Добро пожаловать в семью

      Как-то так незаметно, практически случайно, без лишнего шума и официальных объявлений, Вэй Усянь переехал к Цзян Чэну. Это решение не принималось за столом переговоров, не было никакого контракта, подписанного кровью. Оно просто случилось как-то само собой — по умолчанию, как случаются внезапные приступы любви.       Одна ночь, проведённая в шикарной гостевой спальне, плавно перетекла во вторую. Вторая — в третью. А потом он просто сбился со счёта, и дни слились в один бесконечный «день сурка» в роскошном пентхаусе на вершине мира, наполненном ароматом дорогого кофе, гнетущей тишиной и эротическими фантазиями, от которых можно было бы запитать весь этот элитный жилой комплекс при желании. Вэни тем временем, судя по всему, не оставляли попыток его найти. Об этом Вэй Усяню никто не говорил, но он это чувствовал по напряжённым разговорам Цзян Чэна по телефону и в том, как мрачнело его лицо, когда он читал какие-то сообщения на своём планшете.       Цзян Чэн же, со свойственной ему прямолинейностью и полным отсутствием сентиментальности, скрипя зубами и проклиная тот день, когда решил проявить милосердие, решил эту проблему довольно просто — сначала поместил Вэй Усяня под строгий домашний арест, а когда тот устроил истерику в стиле «я живой человек, я не могу вечно сидеть в клетке, я же буду страдать, а если я буду страдать, то страдать начнут все!», приставил к нему охранников: двух практически одинаковых, как из инкубатора, амбала в чёрных костюмах, белых рубашках и с единственным ярким пятном — фиолетовыми галстуками. Вэй Усянь сразу же догадался, что это всё-таки какой-то форменный стиль (как красные спортивки Вэнь Чао). Охранники были молчаливы, как рыбы, и почти неотличимы друг от друга, если особо не вглядываться. Вэй Усянь, которому до смерти наскучило одиночество, мысленно окрестил их «Зита и Гита» в честь одноимённых сестёр-близнецов из какого-то древнего индийского фильма, просмотренного им сто лет назад. Ну и потому, что эти два амбала не разговаривали. Вообще. Никогда. Соответственно, настоящих имён Вэй Усянь не знал и даже не пытался узнать. Каждое утро, когда Цзян Чэн уезжал, те двое по какому-то особому мафиозному волшебству материализовывались у лифта и ждали его (или сидели в гостиной на диване, не моргая), даже отвозили на работу в художественную школу на чёрном внедорожнике, почти точной копии сюэяновского катафалка; ждали весь день в машине около входа, одним своим видом пугая учеников и их родителей (и директора до заикания почти довели), а потом отвозили обратно — в золотую клетку.       Если Вэй Усяню нужно было в магазин за продуктами (потому что питаться ресторанной едой, которая появлялась в холодильнике или прямо на столе, было, конечно, очень вкусно, но иногда хотелось простой и вредной лапши быстрого приготовления), Зита и Гита и туда шли с ним. Один шёл впереди, расчищая дорогу, второй — сзади, контролируя периметр. А на кассе, когда Вэй Усянь доставал свой тощий кошелёк, один из них молча отодвигал его руку и протягивал дрожащей кассирше чёрную платиновую карту без имени. Вэй Усянь начинал ощущать себя настоящей содержанкой мафиозного босса. В какой-то момент он даже начал понемногу наглеть. Осмелел настолько, что с официального «господин Цзян» или «Цзян Ваньинь» окончательно перешёл на фамильярное «Цзян Чэн», на которое тот хоть и морщился, но уже не огрызался и не угрожал пистолетом. Оставалось только начать капризничать, топать ножкой и требовать новую шубу из горностая и дорогущую сумку из крокодила с маленькой кошечкой внутри (потому что даже какой-нибудь померанский шпиц в глазах Вэй Усяня — адское страшное отродье), но решил пока не рисковать своим здоровьем.       Единственное, что не вписывалось в эту почти идеальную картину, — сам мафиозный босс. Потому что Цзян Чэн его избегал. Даже больше — он оказался в этой игре непревзойдённым мастером. Они жили в одной квартире, но почти не пересекались: Цзян Чэн уходил рано утром, когда Вэй Усянь ещё спал (и вообще началось лето, график работы в школе стал очень и очень гибким, так что недо-содержанка мог позволить себе спать хоть до полудня), и возвращался поздно ночью, когда тот уже ложился, или, если приезжал довольно рано, то запирался или в своей спальне, или в кабинете, и почти не выходил. Иногда они, конечно, сталкивались на кухне, когда Вэй Усянь приходил за стаканом воды, а Цзян Чэн — за своей пятой за вечер чашкой кофе, но встречи эти были короткими и напряжёнными. Он не смотрел на него, не отвечал на провокации и игнорировал все попытки флирта. Та горячая сцена у стены, казалось, приснилась Вэй Усяню, потому что после неё Цзян Чэн возвёл вокруг себя такую огромную ледяную стену, что рядом с ней Великая Китайская казалась смешным заборчиком. Тем не менее, он просто наслаждался этими редкими моментами, впитывая образ Повелителя Тьмы, как губка.       И в этой странной рутине, состоящей из всё более редких уроков музыки, молчаливых телохранителей и ночных фантазий, Вэй Усянь с ужасом осознал одну простую, но чертовски катастрофическую вещь: он втюрился. Не просто увлёкся. Не просто находил этого заёбанного жизнью мужчину дьявольски красивым и хотел затащить в постель. Нет, всё становилось гораздо хуже с каждым днём. Он по-настоящему по-идиотски, как какой-то сопливый подросток, втюрился в этого вечно злого и эмоционально закрытого дракона. Теперь он хотел не просто трахнуть его, а хотел заставить улыбнуться. Хотел увидеть, как тот перестанет постоянно хмуриться. Хотел услышать, как смеётся…       Блять.       К слову, Цзян Чэн, в один из редких моментов, когда его человечность брала верх над инстинктами, подарил ему новый телефон взамен того, что так эффектно вышвырнул в окно. Он не вручил его лично, нет. Просто однажды Вэй Усянь, вернувшись с работы, нашёл на кровати в своей гостевой спальне коробку с дорогущим телефоном и короткую записку, написанную резким, угловатым почерком: «Чтобы больше не лазил там, где не надо». Это был самый странный и самый трогательный подарок в его жизни. И самый дорогой.       И вот. В один из выходных, когда серое небо за окном идеально рифмовалось с его настроением, а тоска в золотой клетке стала особенно невыносимой, этот новый телефон завибрировал. Цзян Чэн, по своему обыкновению, испарился с самого утра; во всём пентхаусе едва заметно витал аромат кофе, а пустота как никогда сильнее ощущалась в огромной квартире. Вэй Усянь лениво потянулся за телефоном, ожидая увидеть сообщение от Не Хуайсана с очередным дурацким мемом… Но на экране высветилось пассивно-агрессивное «БУХГАЛТЕРИЯ».       Он с удивлением уставился на имя контакта. Видимо, Сюэ Ян сам записал ему свой номер после покупки телефона — Вэй Усянь не просматривал контакты, только добавлял новые, а сам никому не звонил, чтобы рыскать в телефонной книге.       — Алло? — Неуверенно произнёс он, приняв вызов.       — Принцесса! Ты ещё жива? Дракон тебя ещё не сожрал? — Раздался в трубке весёлый голос.       — Сюэ Ян? — Вэй Усянь медленно сел на своей кровати в гостевой спальне и повёл плечами, разминая спину. — Что-то случилось? Решил проверить, не нужна ли мне твоя Глория для развлечения?       — Почти угадал! — Рассмеялся тот в ответ, и на заднем фоне у него что-то подозрительно забулькало и зашипело. — Слушай сюда, подружка. У меня выходной, мой ангел на работе, а мне уже скучно. Так что есть для тебя предложение, от которого невозможно отказаться! Собирайся, твой верный рыцарь на чёрном внедорожнике уже едет спасать тебя из лап злобного дракона. Буду… минут через двадцать. Надень что-нибудь… пуленепробиваемое.       Вэй Усянь чуть ли воздухом не подавился от такого заявления. Услышав его кашель, Сюэ Ян засмеялся громче, перекрывая своим смехом странные звуки.       — Шучу, шучу! — Он резко замолчал и сделал паузу, добавив спустя несколько долгих мгновений уже более серьёзным тоном: — Или нет.       И, не дожидаясь ответа, сбросил вызов.       Вэй Усянь некоторое время тупо смотрел на телефон. Сюэ Ян. Едет. За ним. Спасать. Что, блять, вообще происходит? С одной стороны, это было подозрительно. С другой — шанс выбраться из гробницы хотя бы на пару часов и нормально побыть среди обычных людей, увидеть что-то, кроме идеальных интерьеров и каменных лиц Зиты и Гиты. Выбор очевиден: свобода!       Он вскочил с кровати и бросился к шкафу. Что надеть? С тех пор, как он «переехал» сюда, его гардероб пополнился несколькими дорогими рубашками и брюками, волшебным образом однажды появившимися в его шкафу, купленные, очевидно, на ту самую платиновую карту. Но сегодня ему не хотелось быть «содержанкой», ему хотелось быть собой. Он порылся на полках и нашёл то, что нужно — стопку старой, родной одежды, которую Зита и Гита по его просьбе привезли из опустевшей прежней квартиры вместе с парой древних книг и прочих безделушек. Он вытащил свою любимую, застиранную чёрную футболку с глупым принтом в виде роз с шипами и рваные на коленях джинсы — его своеобразная униформа, символ прошлой свободной и немного беспутной жизни. Он быстро переоделся, взъерошил распущенные волосы, собрав их в неаккуратный высокий хвост, и посмотрел на себя в зеркало. Да. Вот это — он. Вэй Усянь. Простой учитель музыки, а не дорогой аксессуар для какого-то там босса триады! И он был готов к приключениям, какими бы безумными они ни оказались.       Осталось лишь разобраться с одной проблемой… Как проскользнуть мимо двух обученных убивать истуканов, чей единственный смысл существования в последние дни заключался в том, чтобы он, Вэй Усянь, не делал резких движений в сторону выхода? Может, отвлечь их? Сказать, что на кухне горит тостер? Или сымитировать сердечный приступ? Хотя, скорее всего, они сначала хладнокровно проверят его пульс, а потом уже вызовут врачей, предварительно согласовав это с Цзян Чэном. Нет, действовать нужно хитрее.       Он глубоко вздохнул, напустил на себя самый невинный и скучающий вид, на какой только способен, и вышел из своей комнаты. Гостиная оказалась пуста. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь панорамные окна, лишь подчёркивал её безжизненность. Вэй Усянь прошёл по огромному залу, ожидая увидеть своих «телохранителей», застывших у дверей лифта, но и там их не оказалось. Странно. Может, они на кухне пьют протеиновые коктейли? Или в каком-нибудь тренажёрном зале тягают штангу? В любом случае, этот шанс нельзя упускать!       Не раздумывая ни секунды, он метнулся к лифту и судорожно нажал на кнопку вызова. Каждое мгновение ожидания казалось вечностью. Он нервно оглядывался, ожидая, что вот-вот из-за угла появятся те два амбала с немым укором во взглядах, но нет. Лифт пришёл, двери открылись, он влетел внутрь и нажал кнопку подземной парковки. Пока кабина бесшумно скользила вниз, его сердце колотилось от предвкушения. Свобода! Пусть и временная, пусть и в компании психованного бухгалтера, но свобода!       Двери лифта бесшумно разъехались и выпустили его в прохладный полумрак парковки. А там, в нескольких метрах от него, у уже знакомого угольно-чёрного внедорожника, его ждало… разочарование. И Зита. И Гита.       Сюэ Ян, небрежно прислонившись к капоту и лениво попивая что-то из ядовито-зелёной банки, о чём-то оживлённо с ними спорил. Вэй Усянь замер, не веря своим глазам: он впервые за всё время видел, как лица его охранников выражают какие-то человеческие эмоции, а именно — крайнюю степень недовольства, смешанную с растерянностью.       — Я тебе ещё раз повторяю, Хун Тао, — вкрадчиво говорил Сюэ Ян тем же тоном, каким, наверное, объяснял особо тупым «клиентам», почему им придётся заплатить налоги, обращаясь к тому амбалу, что немного выше своего напарника (Зите, вроде бы? Вэй Усянь не слишком их различал). — Босс в курсе. Он лично дал мне приказ забрать принцессу на пару часов на проветривание.       — Господин Сюэ, — ответил Хун Тао, и Вэй Усянь чуть не упал. Он умеет говорить! У него есть голос! — У нас не было таких инструкций от господина Цзяна.       — Наш приказ — не спускать с господина Вэя глаз, — вступил в разговор Гита, и его голос оказался на удивление более высоким, чем ожидал Вэй Усянь. — И никуда не отпускать его без личного прямого, устного или письменного, заверенного печатью, распоряжения.       — Да что ты говоришь, Му Веньян? — Сюэ Ян картинно закатил глаза и повернулся ко второму. — А если я скажу, что у меня есть это самое личное распоряжение? Вот, смотри!       Он небрежно вытащил из кармана джинс (Вэй Усянь впервые увидел Сюэ Яна не в кожаном прикиде, а в обычной белой, что смотрелось на нём слишком странно, толстовке и чуть потёртых джинсах тёмно-синего цвета) телефон и сунул его под нос охранникам.       Му Веньян (у Гиты тоже есть нормальное имя! И фамилия! Мир больше никогда не будет прежним!) недоверчиво вгляделся в экран, прищурившись.       — Это похоже на переписку с Вашей любимой доставкой пиццы, господин Сюэ, — скептически заметил он.       — Это шифр! — Возмущённо воскликнул тот, сделав ещё один глоток из своей банки и поставив её на капот перед тем, как начать пальцем что-то показывать охранникам в своём телефоне. — Вы что, новые протоколы безопасности не учите?! «Пепперони с двойным сыром» на нашем внутреннем языке означает «Выдать объект «Музыкант» агенту «Бухгалтер» на два часа для проведения оперативных мероприятий». А «без оливок» — это значит «вернуть в целости и сохранности, без дополнительных пулевых ранений и следов пыток». Это же элементарно!       Хун Тао нахмурил свои густые брови.       — А что тогда означает «добавьте чесночный соус»?       — Это значит, что у меня действительно будет пицца на ужин, а мой ангел любит с чесночным соусом! Не всё же в этом мире должно быть шифром, Хун Тао! Иногда люди просто хотят жрать! — Сюэ Ян допил свой энергетик и скомкал банку, небрежно впихнув её в руки озадаченному Му Веньяну. — Всё, хватит разглагольствовать! Приказ отдан. Принцесса едет со мной. А вы, мальчики, можете пока отдохнуть. Сходить в кино, например. Говорят, новая романтическая комедия вышла.       Он заметил Вэй Усяня, который всё это время стоял у лифта с открытым ртом, и широко ему улыбнулся.       — А вот и наша заблудшая овечка! Запрыгивай, подружка, карета подана!       Хун Тао и Му Веньян неуверенно переглянулись. Видимо, логика Сюэ Яна, подкреплённая его статусом… главного бухгалтера их босса, всё же возымела своё действие. Они нехотя отступили от машины.       Вэй Усянь, всё ещё находясь в лёгком шоке, моментально залез на переднее пассажирское сидение (а то мало ли, вдруг его опять в багажнике захотят везти).       — Так у них есть имена? — Не скрывая своего удивления спросил он, когда Сюэ Ян плюхнулся за руль. — Я думал, они просто… существуют.       — Конечно, есть, — хмыкнул тот, заводя двигатель. — И жёны есть, и дети. Даже парочка кредитов и ипотека. Хун Тао, вон, дочку в балетную школу водит. Говорит, у неё талант. Мы с моим ангелом пойдём даже на её спектакль. А Му Веньян коллекционирует древние марки со всего мира. Ты не подумай, они очень милые, душевные ребята, если не пытаться их убить. Просто работа у них такая…       Внедорожник выехал с парковки и влился в дневной трафик Шанхая. Вэй Усянь смотрел в окно на кипящую, живую улицу, и чувствовал, как лёгкие наполняются воздухом.       — И куда мы едем, мой спаситель? — Спросил он, улыбнувшись, и лёгким движением откинул с лица пару прядей волос. — В твой любимый магазин огнемётов?       — Почти угадал, — усмехнулся Сюэ Ян, кинув на Вэй Усяня короткий хитрый взгляд. — Мы едем в место, где можно прикоснуться к прекрасному.       Этим «прекрасным» оказалась задрипанная забегаловка на самой окраине города — в районе, куда даже таксисты ездили с неохотой. Вывеска была такой старой и выцветшей, что прочитать название стало уже невозможно. Внутри пахло старым фритюрным маслом и дешёвым кофе. За замызганными чем-то жирным столиками в пластиковых креслах сидело несколько мрачных личностей, которые смерили их тяжёлыми взглядами и снова уткнулись в свои тарелки. Вэй Усянь огляделся: Сюэ Ян с его явно не маленькой зарплатой мог бы, наверное, купить всю эту забегаловку с поваром и посетителями вместе с целым кварталом в придачу — и не заметить этого по состоянию своего банковского счёта. Но тот, чуть ли не сияя от счастья, на ходу поправляя свой «конский хвост», подошёл к стойке.       — Бабушка Луань, мне как обычно! — Весело крикнул он пожилой женщине в засаленном переднике и помахал ей рукой. — В двойном объёме! Я сегодня с подружкой!       Через пару минут он вернулся с подносом, на котором стояли две чашки чего-то, что с натяжкой можно было назвать кофе, и два куска десерта, бывшим, судя по виду, когда-то очень давно тирамису, но явно пережившим не лучшие свои дни. Или, вернее сказать, не пережившим.       — Угощайся! — Сюэ Ян с грохотом поставил поднос на стол. — Лучший вонючий тирамису в этом городе! Бабуля Луань делает его по секретному рецепту своей прабабушки. Кофе тоже, к слову, вонючий.       Он с наслаждением впился ложкой в десерт. Вэй Усянь с сомнением посмотрел на свою порцию, потом на бухгалтера, который выглядел безмятежно счастливым, уплетая этот сомнительный деликатес…       — Обожаю это место! — С набитым ртом пробубнил Сюэ Ян. — Здесь такая… настоящая атмосфера… Без пафоса.       Некоторое время они сидели в тишине. Сюэ Ян ел, Вэй Усянь ковырял ложкой свой тирамису и думал о том, сколько бактерий сейчас устраивают вечеринку у него в тарелке. В итоге Сюэ Ян откинулся на спинку скрипучего пластикового стула и внимательно посмотрел на него:       — Эй, подружка! Давай выкладывай, чего киснешь? Сидишь с таким лицом, будто я тебя премии лишил и зарплату урезал. — Он постучал ложкой по тарелке со своим «тирамису». — А я тебя из башни вытащил, между прочим! На свободу! Чего не радуешься? Что стряслось? Дракон дыхнул огнём в твою сторону?       И тут Вэй Усяня прорвало. Может, виновата была эта атмосфера вселенской тоски в задрипанной забегаловке. Может, накопившееся напряжение. А может, он просто понял, что Сюэ Ян, при всей его ебанутости, сейчас был единственным существом в новом мире, с кем он мог бы нормально поговорить.       — Ян-Ян, ты только не смейся. Кажется… — глухо и не слишком уверенно начал Вэй Усянь, тщательно подбирая слова и не зная даже, как вообще на такую тему можно говорить, с тоской уставившись в трещину на столешнице. — Я, кажется, влюбился в твоего босса?       Сюэ Ян, который как раз поднёс чашку с вонючим кофе ко рту, замер. Он медленно опустил её обратно на стол, и в его глазах промелькнуло что-то, чего Вэй Усянь в них ещё не видел — не насмешка и не удивление даже, а что-то похожее на… сочувствие? Сначала тот молча смотрел на него, чуть нахмурившись, а потом снова взялся за свой десерт, и молчал, пока не доел свой тирамису до последней крошки, в то время как Вэй Усянь продолжал свою исповедь: и про ледяную дистанцию, и про молчание, и про свои внезапно нахлынувшие чувства.       — Моя бабуля, — задумчиво начал Сюэ Ян, очень тщательно облизывая свою ложку и как бы невзначай указав взглядом на бабушку Луань, когда Вэй Усянь замолчал, — всегда говорила: «Никогда не влюбляйся в бухгалтера! Он сосчитает все твои недостатки и выставит тебе счёт».       — Но он же не бухгалтер! — Тут же возразил Вэй Усянь, взмахнув руками.       — Так я про себя, — криво усмехнулся Сюэ Ян и отложил в сторону ложку. Его весёлость и дурашливость испарились — перед Вэй Усянем сидел совершенно другой человек. — А про таких, как босс, бабуля ничего не говорила… Потому что нормальные бабули стараются оградить своих внуков от встреч с такими людьми! Но к нашему дракону это тоже относится — только он сосчитает не недостатки, а способы, какими можно разбить тебе сердце, и выберет из них всех самый эффективный.       Он помолчал немного, посмотрев на улицу через грязное окно.       — Ты пойми, он не всегда был таким, — тихо и медленно произнёс Сюэ Ян, и это было так не похоже на его обычную манеру общения, что Вэй Усянь невольно затаил дыхание. — Когда-то давно, если верить информации, которую я на него когда-то накопал сам и какую слышал от его окружения, он был… другим. Более живым. Злым, да, конечно, злость — это уже как черта его характера, но живым. А потом… потом всё пошло по пизде. Семья, дела, предательства — он взвалил на себя всё и ещё сраную кучу сверху, и это его сломало.       Он снова посмотрел на Вэй Усяня, поморщил нос и задумчиво потёр пальцами подбородок, хмыкнув:       — Могу сказать одно: тебе надо бежать, подружка, — пожал плечами он. — Как только появится возможность — беги от него как можно дальше и не оглядывайся, потому что такие, как он, не приносят ничего, кроме боли. Он сломан так, что вряд ли уже возможно починить. У него… — Сюэ Ян медленно выдохнул и понизил тон голоса, будто доверяя Вэй Усяню какую-то самую страшную тайну своего босса: — ПТСР…       Что, блять?       ПТСР?       Вэй Усянь привык видеть упоминание подобного диагноза в документальных фильмах про ветеранов забытых войн. Это целый мир чужой, невообразимой боли, ночных кошмаров и сломанных до основания судеб — что-то из другого, почти вымышленного мира солдат, вернувшихся из ада, но так и не сумевших оставить его позади; мира жертв катастроф, чей разум навсегда застыл в одной, последней секунде ужаса; мира людей, заглянувших в бездну и обнаруживших, что бездна тоже, оказывается, может смотреть на них в ответ. И этот диагноз никак не вязался с образом Цзян Чэна — холодного, властного; Повелителя Тьмы, который вышвыривал чужие телефоны в окно со спокойствием и, как фокусник, с лёгкостью материализовывал пистолеты из, казалось бы, обычного воздуха.       — ПТСР? — Вэй Усянь удивлённо поднял голову, выныривая из своего вязкого ступора. — Посттравматическое стрессовое расстройство? Его что, пытали? Он был на войне? Я что-то пропустил в новостях? Он что, в прошлом был секретным агентом под прикрытием в каком-нибудь колумбийском картеле, а теперь скрывается под личиной владельца ресторана?       — Почти угадал. — Сюэ Ян криво усмехнулся. Он снова взял в руки свою чашку с остывшей кофейной жижей, но пить не стал. — Только война у него была своя, персональная, так сказать. Очень затяжная и безо всякой надежды на перемирие. Да и враги его не сидели в далёких окопах, а за семейным обеденным столом… У него посттравматическое семейное расстройство, если уж быть совсем точным и изобретать новые медицинские термины.       Это оказалось ещё более странно и непонятно. Посттравматическое семейное расстройство? Что это, блять, вообще такое? Диагноз из какой-то модной психологической книжки для скучающих богатых домохозяек? Вэй Усянь нахмурился. Он вырос в приюте и не знал, что такое семья в её классическом понимании. Для него это слово всегда было связано с чем-то тёплым, почти сказочным и абсолютно недостижимым; с размытыми картинками из старых фильмов, где все сидят за огромным деревянным столом, смеются, передают друг другу блюда, а за окном идёт снег. Он знал, что семьи бывают разными: неполными, бедными или попросту несчастными; но он никогда бы не подумал, что семья может стать полем боя и оставить на душе человека шрамы, которые гораздо глубже и страшнее, чем после любых пулевых или ножевых ранений.       — Я… не понимаю, Ян-Ян, — честно признался он и поджал губы.       — А тут и не надо понимать, — Сюэ Ян ещё раз резко пожал плечами, снова кинув взгляд в грязное, заляпанное окно, за которым расстилался унылый городской пейзаж. — Тут надо было как-то выжить и, желательно, не сойти с ума окончательно. Ты наверняка думаешь, что он таким родился? С этим вечным выражением заёбанности на лице? Нет. Его таким сделали. Выковали, как кузнец выковывает меч, — взяли обычного, может, и не самого приятного, но живого, чувствующего пацана, и засунули в доменную печь из родительских амбиций, завышенных ожиданий, вечных сравнений и эмоционального холода. И держали там под давлением, пока всё мягкое и человеческое в нём не выгорело, оставив только закалённую сталь и неподъёмное чувство долга перед всеми и вся.       Сюэ Ян говорил тихо, не повышая тон голоса, без своей обычной манерности и кривляний:       — Его мать, Юй Цзыюань… вполне могла бы управлять небольшой, но очень агрессивной страной — и все бы её боялись и ненавидели. Лично я считаю, что она хотела видеть в сыне не человека, а продолжение себя. А его папаша, Цзян Фэнмянь… человек другого склада. Мягкий и нерешительный, он просто хотел, чтобы его оставили в покое. И в итоге оба родителя, каждый по-своему, требовали от него невозможного. Мать требовала быть жёстким, а отец молча ждал, что он станет тем, кем сам стать не смог — лучшим. В итоге оба хотели, чтобы наш дракон стал сильнее всех. Не чувствовал и не ошибался.       Он неосознанно начал выстукивать пальцами по столу ритм знакомой мелодии. Той самой — «I will survive». Почти… символично.       — Чтобы не был, сука, обычным человеком, которому тоже иногда бывает больно и страшно, и одиноко. Я знаю, что он всю свою сознательную жизнь пытался заслужить любовь или хотя бы одобрение, а их, возможно, и не было вовсе даже в детстве. А когда ты всю жизнь бьёшься головой о глухую стену, подружка, в надежде её проломить, в какой-то момент ломается не стена, — Сюэ Ян медленно отвёл взгляд от окна и посмотрел прямо в серые глаза напротив, приподняв брови. — Ломается твоя голова.       Вэй Усянь слушал, затаив дыхание, в мыслях представляя уже не властного и пугающего мужчину, а маленького одинокого мальчика, стоящего посреди огромного дома и отчаянно пытающегося понять, что ещё ему нужно сделать и какую вершину покорить, чтобы его просто… заметили? Полюбили? Картина, вырисовывающаяся мысленно, оказалась в тысячу раз страшнее любого пистолета, приставленного к виску. Он вдруг понял, откуда у его дракона застывшая на лице злость. Она — совсем не сила, а защита. Единственный доступный Цзян Чэну способ не сломаться окончательно под неподъёмным грузом чужих невыполнимых ожиданий.       Он сидел, потерявшись напрочь в мрачных мыслях, и машинально, совершенно не думая, поднёс ко рту свою чашку с остывшим кофе, сделав большой, жадный глоток.       В следующее мгновение его прошибло… как бы мягче сказать? Симфонией мерзотного отвращения? Потому что то, что он выпил, нельзя назвать кофе. Вместо приятного, чуть горьковатого напитка в его чашке находилась какая-то тошнотворная субстанция, по вкусу напоминающая смесь пережжённых автомобильных покрышек, разбавленных аккумуляторной кислотой, с лёгким, но отчётливым послевкусием дохлой мыши. Вэй Усянь закашлялся, подавился; ему даже пришлось прижать свободную руку ко рту, так как тело, в последние дни изнеженное дорогим кофе из не менее дорогой кофемашины, машинально попыталось извергнуть эту мерзость обратно. Даже глаза наполнились слезами. Он с грохотом поставил чашку на стол, пытаясь откашляться от адского привкуса, но поздно — ядовитое пойло уже обожгло ему горло, пищевод и, кажется, саму душу.       — Блять! Что это за хуйня, Сюэ Ян?! — Прохрипел он, хватаясь за горло и пытаясь отдышаться.       Сюэ Ян, наблюдавший за ним с отстранённым любопытством, невозмутимо хмыкнул:       — Я же предупреждал, подружка. Это — вонючий кофе. Бабуля Луань заваривает его на дождевой воде, собирая её в старой ржавой бочке за углом. Говорит, это придаёт напитку, так сказать, неповторимый терруар и нотки металла.       Вэй Усянь, кое-как откашлявшись и вытерев выступившие слёзы тыльной стороной ладони, посмотрел на Сюэ Яна. И в болезненном просветлении, вызванном вкусовым шоком, он вдруг выдал как на духу:       — Я не просто хочу его трахнуть, — хрипло пробормотал он после пережитого кофейного ада. — Я сначала так думал, да… Ну, ты сам наверняка понимаешь…       Сюэ Ян сморщил лицо и захрипел, сделав вид, что он кот, которого вот-вот стошнит собственной шерстью, мол, «не, подружка, такого я не понимаю и отказываюсь понимать».       — Красивый, недоступный — и всё в таком духе, — продолжал Вэй Усянь, даже не посмотрев на импровизированный театр одного актёра и полностью проигнорировав своего слушателя, погружённый в свои размышления. — Спортивный интерес! Но это… это уже не то. Я хочу быть рядом, хочу заставить его выкинуть свой грёбаный пистолет и больше никогда не давать ему в руки. Хочу увидеть, как он улыбается — по-настоящему, от души. Хочу, чтобы он перестал смотреть на мир, как на минное поле, а на людей — как на врагов. Я…       Вэй Усянь запнулся и закусил губу, потупив взгляд опять в стол, царапая неровную, шершавую поверхность пальцами.       — Я хочу принести в его тёмную пещеру немного солнечного света, даже если он меня за это сожжёт к хуям…       Он выложил всю свою наивную и в какой-то мере суицидальную правду и замолчал, ожидая реакции. Может, даже очередной шуточки про принцессу и дракона, который её сожрёт. Но Сюэ Ян, к удивлению, больше не морщился и оставался непривычно серьёзным.       — Ты ещё больший конченый идиот, чем я думал. Давай представим ситуацию: хорошо, ты набираешься сил, чтобы наполнить чёрную дыру из ложки, и приносишь ему свой идиотский солнечный свет. Знаешь, что сделает наш дракон? Он просто поглотит его и даже не заметит, потому что у него внутри пустота, понимаешь? Вакуум! Знаешь такое слово? Повторяю для дураков: ва-ку-ум. Наш дракон не умеет принимать тепло, подружка, — он разучился ещё тогда, когда пешком под стол ходил. Он просто не знает, что с ним делать, и умеет только отталкивать. Или ломать всё, что оказывается слишком близко, просто чтобы проверить, сломается оно или нет. И сожжёт тебя не потому, что злой, а потому, что просто не знает, как по-другому — его не научили иначе.       Сюэ Ян взял десертную ложку и начал медленно водить ей по остаткам крема на своей тарелке, рисуя какие-то бессмысленные, хаотичные узоры.       — Он не подпустит тебя к себе. Никогда. Потому что подпустить кого-то — значит стать слабым. А он не может себе этого позволить, так как на его плечах не только херов ресторан, а ещё сестра, племянник-долбоёб, я с моими замашками, и целая, блять, армия зависящих от него людей. Если дракон даст слабину и позволит себе хотя бы на мгновение расслабиться, вся эта шаткая конструкция рухнет к хуям, засыпав обломками и его, и всех, кто ему дорог. И он это знает! Поэтому, я полностью уверен, если ты начнёшь лезть к нему в душу, он начнёт отталкивать тебя. Будет делать больно. Будет пытаться заставить возненавидеть его. Ну, просто чтобы ты ушёл сам. Для твоего же, сука, блага. Так что, беги, подружка, — повторил Сюэ Ян, и его лицо вдруг снова изменилось — на нём появилась прежняя раздолбайская ухмылка, как будто он одним щелчком переключил невидимый переключатель у себя в голове. — А пока не сбежал, давай съедим ещё по одному тирамису! За счёт заведения! Я только что мысленно купил эту забегаловку!       Они съели ещё по одному тирамису. Потом Сюэ Ян, решив, что раз уж он мысленно купил эту адскую кафешку, то имеет полное право на всё меню, и заказал ещё кусок засохшего по краям чизкейка и пару эклеров, выглядевших так, будто их уронили, а потом аккуратно положили на тарелку обратно. Вэй Усянь, смирившись со своей участью и возможным пищевым отравлением, покорно ел. И, как ни странно, после шокирующей дозы отвратительного кофе и ещё более шокирующей дозы правды о Цзян Чэне, ему стало легче. Напряжение последних дней немного ослабло. Он вдруг почувствовал себя… нормально. Просто человеком, сидящим на окраине города в дешёвой кафешке с другим человеком, который, пусть и был психопатом с огнемётом, оказался на удивление неплохим собеседником.       Постепенно они начали болтать о всякой ерунде: о музыке (оказалось, что Сюэ Ян втайне обожал старый глэм-рок, чем поверг Вэй Усяня в состояние культурного шока), о кино (Сюэ Ян считал, что лучшие фильмы о мафии снял не Скорсезе, а Тарантино, потому что «у него разговоры между героями смешнее») и о том, что ангел Сюэ Яна, этот таинственный небожитель, почти не ест сладкое, но при этом обожает солёные огурцы и может съесть огромную банку за один присест, и поэтому их холодильник выглядит как поле битвы между диабетом и жесточайшим похмельем. Вэй Усянь смеялся и почти забыл о своей обречённой влюблённости, о золотой клетке, о Вэнях, даже о пистолетах и огнемётах. На какой-то короткий, благословенный час он снова стал собой — простым и немного беспутным учителем музыки, болтающим в свой выходной за чашкой дрянного кофе с приятелем... очень странным, немного двинутым на всю голову приятелем, который мог бы убить тебя десертной ложечкой, мило улыбаясь, но всё же. Однако, время, как известно, тварь неумолимая.       — Ладно, принцесса, карета вот-вот превратится в тыкву, а я — в образцового, сука, парня, и должен успеть домой до того, как мой ангел вернётся со своей сраной работы, — тяжело вздохнул Сюэ Ян, доедая последний эклер и с сожалением глядя на пустые тарелки. — Пора возвращать тебя в лапы дракону.       Вэй Усянь мгновенно слетел с небес на землю.       Всю дорогу обратно он молчал, переваривая в голове слова Сюэ Яна о Цзян Чэне. Каждая фраза отзывалась где-то очень глубоко внутри глухой, ноющей болью. Разум кричал, что Сюэ Ян прав, что нужно действительно бежать. Что эта история не может закончиться ничем хорошим. Что он, Вэй Усянь, со своей ебанутой верой в то, что любого, даже умирающего от холода, можно отогреть, рискует не просто обжечься, а по-настоящему сгореть. Но глупое и упрямое сердце твердило совсем другое: сломанное можно починить; даже в самой глубокой тьме можно зажечь свет. И что он, Вэй Усянь, возможно, единственный, у кого хватит наглости (и глупости!) попытаться это сделать.       Он был настолько погружён в свои мысли, что не заметил, как они приехали, пока внедорожник не замер в знакомом полумраке подземной парковки, потому что тогда Сюэ Ян внезапно присвистнул:       — Опаньки!       Он кивнул в сторону парковочных мест. Там, между двумя почти одинаковыми чёрными машинами, слегка наискось, перекрыв белую разграничительную линию, стоял роскошный тёмно-фиолетовый седан.       — Папочка дома, — пояснил Сюэ Ян, указывая взглядом на автомобиль. — И, судя по тому, как криво он припарковался, папочка очень-очень не в духе. Обычно его машина стоит так, будто её ставили с помощью лазерного уровня и транспортира… Ну, удачи тебе, камикадзе! Если что, мой номер у тебя есть, можешь прислать мне грустный смайлик перед смертью! Я всё пойму!       Он подмигнул и буквально вытолкал Вэй Усяня из машины.       — Всё, бывай, подружка! Мне надо лететь, а то мой ангел вернётся с работы, а меня нет. Представляешь, что будет? Загрустит и съест все огурцы! И пиццу!       Внедорожник бесшумно развернулся и стремительно выехал с парковки, оставив Вэй Усяня одного. Он сделал глубокий вдох, собираясь с духом, и пошёл к лифту. Зита и Гита, они же, как оказалось, Хун Тао и Му Веньян, уже ждали его там, застыв в своих привычных позах непроницаемых истуканов.       — Всё в порядке, господин Вэй? — Тихо спросил Хун Тао.       — Более чем, — криво улыбнулся тот, пытаясь казаться как можно более беззаботным. — Мы пили отвратительный кофе и обсуждали кризис среднего возраста. Очень познавательная беседа, но не рекомендую.       Му Веньян еле слышно хмыкнул, но ничего не сказал, и они молча, как почётный караул, проводили его в лифте наверх, дождались, пока он сделает пару шагов к гостиной, и только после этого уехали обратно вниз. Их смена закончилась.       Теперь Вэй Усянь вновь остался один на один с драконом.       И дракон действительно уже был дома. И он был в ярости.       Вэй Усянь почувствовал это сразу, как только шагнул из лифта в огромное, залитое холодными огнями ночного города, пространство гостиной. К его удивлению, Цзян Чэн не заперся у себя, как обычно, а расхаживал по гостиной, как тигр в клетке, из одного конца комнаты в другой. Он уже переодет в домашнее — простые тёмно-серые спортивные штаны, почти свободно сидящие на бёдрах, и светло-серую футболку. И его волосы… они распущены. Вэй Усянь второй раз в жизни видел его с распущенными волосами, и снова залип. Тёмные пряди тяжёлой волной спадали на плечи и спину, и при каждом резком движении они взметались. Это делало Цзян Чэна каким-то диким и до головокружения сексуальным.       Он держал в руке планшет и зло шипел в него, не обращая внимания на вошедшего Вэй Усяня.       Тот замер на приличном расстоянии, не выходя на свет и боясь издать хоть звук. Да, Вэй Усянь просто нагло подглядывал. И подслушивал. Грубо нарушал все мыслимые и немыслимые границы личного пространства, но уйти не мог, потому что какая-то неведомая сила буквально держала его на месте. Он стал невольным свидетелем сцены, которая, очевидно, и была одной из главных причин того самого «посттравматического семейного расстройства».       Цзян Чэн разговаривал со своей матерью. По видеосвязи.       — Я тебе в сотый раз повторяю, мама, я не буду ни на ком жениться! Мне это не нужно! — Едва слышно прорычал Цзян Чэн в планшет, взмахивая свободной рукой и крепко сжимая пальцы в кулак.       Из динамиков, даже на расстоянии, моментально донёсся громогласный ответ — властный, звенящий женский голос с лёгким испанским акцентом, и в нём совсем не было материнской нежности или тепла.       — Цзян Ваньинь, не смей со мной так разговаривать! Я тебя не для этого рожала! Тебе тридцать три года! Тридцать три! Иисус в твоём возрасте уже воскрес и вознёсся на небеса, а ты, я уверена, даже не знаешь, с какой стороны к приличной женщине подойти! Так и останешься старым, никому не нужным, закомплексованным мужиком! А я хочу внуков! Мне нужны наследники! Кому я оставлю свою сигарную империю на Кубе?! Отвечай!       Вэй Усянь прерывисто выдохнул и сразу же опять задержал дыхание. Тридцать три. Так Цзян Чэн младше его на целых два года. Мало, да, но столь простая, почти незначительная деталь вдруг перевернула всё с ног на голову: грозный пугающий дракон, Повелитель Тьмы, оказался всего лишь… тридцатитрёхлетним дракончиком, которого до сих пор отчитывала властная мамочка. Это оказалось до боли мило. И именно это же сделало его ещё более желанным.       — У тебя есть Цзинь Лин! — Тем временем огрызнулся Цзян Чэн, через силу разжав кулак и проведя рукой по своим растрёпанным волосам. Было очень заметно, что он сдерживался в разговоре со своей матушкой. — Он твой внук!       — Цзинь Лин — наследник семьи Цзинь! Он будет нюхать пыль на стройках своего деда! А мне нужен наследник моей семьи! С фамилией Цзян! От тебя! Ваньинь, не для того я тебя воспитывала, вкладывала в тебя свои силы и свои деньги, чтобы ты провёл остаток своей никчёмной жизни в обнимку со своими счетами и официантами! Всё, моё терпение лопнуло! Я пришлю тебе с Кубы девочку. Терезу! Дочь моего старого партнёра по бизнесу. У неё прекрасные широкие бёдра для деторождения и очень покладистый характер! Она не будет задавать лишних вопросов!       — Мама, не смей!       — Хорошо, Ваньинь, хорошо… — На мгновение воцарилась тишина. Цзян Чэн, казалось, уже готов был вздохнуть от облегчения. Но нет. Вскоре динамик планшета вновь начал выдавать почти истеричный звук крика Юй Цзыюань. — Если не хочешь Терезу с её прекрасными бёдрами, я сама прилечу! Прилечу и устрою тебе смотрины невест прямо в твоём «Лотосе»! Выстрою их всех в очередь! И заставлю твоего Сюэ Яна проверять им зубы, родословную и девственность! Мы найдём тебе подходящую жену за неделю, хочешь ты этого или нет!       — Мама! Я занят! У меня нет на это времени! У меня сейчас проблемы с Вэнями, ты хоть понимаешь?! — Почти взвыл, повышая голос в ответ, Цзян Чэн, задев коленом кресло и раздражённо пнув его с глухим стуком, сразу же поморщившись и тихо зашипев. Видимо, сильно ударился.       — Плевать я хотела на твоих Вэней! — Отрезала Юй Цзыюань. Вэй Усяню даже показалось, что из динамика помимо её голоса доносились ещё и чьи-то крики. Стало немного жутко. — Я с ними разберусь сама за один вечер, если понадобится! Хорошая покорная жена — лучшая защита от всех проблем! Она будет варить тебе суп, стирать рубашки и молчать, когда ты приходишь домой злой! А ты всегда злой! Весь в меня! Всё, разговор окончен. Жди Терезу. Или меня. Chao, mijo. Un beso!       Цзян Чэн, не дыша, некоторое время стоял неподвижно, глядя на погасший экран планшета, потом он от собственных ярости и бессилия глухо зарычал сквозь плотно сжатые зубы и с силой швырнул планшет на диван, явно сдержавшись, чтобы не разбить его о ближайшую стену. После этого резко развернулся и, так и не заметив застывшего Вэй Усяня, быстрым широким шагом направился на кухню.       Тот выждал совсем немного, а затем, по-прежнему стараясь двигаться как можно тише, пошёл следом. Он не знал, зачем это делает. Разум кричал, что нужно забиться в свою гостевую комнату и не отсвечивать, потому что сейчас — самый неподходящий момент для любых контактов. Но… Его дракон был явно взбешён и очень опасен, и всё же… он был ранен. Мозг Вэй Усяня отключился. Он и так мало когда включался и работал на полную мощность почти… никогда, но сейчас отрубился окончательно. Ибо иначе это не назвать, так как Вэй Усянь совсем не жалеть его хотел, а наоборот — воспользоваться уязвимым положением.       Кухня, как и всё в пентхаусе, была огромной и безжизненной: чёрные глянцевые поверхности, встроенная дорогущая техника и ни единой лишней детали (даже какого-нибудь зачахлого жалкого цветочка на подоконнике нет). Цзян Чэн стоял у холодильника с открытой дверцой. Он достал бутылку ледяной минеральной воды и, открутив крышку, жадно пил прямо из горла. Капли воды стекали по его подбородку вниз по шее и терялись в вырезе серой футболки.       — Тяжёлый денёк, Цзян Чэн? — Спросил Вэй Усянь мягко и сочувствующе, прислонившись плечом к арочному косяку, остановившись в проходе из гостиной в кухню.       Цзян Чэн поперхнулся. Он закашлялся, разбрызгивая воду, и резко обернулся. Он явно не заметил, как Вэй Усянь шёл за ним, и совсем не ожидал, что тот застанет его в таком состоянии. В грозовых глазах моментально сгустились тучи.       — Какого…       Вэй Усянь нагло перебил его, не дав даже договорить:       — Проблемы с мамочкой? — Он сочувственно покачал головой, слегка надув губы, и намерено тяжело вздохнул. — О, как я тебя понимаю… Моя, если бы она у меня была, тоже наверняка хотела бы для меня послушную жену и целую кучу визжащих детишек. Но, увы, я предпочитаю кое-что другое… Кое-кого другого.       Он окинул Цзян Чэна с ног до головы совершенно бесстыдным раздевающим взглядом, задержавшись на мокрой от воды шее, и демонстративно медленно провёл кончиком языка по своим губам.       — Кстати, о внуках. Если твоя мама так отчаянно хочет наследника, мы могли бы попробовать… Конечно, родить у нас с тобой вряд ли получится, законы биологии — упрямая вещь. Но, Цзян Чэн, я тебе гарантирую, что сам процесс «зачатия» тебе очень понравится.       Он с лёгкостью оттолкнулся от косяка и сделал шаг внутрь арки, медленно проходя на кухню.       — Вэй Усянь, — прошипел Цзян Чэн и с силой сжал бутылку с водой так, что прозрачный пластик затрещал и деформировался. — У тебя есть ровно десять секунд, чтобы убраться от меня в свою комнату. Девять. Восемь.       Но Вэй Усянь не отступал. Наоборот, он подошёл ещё ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки.       — А что касается Терезы с её прекрасными бёдрами… У меня, может, и не такие бёдра, но я тоже кое-что умею. Например, я очень гибкий. — Он протянул руку и почти невесомо провёл пальцем по мокрой шее, собирая влагу, а затем поднёс ладонь к своим губам и демонстративно обвёл подушечки указательного и среднего пальцев кончиком языка. Цзян Чэн вздрогнул, не отводя от него взгляда. — Вода у тебя вкусная, Цзян Чэн. Но я уверен, что ты на вкус ещё лучше. Может, проверим?       — Пять. Четыре. Катись нахер, Вэй Усянь.       — А если нет? — Прошептал тот, медленно опуская взгляд с пылающих глаз на его губы.       — А если нет, то я не отвечаю за последствия.       Вэй Усянь улыбнулся ему.       — Знаешь, Цзян Чэн, — зашептал он, вновь подняв взгляд к глазам напротив. И, глядя прямо в них, начал кокетливо наматывать длинный локон своих волос себе на палец. — Ты так сильно сжимаешь эту несчастную бутылку… А мне кажется, что с таким же успехом мог бы сжимать в кулаке мои волосы. И тянуть их… Сильно. Мне бы понравилось. И тебе, я уверен, тоже.       Каким-то нечеловеческим усилием воли Цзян Чэн оторвал от него свой взгляд и отвёл в сторону, прерывисто выдыхая.       — Два…       — Поздно, — Вэй Усянь одним резким движением ударил его ладонью по руке и выбил из неё полупустую бутылку.       Та с глухим стуком упала на пол, расплёскивая по тёмному прохладному полу остатки воды. Цзян Чэн не успел среагировать. Вэй Усянь в то же мгновение резко подался вперёд, с громким стуком захлопнув дверцу холодильника, и вжал Цзян Чэна в гладкую поверхность, надавив ему на грудь обеими ладонями. Он чувствовал, как напряглись под ладонями крепкие мышцы, чувствовал, как тот замер, перестав дышать.       — Я хочу заставить тебя забыть о мамочках и о Терезах с их бёдрами, — прошептал Вэй Усянь ему на ухо, горячо выдохнув на распалённую после прошедшей ссоры кожу. — Хочу, чтобы ты думал только обо мне, и знаю, как это сделать.       Он неторопливо провёл кончиком носа по щеке Цзян Чэна, постепенно наклоняясь чуть ниже. Задел губами линию напряжённой челюсти, пальцами медленно опускаясь по торсу ниже, намеренно натягивая ткань футболки, и едва ощутимо прихватил зубами чуть влажную от воды кожу около кадыка. Цзян Чэн судорожно сглотнул, и Вэй Усянь ощутил это. Он почти победил!       Вот только он не заметил движение сбоку. Быстрое, словно отточенное до автоматизма. Цзян Чэн не стал сопротивляться, не стал бить. Совсем нет… Он даже в этот раз из ниоткуда не вытащил свой проклятый пистолет. Он просто протянул руку в сторону к подставке с ножами, стоявшей на тумбе рядом с холодильником… И наощупь крепко сомкнул пальцы на рукояти самого зловещего кухонного ножа — тяжёлого тесака для разделки мяса.       В следующее мгновение Вэй Усянь почувствовал на своей шее ледяное прикосновение стали.       — Немедленно убери от меня свои руки, — сдавленно произнёс Цзян Чэн, — и сгинь нахуй. Иначе я вырежу твой лживый язык.       Вэй Усянь почти жалобно свёл брови к переносице и медленно поднял голову, чтобы заглянуть в чужие глаза.       — Лживый? О, нет, Цзян Чэн, я ещё никогда в своей жизни не был так честен.       Он подался немного вперёд, тихо зашипев, когда острое лезвие впилось в кожу сильнее, оставляя тонкую красную царапину.       — Ты не сделаешь этого — не вырежешь мне язык и уж тем более не убьёшь, потому что ты хочешь меня. Я вижу это по твоему взгляду, — сердце в груди обеспокоенно пропустило удар. На самом деле Вэй Усянь не был в этом так уж уверен, но кто мог запретить ему блефовать? — Так что ты можешь сколько угодно размахивать ножами или пистолетами… Да хоть огнемётами… Но, Цзян Чэн, ты не можешь обмануть ни меня, ни, что самое главное, самого себя.       Пальцы слегка подрагивали, но он старался выглядеть как можно увереннее. Особенно в тот момент, когда начал опускать ладонь ещё ниже по чужому телу — Вэй Усянь слегка подцепил и немного приподнял серую ткань футболки, скользнул под неё ладонью, намереваясь точно так же поддеть и края спортивных штанов.       — Опусти нож, Цзян Чэн, и возьми то, чего тебе на самом деле хочется…       Цзян Чэн не ответил. Он просто стоял, прижатый к холодильнику, с ножом в руке, и тяжело дышал, глядя в ответ так, будто видел перед собой одновременно и своего злейшего врага, и своё единственное, но запретное спасение. И Вэй Усянь готов был поставить всё, что у него есть (свою флейту?), на то, что добился своего.       Раненый дракон ожил.