдруг оказалось, что больше нет телефона, нет ни одного контакта, некому, действительно некому позвонить. В одно мгновение Сатору готов был огрызаться и провоцировать, а в следующее понял, что его жизнь теперь в руках Сугуру. И вот уже которые сутки кажется, что сейчас Годжо начнёт говорить, и Гето обвинит его в чём-нибудь вопиющем, кошмарном и не имеющем права на существование. Паранойя душит, больше нет мыслей о мотивах его спасителя, он думает лишь, как скоро доброта Гето закончится. С каждым днём всё сильнее и сильнее кажется, что Сатору в этом доме не рады. Сосед отшатывается, стоит Сатору оказаться вблизи, почти не заводит разговоров и просто наблюдает, как Годжо живёт в его доме, ест его еду и целыми днями лежит на кровати. Так тошно и скрипуче страшно, что в одно утро его выставят на улицу. Наконец-то поймут, что от Сатору никакого проку нет, что без своих денег и связей он пуст и абсолютно бесполезен.       Сериал не помогает отвлечься и только окунает в пучину ненависти к себе. Сатору думает, что найдёт новый, такой, чтобы мысли даже на секунду не смогли занять черепную коробку. Настолько глупый и раздражающе пёстрый, что Годжо и сам отупеет и окончательно перестанет мыслить.       Картинка останавливается, а на экране появляется треугольник. Перед тем как найти что-то новое, взгляд мельком ползёт вверх, перетекая с экрана на сидящего за столом над тетрадью Сугуру. Тёмные глаза ловят взгляд Сатору мгновенно, будто только этого и ждали. И несколько секунд шоколадная радужка пожирает лазурь в посеревших омутах. Пытается погрызть последнее.       Сатору ищет в его взгляде отвращение, ищет знак, что ему стоит уйти, ищет признание, что Гето просто слишком вежливый и поэтому не прогоняет его. И находит только странную смесь тоски и нежности, будто тот знает что-то неизвестное Годжо, будто увидел будущее, но не может его изменить.       — Может, закажем пиццу? — вдруг предлагает парень. — Хочешь есть?       Сатору отмирает и судорожно кивает головой, а Сугуру тянется к телефону.       — Пусть лучше те грязные деньги тратятся, чем лежат, да? — нервно хихикает и снова смотрит на Сатору. Одним взглядом вынуждает осторожно помахать головой в знак согласия. — Давай возьмём на твой вкус, какую ты любишь?       Дружелюбный тон Сугуру становится неожиданностью. Тупая волна надежды накрывает жаром, бодрит и вливает силы. Дарит желание... бороться? Годжо чудится, что ещё не всё потеряно.       — Гавайская, — выдыхает Сатору и, замечая подскочившие брови, добавляет: — Да, я люблю ананасы в пицце.       — И это я ещё странный? — с усмешкой протягивает Сугуру. Стёб с такой явной ноткой веселья, что Сатору сносит лавиной эмоций. Острый приступ восторга ложится прежней язвительностью на язык:       — О да, ты странный. Наверно, с оливками любишь? Ты похож на человека, который любит оливки.       — Во-первых, ты угадал, — в голосе мелькает восхищение, и Сугуру восклицает: — а во-вторых, как чёрт возьми выглядят люди, которые любят оливки? — Его возмущение смешит — раскалённым железом течёт по венам и туманит рассудок.       — Как старики! — смеётся Сатору. Мир вокруг подрывается красками, вибрирует чувством лёгкости и странной окрылённости. Больше ничего не пугает, и в эту секунду кажется, что можно всё. — Сугуру, оливки начинают нравиться с возрастом. Сейчас они, а что дальше? С палочкой ходить начнёшь?       — Мне всегда они нравились! — возмущённо фыркает Гето.       — Ну конечно, ты же гастрономический извращенец. Я понял это ещё на жареном рисе! — восклицает Годжо. Руки взлетают вслед громкому голосу. Столько дней дремавшая жестикуляция просыпается, и вот Сатору махает ладонью куда-то в сторону кухни.       — Кто бы говорил! — усмехается Сугуру. Взгляды скрещиваются. Два подростка питаются удовольствием друг друга. Преследующее чувство тяжёлых цепей, приковывающих к кровати, пропадает. Лёгкость, ненормально сильная лёгкость кружит голову.       — А я похож на человека, который любит ананасы в пицце? — хитрющий взгляд плавает по чужому лицу.       — Точно похож. Кажется, мне придётся их тоже полюбить, — тепло улыбается и опаляет такой милой застенчивостью, что Сатору пропускает вдох.       — О, я тебе так сильно нравлюсь? — театрально, преувеличенно-удивлённо выдыхает Годжо, приправляя этот бурный коктейль из эмоций кокетством. Улыбка тянется вширь, когда шоколадные глаза изумлённо распахиваются. Ему весело, до боли внутри горячо наблюдать за чужим смущением, за тревогой, что топит тёмный зрачок, за тем, как улыбка Гето пропадает... Настолько жарко, что ещё немного — и Сатору сгорит.       — Я... — сипит Сугуру и прячет глаза. Корпусом отворачивается к столу и закрывается. Будто не желает видеть, как Годжо превратится в кучку пепла.       Грудину сжимает спазм, а смех, что рвался наружу, застревает где-то в горле. Дважды моргнуть. Облизнуть пересохшие губы. Вспомнить, почему Сатору нельзя открывать рот. Реакция Гето обрушивается на мозги ледяной водой. Солёной и грязной.       Паника, режущая ответственность за ошибки, заставляет подростка вскочить с кровати. В несколько шагов он пересекает комнату, неповоротливым объектом движется к двери, ударяясь о край стола. Бежать, как тогда в лесу. Только бежать.       — Прости... — тихо произносит и сам не знает, слышно ли его. В лесу он мог пойти куда угодно, в этом же маленьком доме бежать некуда...       Уже в коридоре глаза ловят дверь в ванную комнату. Место, что Годжо так избегал из-за зеркала, вдруг превращается из худшего врага в единственное спасение.       — Стой! — раздаётся позади, и Сатору замирает. — Всё нормально? Ты же не попробуешь?.. — взволнованный, пропитанный неясным надрывом, его голос путает. Заставляет усомниться в собственных опасениях.       Медленно, будто в слоумо, Годжо оборачивает голову на звук. До боли напрягает шею и видит окрашенное печалью лицо. В тёмных глазах нет ожидаемого отвращения, нет злости и нет того, чего он сам так боится. Может, Сатору слеп? Или просто ужасно глуп.       — Всё нормально, — слова покидают глотку с трудом и звучат неправдоподобно. Умение лгать оставило подростка, бросило одного в условиях, где правда небезопасна.       Периферийным зрением светлые глаза видят что-то, напоминающее кивок. Будто Сугуру верит ему, будто его удалось убедить, будто всё действительно в порядке.

***

      Сатору запирается в ванной, несколько секунд не мигая смотрит на защёлку. Он переводит взгляд на своё отражение, и язвительный голосок в голове начинает:       И что даль…       Мысль сбивается, а к горлу подступает вскрик — из зеркала на него смотрит существо, больше напоминающее упыря, нежели человека. Обычно стоячие и пышные, волосы сейчас висели, ярко отливая под светом белой лампочки. Маслянистые и тяжёлые, они больше не держали форму, облепляя череп светлой скорлупой. Радужки потемнели, а белки покрылись сетью красных прожилок. В холодном свете бледность проступала особенно сильно, а синяки под глазами, впалые скулы и жидкая светлая щетина довершали образ какого-то болотного ёкая. Годжо и не знал, что выглядит настолько плохо. Он приближается к зеркалу с ужасом, рассматривая собственное лицо, прикасается к неровным волоскам на бороде. За две с половиной недели они лишь слегка проклюнулись, оставаясь слабо заметными из-за цвета и короткой длины. И даже так Сатору не понимал, как можно разговаривать, шутить, улыбаться, когда перед тобой…       Это?       Годжо срывает с себя худи одним резким движением. Спину ещё слегка тянет, но боль вдруг кажется слабой, почти не мешающей. Он сжимает собственные мозги в тиски, заставляет их сжаться в напряжённом бездумье. Чтобы ни одна паршивая мысль не заразила сознание паникой. Нужно продержаться всего пару минут. Или думать о хорошем, или не думать вовсе.       Он жмурит глаза, когда доходит до мягких хлопковых штанов, выданных Сугуру. Раздевается наугад — боится увидеть сине-фиолетовые гематомы.       Ступня становится в ванну, и Сатору, борясь с противным ощущением, как мысли бесконтрольно заползают в голову, со второй ступней представляет цветы. Он любит цветы, особенно лилии: нежные белые лепестки, матовые на ощупь, с бурыми тычинками посередине. Те были прекрасны — настолько же идеальны, как и сам Годжо. Идеальные. Чистые.       Он срывается, хватаясь за стену, и тяжело дышит, прикрыв глаза. Давит нарастающую тревогу с зачатками истерики.       Сатору уже пытался сходить в душ на третий день пребывания в доме Гето. В тот вечерний час он осознал, что упасть в яму ужаса в первую ночь ему не позволило не здоровье, а чужое присутствие. Будто Сугуру — дух-защитник, одним лишь видом отгоняющий разрушительные воспоминания.       В этом доме, рядом с Гето, Сатору удивлённо ловил себя на мысли: за все десять дней ему ни разу не снился тот самый вечер. Казалось, что это место его оберегает, что страшное прошлое может отпустить только здесь, под черепичной крышей маленького домика.       Даже вспоминать не хотелось, как до появления Сугуру кошмарное сновидение терзало его, стоило только прикрыть глаза. Теряясь между галлюцинацией и явью, он повсюду чувствовал тот взгляд — в каждом тактильном ощущении: кожаные туфли, шершавые руки. Как бы далеко Сатору ни бежал, Тодзи Фушигуро всегда был позади. Пока в реальности его преследовали тени, во снах горячая грудь обжигала лопатки, и, проваливаясь в черноту, он слышал звонкие шлепки плоти о плоть, свои задушенные всхлипы и злорадное: «Ну что, приятно, да? Ему, наверно, тоже было приятно».       Сатору чувствовал себя невиновным, которого посадили на пожизненное. Невиновным, которому не выдали даже адвоката, которого даже не выслушали — заткнули после первого же «это ошибка». Его наказали за то, чего он не совершал, обесчестили и раздавили из-за одного: «Ну, я испугался сказать правду».       Теперь Годжо питает острое отвращение к кожаным диванам, любым практикам обездвиживания, макияжу, терпкому, дымному, почти осязаемому аромату парфюма Фушигуро-старшего и засосам. За последнее он корит только себя: был настолько глуп и беспечен, что, наплевав на общий настрой семьи к его ориентации, оставил парочку таких на светлой шее Мегуми.       Мысли снова захватывают: во рту пересыхает, сердце начинает биться быстрее. Успокоить этот поток получается только благодаря мягкой улыбке: ровные зубы, тонкие губы, смуглая кожа вокруг рта, будто вместо булочной Гето работает в полях.       Сатору цепляется за картинку как за спасительную соломинку и тянется к душевой лейке, включая воду.       Ночью он временами просыпался от кошмаров и, бывало, долго и не стесняясь рассматривал спящего Гето — это успокаивало. Он следил, как вздымается его грудная клетка, как громко тот дышит, как ворочается, путаясь в одеяле, хмурится от холода и ищет кусок ткани, благополучно свалившейся на пол. Годжо ни разу не рассказывал об этом Сугуру, но каждый раз, замечая подобный конфуз, накрывал его самостоятельно. Акт благодарности, то немногое, что он мог предложить.       Однажды во сне Сугуру закинул на него руку, положив куда-то в область рёбер. На грани сознания, в полусне, Годжо потянулся к нему, пытаясь обнять в ответ. Что-то сродни привычке, но больше напоминающее потаённое желание. Он осознал, что происходит, раньше, чем Гето успел бы проснуться, и, практически скидывая руку с себя, ещё долго судорожно вжимался в стену, пытаясь успокоить рваное дыхание и бешено стучащее сердце. Он почти себя раскрыл, станцевал на лезвии ножа: открой Гето глаза — увидел бы белое лицо в непозволительной близости к своему.       Сатору растирает липкий шампунь по рукам, слегка вспенивая, и мажет на волосы. Трёт несколько секунд, пока на голове не возникает пенная шапка.       В голове проносится новое воспоминание. Когда после восстановления и строгой диеты Сугуру впервые приготовил им ужин, Сатору ощутил диссонанс. Неприятный, колющий под ложечкой. Он не решился сказать правду и заставил себя выдавить: «вкусно». Думалось, что наконец-то он поест нормально, порадует вкусовые рецепторы, но испытал лишь фрустрацию. Сугуру не готовил ужасно — он готовил странно: смешивал ингредиенты как попало и вливал столько масла, что любой фритюр бы позавидовал.       Поэтому Годжо так радовался, когда тот приносил что-то из булочной, и фальшиво улыбался, стоило Сугуру сказать, что он что-нибудь приготовит. Но жаловаться права не было. И как бы ни хотелось надменно произнести, что такое он есть не будет, выбора не оставалось. Сатору тут на птичьих правах, того и гляди снова окажется на холодной улице в полном одиночестве. А второго такого, как Сугуру, найти будет невозможно.       Пена стекает по худым плечам, а волосы ощущаются на ощупь будто сено. Без увлажнения они жёсткие и сухие, но Сатору не готов проторчать тут ещё несколько минут.       Сугуру часто слушает музыку. Иногда перед сном, иногда пока учится. Обычно это что-то тяжёлое и кричащее — то, что сам Годжо никогда не слушал и не понимал. Сатору не любил рок, особенно не переносил скрим: полностью соглашался со старшим поколением, что это звуки из ада. Но Сугуру в этой преисподней выглядел поразительно умиротворённым, даже счастливым. Когда он прикрывал глаза, блаженно улыбаясь, и дёргал пальцами, будто что-то показывая, Сатору замирал. И казалось, если тот так улыбнётся и попросит вместе послушать его музыку, то Годжо ни за что не сможет отказать.       Руки аккуратно растирают гель для тела по коже, прикасаются минимально и слабо, чтобы не потревожить синяки.       Сугуру плохо готовил, слушал адскую музыку, забавно путался в одеяле, пока спал, и так странно улыбался. А ещё он был красивым. Не таким, как на обложках журналов и в соцсетях, не кинематографическим. Это было иное — скрытое обыденностью, почти незаметное. Сатору смог это рассмотреть только вблизи, с расстояния вытянутой руки, найти в плавных изгибах лица и узких глазах такую ослепительную красоту, что не видел никогда ранее. Ему жаль, что не заметил этого раньше, что игнорировал любые глаза, кроме ничего не выражающих синих луж, что пропустил такое прекрасное мимо себя.       Сатору проводит мыльной ладонью по тазовым косточкам, спускаясь к вялому члену. Прикасаться к себе в интимных местах особенно тяжело. Он жмурится, когда трогает ягодицу и ведёт руку вниз. Наверное, нужно было воспользоваться той мазью, а не выбросить, стоило Сёко скрыться за дверью. Дискомфорт бы прошёл куда раньше.       Годжо старался не вспоминать о том дне, но если мысли и приходили, они сразу же обращались в язвительные, чёрные шутки. Смешно же: первый раз Сатору в позиции принимающего прошёл с натуралом, который тащится от чужих страданий. А ещё смешнее — он оказался первым гомосексуальным опытом Тодзи. Расхохотаться до слёз: Сатору переспал со всей семьёй Фушигуро. Может, ещё наведаться на семейное кладбище? Ну так, он же извращенец-насильник: одним преступлением больше, одним меньше.       Мысли снова затягивают в омут неприятных воспоминаний, накрывая то волнами ярости, то ужаса и паники. Из пучины спасают только длинные тёмные волосы, невероятно глубокие глаза, обветренные губы и аккуратный нос с небольшой горбинкой. Сатору просит у него защиты как у древнего духа, молится на единственного, кто способен избавить от ужасных образов. Сугуру приходит на помощь вновь возникшей мыслью:       Сатору кажется, что Гето гей. Или бисексуал. Или пансексуал.       Он задумывается об этом изредка: когда Сугуру ведёт себя мило, насмехается; и глумится над собой за эти мысли — когда тот отшатывается и избегает прикосновений. Но Годжо не может отпустить мысль: натурал бы так не относился, не приютил бы, не кормил и не заботился. Натурал бы не смотрел таким взглядом, как сегодня.       Годжо не уверен, чего хотел бы больше: чтобы Гето оказался просто чокнутым парнем с синдромом спасателя или геем. Хм. Чокнутым геем с синдромом спасателя.       Старое, замытое полотенце кажется кошмарно тонким и слишком быстро намокающим. Посеревшее от многолетнего использования, Сатору такое даже на мытьё полов не отдал бы, не то что тело вытирать. Оно неприятное и настолько контрастирует с мягкими махровыми полотенцами из его дома, что физически хочется вырвать у Сугуру телефон и заказать новые.       Он оказывается на плитке пола, тянется к белью, когда взгляд случайно падает на собственные плечи в зеркале. Сатору готовится ужаснуться, увидеть цветущий сад синяков, но натыкается на неожиданно светлую кожу. Чистую. С поражённым вздохом он проводит пальцами по месту, где ещё недавно было синее пятно, и опускает голову ниже.       Надежда на полную чистоту рушится: на бёдрах зеленовато-коричневые мутные поля и рощи. Руки тоже запятнаны — покрыты жёлтыми, едва заметными материками. Атлас унижения. Они уже не пугают так сильно, как неделю назад, но мерзкое ощущение всё равно пробегает между лопаток. Годжо слишком хорошо помнит боль от ударов ногами.       Паника почти настигает, и подросток нагло цепляется за образ Гето. Где-то в комнате Сугуру задерживает дыхание, пытаясь избавиться от икоты.

***

      Сатору выглядывает из ванной, прикрыв голову полотенцем. Он не до конца уверен, на смене сегодня госпожа Гето или дома. Когда он выбегал из комнаты, был слишком шокирован, чтобы подумать об этом. Теперь паранойя снова просыпается, заставляя вглядываться в темноту гостиной.       Он предполагает, что её всё же нет дома, и выходит в коридор, слегка расправляя плечи. Чувствует себя настоящим героем. Не хочется этого признавать, но гордость за себя приятно греет сердце.       Он гордится тем, что сходил в душ. Как низко ты пал.       Но даже токсичные, ядовитые мысли не могут сбить настрой. Сугуру не разозлился за неуместные слова, Сатору смог помыться и — чёрт возьми! — нормально поест этим вечером.       Всё складывается так хорошо и приятно, что, заходя в комнату, он не придаёт значения сгорбленной фигуре Гето.       — Так какую пиццу ты заказал? — громко и почти так же ярко, как прежде.       Он позволяет себе этот бесцеремонный вопрос, говорит так, будто он всё тот же Сатору Годжо. Пробует на вкус прежнюю уверенность и натыкается на печальные глаза.       — Я не заказал.       — Почему? — Годжо хмурится. Неприятное чувство, что во всём виноват его язык, вьётся внутри. Столбы надежды качаются под натиском мыслей, а неизвестность дышит в шею.       — Подумал: а зачем? — Сугуру пожимает плечами и выглядит поникшим. Он не смотрит на соседа и, похоже, даже не замечает мокрых волос.       Сатору опускается на кровать с ощущением, будто сделал что-то запретное, но так и не понял — что именно. Взгляд пролетает по притихшему Сугуру, по смятым листам, по бумажным шарикам в мусорном ведре и останавливается на ноутбуке с открытой вкладкой дорамы. На экране ухажёр главной героини смотрит на неё влюблёнными глазами и целует руку в знак приветствия.       Сатору хочется вернуться на десять минут назад, в момент, когда Сугуру ему улыбался и смотрел своим ужасно тёплым взглядом. Промолчать. Не портить момент. Не злить его. Вся маска уверенности рушится, и Сатору снова затягивает в глубину. На пустое место возвращается Тору — слабость, безразличие, страх. Годжо хочется обратно — яркости, веселья, шанса всё исправить.       — Я никогда не смотрел «Унесённых призраками», — тихо признаётся он.       Сатору так и не смог заставить себя. Закрыл вкладку сразу, как увидел описание Безликого:       Бог-бродяга, он путешествует, ищет своё предназначение в мире. Он не знает, кем является, откуда родом и где его дом.       Годжо испугался увидеть слишком личное, побоялся включить один. Неизвестность заставила нажать крестик и сбежать от возможной угрозы. Но с Гето посмотреть казалось возможным. Сейчас он сам не понимает, чего добивается. Посмотреть вместе?       Подростки встречаются взглядами. В тёмных радужках — нечитаемая смесь эмоций. Но Годжо убеждает себя, что понимает. Гето согласится. Потому что любит это аниме. Потому что когда-то сам тянулся к Сатору.       — Обязательно посмотри. Хорошее аниме, — наконец отвечает Сугуру. Выдавливает слова, будто его заставляют, и тихо-тихо добавляет: — И… нет. Ты мне не нравишься.       Он снова отворачивается к столу, выглядит поверженным и смертельно уставшим. Сатору успевает заметить, как тот бессильно жмурит глаза.       Сердце трепещет, а в голове творится полный хаос. Годжо давится горечью и больше ничего не понимает. Вдруг становится так обидно, будто он схватил ящерицу за хвост, радовался, а потом посмотрел — в руке лишь хвост, и никакой ящерицы.       Тошно настолько, что он закрывает ноутбук и отодвигает на тумбу. Не сушится, кладёт на подушку мокрую голову и отворачивается от Гето. Подбирает ноги и накрывается одеялом с головой.       Его сказка рухнула. Снова по собственной вине. Ещё раз напоминая, что сколько бы Сатору ни старался, он проигрывает и не может контролировать свою жизнь. Мегуми был прав.       Только Сатору виноват в собственных проблемах       Горячие слёзы жгут щёки. Он давит всхлипы в одеяло, смешивая влагу с волос с солью из глаз. Знает, что это глупо, смеётся над собой за несдержанность и слабость, которая заставляет верить в хорошее. Внутренний голос издевается:       Надеешься? Ты ведь знаешь, как это работает. Ты нравишься людям только пока у тебя есть что им дать       Противная правда вылезает наружу:       Ты всегда это знал       Сатору из того типа людей, кто сознательно не копает внутрь. Зачем, если на поверхности всё идеально, всё работает? Поэтому он никогда не задумывался: а кого любят — деньги и статус или его самого? Его личность и состояние всегда были единым. Его любят, потому что он Сатору Годжо. А он Сатору Годжо, потому что у него много денег и связей.       Комфортная отмазка, которую удобно не подвергать сомнению. Но когда фамилия сгорела, и остался только Тору, желать хорошего отношения стало нелепо. Годжо мог позволить себе быть любимым, не думая о природе отношений. А Тору — не знал, за что его можно любить. И можно ли вообще. И всё равно отчаянно желал. Знал, что пустой, скучный, резкий, грубый. Но надеялся, что хоть кто-то примет его любым.       Сердце как никогда требовало бескорыстной любви. И дело было в Сугуру. С ним казалось, что больше не нужно быть кем-то определённым, чтобы получить заботу. Странная уверенность, не построенная на фактах, лишь ощущение. Но именно оно убивало. Каждый раз, когда Сугуру отдалялся, Сатору сгорал, сжимался в комок обиды и горечи, будто его предали.       Годжо стал до ужаса чувствителен к реакциям на самого себя, каждый раз ощущая холод улицы, наступающий на пятки.       Глубоко вдыхая, чтобы скрыть эмоции, он так отчаянно хочет вырезать из сердца эту наивную, лишь приносящую боль надежду. Чтобы противоречие наконец отпустило и дало лёгким передышку.

***

      Передышки не было. Желание разъедало ежесекундно. Сугуру хотел прикоснуться, хотел погладить белую кожу, ощутить её тепло и пройтись пальцами по тонким светлым волоскам. До одури сильно ему хотелось обнять костлявое тело, почувствовать впивающиеся в смуглую кожу косточки и терпеть, терпеть сколько угодно только ради чужого тепла.       Он думал об этом ночью, когда Сатору был непозволительно близко, настолько, что Гето мог сгрести его в охапку, обнимать так крепко и долго, что их нашли бы двумя ветхими скелетами. Он думал об этом утром, когда физиология издевалась над ним, подсовывая фантазии и картины, от которых щеки слегка розовели. Он думал об этом днём, пока приятели смеялись с какого-то бреда, пихали Сугуру в бок и сетовали, что тот больше не тусуется с ними. Он думал об этом вечером, когда продавал выпечку или готовил кофе, думал даже, когда они сидели в одной комнате: Сатору, закутавшись в одеяло, смотрел какую-то дораму уже четвёртый час, хотя, судя по серии, тот не поднимался с кровати уже добрые десять. А Гето, как прилежный ученик, пытался сделать абсолютно дурацкую домашку. Она, наверно, и казалась такой только потому, что все мысли были не об уроках. Если обобщить: Сугуру думал о Сатору постоянно — о его тонких запястьях и выпирающих ключицах, о синяках под глазами и синяках на теле. На последнем сбивался, вспоминал, что у него нет права дотронуться, и отдалялся.       Гето в очередной раз думал о Сатору, когда корпел над химией. Та давалась с трудом: органика путала десятками букв в одном веществе, и у Гето глаза разбегались в этой какофонии химических элементов. Цепочки преобразований не хотели собираться в единое целое, отодвинутые на второй план образом Годжо.       Тот выглядел… потерянным. Гето не хотелось думать, что «несчастливым», ведь это значило бы, что ему здесь плохо. Сугуру не понимал, что делает не так, в чём он ошибся, почему тому не становится лучше. Ведь он сделал свой максимум — не трогал, не навязывался, не триггерил.       Но самое раздражающее — что это не работало в обе стороны. Заставляя себя не смотреть, не трогать, не общаться, Сугуру всё больше и больше сходил с ума. При любом контакте, даже самом малом, удовольствие начинало плескаться через края, грозя потопить весь корабль под именем Сугуру Гето. От каждого взгляда светлых глаз внутри взрывались хлопушки, осыпая изнутри блесками. Они кололись на языке, и парень давился этой радостью, пока снова не вспоминал слова Сёко.       Он специально набрал больше смен в пекарне, чтобы не мозолить Сатору глаза, чтобы не пугать того и случайно не перестараться. Он надеялся хотя бы подружиться, сблизиться медленно, так, чтобы не отпугнуть нового соседа. Но последние дни Сугуру казалось, что всё трещит по швам, что что-то капитально идёт не так, и главный виновник — только он. Сатору с ним не расцветает, не выглядит счастливее или лучше. Сатору с ним умирает. Гето кажется, что ещё немного — и тот попробует себя убить. Эта мысль заставляет сердце с тройной силой перекачивать кровь, разгоняя её до бешеных скоростей, до таких высот пульса, будто он пробежал километр без передышки.       И когда Сатору сбегает в ванную, Гето кажется, что он умрёт на месте. Он хочет вырвать себе сердце и раздавить. Его душит ненависть, чудовищное чувство, что он всё портит, что он доведёт того до суицида, что на его счету станет на одну смерть больше.       Бумага под пальцами трещит, буквы формул сжимаются, а лист мнётся. Сугуру комкает лист за листом, отправляя сахарозу и другие углеродные соединения в мусорку в немой попытке выместить злость. Ему хочется ударить что-нибудь, разбить зеркало — превратить костяшки в мясо. Наказать себя за себя самого, за то, что не такой, как надо Сатору, за то, что не может помочь и спасти того.       Пальцы зарываются в волосы, и бешеными глазами Гето смотрит на тёмные доски стола, а потом на пенал для школьных принадлежностей. В нём среди ручек и карандашей остались две уже ненужные, но памятные вещи. Сугуру не захотел выбрасывать свой старый, перешедший по наследству медиатор и не смог избавиться от лезвия.       И сейчас взгляд находит кончик красного канцелярского ножа, выглядывающего из-под ткани. Счётчик дней Гето без селфхарма перевалил за семьсот дней. Два года он держался и считал, что уже излечился, что смог побороть эту страшную привычку.       Сугуру был ужасно близок к тому, чтобы снова утонуть, снова упасть на самое дно. Он сверлит взглядом красный пластик, пока не слышит скрип открывающейся двери из ванной. Сатору появляется на входе в комнату через несколько секунд.       Он чувствует себя ужасно вымотанным, борьба с самим собой иссушила все источники. В Сугуру не остаётся сил, а то бурное удовольствие зачахло за каких-то десять минут. Веселье сгнило, а мысли о недостижимости своей мечты, о болезненном желании наводнили разум. Как Гето может желать близости, как позволил себе даже помыслить о таком? Это должно быть наказуемо, эти мысли могут причинить вред Годжо, могут его убить… Сугуру нельзя думать о Годжо как о партнёре. Разрешить себе — проклясть его.       — И… нет, ты мне не нравишься.       Он закрывает глаза. В темноте перед ним вибрируют очертания чужого лица. Состоящее из белой пыли, оно плывёт, разлетается и вновь собирается. Близится, и Сугуру кажется, что он чувствует частицы этой пыли на губах. Горло непроизвольно напрягается, чтобы судорожный выдох не сорвался с губ. Гето хватает эти эмоции, представляет руки, что сжимают непослушную душу. Тело потряхивает от слишком реалистичной картинки, что рисует воображение. Ощущается, будто Сугуру душит самого себя — болезненно и по-настоящему.       Гето открывает глаза, когда слышит возню в другой части комнаты. Мельком осматривая кровать, замечает только свёрток из одеял. Он хмурится, об этом не хочется думать, но это становится слишком очевидным — Гето снова всё испортил. Он вдруг понимает, что его резкие слова могли быть неправильно поняты. Эта мысль мутит рассудок, а собственная глупость раздражает даже сильнее извращённых желаний. Сатору ведь не имел в виду романтические чувства, и только Гето, утонувший в своей болезни, подумал об этом. Нужно извиниться, предложить завтра самим приготовить пиццу и что-нибудь посмотреть. Как друзья, без той грязи, что Сугуру прячет в уголках души. Годжо ведь откажется, если ему что-то не понравится. Он настоит, чтобы сосед прямо говорил, когда ему некомфортно. Вот сейчас Гето соберётся с силами и извинится, скажет, что совсем не понимает, что делать, чтобы подру…             Тихий всхлип заставляет окаменеть. Сугуру замерзает, чувствует, как что-то мёртвое и холодное лезет по его органам к сердцу, явственно ощущает, как когти самой смерти дерут его лёгкие и оставляют чёрные следы обморожения.       Из-под одеяла раздаётся шмыганье носом. И глухой вздох. Гето с ужасом видит, как трясётся одеяло. Осознание накатывает волной ярости. Чистой ненависти к самому себе. Такой яркой и поглощающей, что кажется, ещё немного — и она взорвёт оболочку, раскидает его ошмётки органов по всей комнате и зальёт алым дождём пол.       Всё испортил. Тупица.       Сугуру не может сопротивляться алому цвету, чувствует такую адскую боль внутри, такую ненависть, что кажется, сильнее злиться уже не сможет.       В его сером мире остаётся только красный цвет. И тот самый ножик, который был его трофеем, напоминанием, что нельзя падать в пучину селфхарма, становится снова его верным другом. Завтра Гето всё исправит, он справится, он будет лучшей версией себя. Но сегодня, под всхлипы того, кого он обещал себе излечить, Сугуру вырежет из себя самого себя — ту часть, которая всё портит, ту, что гонит людей в могилу. И, может, тогда Гето перестанет ненавидеть себя.