Чёрное к белому

      Даламару и Деймару понадобилась вся их изворотливость и бесконечное терпение, чтобы найти для Рейстлина книгу о Вратах. С какой же нелепой детской радостью он схватил ветхий том и, совершенно забыв об учениках, принялся лихорадочно листать страницы! Как загорелись его глаза, как задрожали руки! И куда только делось хвалёное самообладание великого тёмного мага. Братья прятали улыбки, наблюдая за ним, и вдоволь посмеялись над этим, когда остались одни.       Стать частью плана Рейстлина Маджере им удалось даже легче, чем они предполагали. Совсем просто – и очень увлекательно – было вести Рейстлина к правильным решениям и выводам, подчёркивая, разумеется, что он до всего додумался сам; а если действительно додумывался – расточать похвалы и восторги, быть теми самыми подобострастными и безмерно им восхищёнными учениками, в которых так нуждался Рейстлин. Ему и правда нужна была мать, которая хвалила бы его, как ребёнка, гладила по головке и говорила, какой он молодец и как замечательно со всем справился. Даламар и Деймар облекали эти сладкие речи в несколько иные формы, не забывая почтительно называть Рейстлина «шалафи», а то и «господином» – и он плавился податливым воском в их руках.       Светлую жрицу тоже они к нему привели. Пар-Салиан получил письмо с подробным изложением плана Рейстлина по захвату власти над миром и нашёл Крисанию Таринскую – девушку наивную и впечатлительную, которая всю жизнь провела в белоснежных стенах храма и верила всем своим видениям и снам, принимая их за знаки свыше. Крисания возомнила себя спасительницей и укротительницей дикого зверя – она, мол, сможет его обуздать, наставить на путь истинный и привести к своему Богу. Даламар и Деймар торжествовали. И первая встреча Крисании с Рейстлином прошла как нельзя лучше. Жрицу ни в чём не пришлось убеждать – она сама воспылала к Рейстлину жгучим сочувствием и желанием непременно спасти его заблудшую душу. Глупая девочка… впрочем, может, не такая и глупая – братьев она испугалась и с первого же мимолётного столкновения стала избегать, опасаясь даже лишний взгляд бросить в их сторону. Неужто жрица Паладайна оказалась прозорливее, чем великий тёмный маг, считающий себя знатоком человеческой натуры?       С этой жрицей могут возникнуть проблемы.       А вот Карамон, непутёвый брат Рейстлина, обещал стать проблемой несомненно. Он порой наведывался в Башню – и невзлюбил эльфов едва ли не с первого взгляда. Смотрел на них косо, что-то недовольно бормотал себе под нос – а потом, точно знали братья, нашёптывал Рейстлину всякие гадости про его учеников. Выспрашивал, вынюхивал, подозревал – не без оснований – их злые намерения, не доверял нисколько. Давным-давно Рейстлин очень любил своего брата, теперь же их узы истончились, почти растаяли, и сомнительно, чтобы Рейстлин всерьёз прислушивался к словам Карамона. Но необходимо было устранить даже малейшую угрозу. И заодно лишить Рейстлина последней опоры, последней связи с миром реальным и понятным. Разлучить с последним человеком, к которому он ещё испытывает хоть какую-то привязанность. Даламар и Деймар должны остаться единственными. Безоговорочно доверять Рейстлин должен только им.       – Эй.       Карамон резко дёрнулся и шарахнулся в сторону от двери в кабинет Рейстлина, перед которой без толку слонялся уже долгое время. Тот не выходил сам и не впускал его, но Карамону было не занимать упрямства и жалкой, бессмысленной, жертвенной любви к брату. Он комкал в руках письмо – которое, как знали Даламар и Деймар, Рейстлин получил от него на днях и вернул обратно нераспечатанным, – и тут же выронил его, исподлобья глянув на братьев.       – Чего надо?       – Мы хотели поговорить с тобой. О нашем учителе.       – Вы… да что вы можете знать о моём брате?       – Возможно, больше, чем тебе кажется. Возможно, больше, чем ты. И ты точно пожалеешь, если не выслушаешь нас.       Не так уж сложно было завладеть вниманием Карамона. Сыграть на его привязанности к брату. Конечно, он пошёл за ними в их комнату, тяжело опустился в кресло у камина и хмуро покосился на плотно закрытую и запертую на засов дверь.       – И почему он не должен нас слышать? Вы что-то замышляете против него?..       – Пораскинь мозгами хоть немного. Стали бы мы тебе сообщать, если бы действительно что-то замышляли? К тому же, он наш шалафи. Мы безмерно уважаем его и… боимся.       Широко раскрытые глаза, немного дрожи в голосе – и даже подозрительный Карамон изменился в лице, подался вперёд, напряжённо всматриваясь в эльфов, которые стояли перед ним, опустив глаза в пол и перебирая пальцами края мантий, растерянные и напуганные.       – Боитесь? С чего бы вам его бояться? Вы…       «Такие же тёмные маги, как он» – наверняка хотелось ему сказать. И Даламар немедленно подхватил:       – Да, мы такие, как он, но даже для нас то, что задумал шалафи… это слишком.       – Он хочет…       – Об этом даже сказать страшно…       – Он действительно задумал…       – Что?! Что он задумал? Ну, говорите же, хватит мямлить!       – Он хочет спуститься в Бездну. Сразиться там со Всебесцветной Драконицей Такхизис.       – Ну… это ведь хорошо? Да, опасно, но ведь Такхизис снова лезет в наш мир – так Рейст говорил мне… чтобы подчинить себе людей, сделать их своими рабами… Он просто хочет всех нас спасти! Мой брат будет героем!       –…нет. Он хочет свергнуть и её, и Паладайна, и прочих богов, и сам стать единственным божеством.       – Нет!       Карамон вскочил на ноги, чуть не свернув кресло, сжал свои огромным ручищи в кулаки и ошалело уставился на братьев.       – Не может быть! Он не… Рейст не… он никогда бы… Да зачем ему это понадобилось?!       – Разве не замечал ты стремление своего брата к власти?       – …замечал. Конечно. Он всегда таким был. Но это… это ведь слишком… даже для него.       – И мы так думаем. Тёмный путь… он увлёк шалафи слишком далеко. Мы не можем допустить, чтобы это случилось… чтобы весь наш привычный мир пошатнулся и рухнул прямо в Бездну. Равновесие не должно быть нарушено. Мы остановим его.       – А я?..       – А ты поможешь нам. Есть одна книга… в ней раскрыта тайна Врат Бездны и ключа к Вратам. Без этой книги план шалафи не осуществится. Если книгу украсть… уничтожить…       – Почему вы сами не можете это сделать?       – Учитель что-то подозревает. Он следит за нами везде и всюду, ни на миг не упускает из внимания всё, что мы говорим и делаем… он закрыл нам доступ к своей библиотеке. Против таких заклинаний даже наше могущество бессильно.       – Но ты… Рейстлин доверяет тебе всецело. Для тебя он не ставил магический барьер. Ты легко сумеешь пробраться в библиотеку и забрать книгу. А потом мы испепелим её магией, и Врата Бездны будут навечно закрыты от него.       Карамон не имел ни малейшего понятия о том, как работает магия. Ничего не знал о барьерах и чародейских книгах, уж тем более о Бездне и вратах, ведущих в неё. И он действительно почти не знал своего брата, теша себя ничем не оправданными надеждами, что Рейстлин ему доверяет. Он легко повёлся на сладкие сказки Даламара и Деймара, возомнил себя героем, который помешает Рейстлину захватить власть над миром – ещё один герой, у них с Крисанией нашлось бы о чём поговорить – и прямо из комнаты братьев направился в библиотеку. Заманить туда Рейстлина под каким-то пустячным предлогом не составило труда. А потом разыграть сцену недоумения и возмущения – мы не знали, что ваш брат на такое способен, простите, что не уследили за ним, шалафи… А потом они наслаждались громкой – даже подслушивать намеренно не пришлось – сценой: Рейстлин в ярости кричал на брата, по обыкновению слыша только себя, Карамон неуклюже пытался оправдаться, но ему и слова вставить не дали – прогнали вон из Башни.       Прекрасно. Вот и ещё одно препятствие с пути устранено.       – Любовь, – сказал Деймар, всматриваясь в тлеющие в камине угли.       – Что?       – Любовь. Одной привязанности недостаточно.       – Что ты имеешь в виду?       – Мы привяжем его к себе ещё крепче. А что может быть сильнее и нерушимее уз любви? Бедняжка Рейстлин… он так хочет быть любимым, хотя сам себе в этом ни за что не признается… Ты же видел, как он тает от одного лишь нежного слова Крисании, как смотрит на неё – наверняка первую и единственную за всю его жизнь женщину, которая проявила к нему внимание. И она, кажется, начинает его любить – глупая любовь из сочувствия к слабым и жажды славы, о такой любви и говорить нечего… Мы подарим Рейстлину эту любовь, не жрица. И в нашей любви он сгорит дотла.       Шалори.       Любовь была той самой ниточкой, за которую нужно было дёрнуть, чтобы Рейстлин стал принадлежать им полностью – и телом, и душой. Великий чёрный маг, никого к себе не подпускавший, с давным-давно высохшим сердцем, истосковался по любви, в том числе телесной, и с жадностью принял те наслаждения, что способны были ему доставить умелые руки – и не только руки – Даламара и Деймара. Они-то нередко развлекались с эльфийками и эльфами в Сильванести, даже пара магов Конклава пала жертвой их обаяния, а Рейстлин был совершенно неопытен в этих вещах – и отдавался им весь, без остатка, позволял целовать себя, ласкать, ублажать, полагая, что имеет над ними какую-то власть, что всё это они делают только для его наслаждения. Братья охотно разрешили ему этой властью упиваться – хватать за волосы и вжимать лицом себе в пах, обхватывать ладонью шею, требовательно тянуть к себе, толкаться в рот со всей силой. Они опускались перед ним на колени, они давали ему всё, что он так жаждал получить. И огонь, и ласку, и жар, и нежность.             Даламар хорошо запомнил первый поцелуй, который они подарили Рейстлину – сначала он, потом Деймар. Рейстлин только очнулся от очередного сна, на этот раз, видимо, особо кошмарного, и вряд ли до конца понимал, что происходит, но потянулся к ним доверчиво и открыто, так искренне, что у Даламара на миг сжалось сердце. Он, конечно, сразу погасил эту странную вспышку. Ещё чего не хватало – сочувствовать ему? Жрица влюбилась в того, кто приведёт её в Бездну, к неминуемой гибели, Рейстлин полюбил тех, кто был ему опаснее Такхизис и всех существующих богов. Глупцы, не достойные даже жалости.       – Не волнуйтесь, шалафи. Доверьтесь нам, и мы сделаем всё, чтобы вам стало легче… мы избавим вас от всех тревог, только позвольте…       Конечно, чтобы подчинить Рейстлина себе полностью, чтобы наглядно показать ему, кто здесь хозяин на самом деле, им нужно было зайти намного дальше. Деймар придумал план мести, изощрённый и жестокий, и они разыграли его как по нотам. Рейстлин, обнажённый, уязвимый, беспомощный, лежал перед ними, сопротивляясь слабо и неубедительно – наверняка ему нравилось то, что происходит, но, как обычно, самому себе он в этом признаться был не в силах. Растерян, испуган, ничего не понимает, просит – умоляет – остановиться… Это будоражило сильнее, чем Даламар мог себе представить.       – Вы же помните, что сделали с моим братом за какую-то паршивую книгу? Вы причинили ему боль… и заслуживаете наказания.       Вкрадчивый голос Деймара проникал под кожу, заставлял кровь бежать быстрее. Да, брат мой, да, напомни ему, что он сделал со мной… пускай на себе почувствует… пускай ему будет так же больно, как мне тогда, пускай он кричит от боли! Плеть из переплетённых нитей магии опускалась всё сильнее и безжалостнее, оставляя воспалённые алые полосы на белой коже… Деймар размахивался и бил, размахивался и бил снова, Рейстлин извивался под плетью и глухо стонал, а потом его стон сорвался на крик, и Даламар живо вспомнил тот день в библиотеке – плетью хлестали его, и как же это было унизительно, стыдно, больно… Рейстлину не нравится. Ему больно. И эту боль он терпит от рук тех, кому безоговорочно доверял, перед кем раскрывал душу и тело, кого любил – а они не сомневались нисколько, что Рейстлин их любит, болезненно и безнадёжно сильно привязавшись к ним. Накрепко, намертво. А теперь ему больно. Они причиняют ему боль. Искры безумия вспыхивали в глазах Деймара, и Даламар, который ещё несколько мгновений назад хотел именно этого – сладкого, пьянящего возмездия – невольно отступил на шаг.       Любовь. Из любви Рейстлин позволил им делать с ним всё, что захочется. Иметь с двух сторон. Говорить самые непристойные, грязные вещи. Обращаться с ним, как с вещью – кто в самом деле думает о комфорте и удовольствии вещей? Деймар-то удовольствие получал – о, всем происходящим он наслаждался, ещё как, и Даламар хотел бы разделить с ним это сумасшедшее возбуждение, это торжество полной победы, этот упоительный восторг… Он тоже во всём участвовал. Менял, как они и договаривались, тепло на холод, нежность на боль, грубость на мягкую, осторожную заботу. Контрасты. Именно на них братья собирались сыграть снова – с Рейстлином это работало безошибочно. После этой ночи не они будут притворяться его покорными рабами и преданными любовниками, а он станет их собственностью. Он сыграли на любви и вышли победителями.       Любовь.       Долгой, бесконечно тянущейся ночью без сна это слово вспыхивало у Даламара в голове, опять и опять, не давая покоя. Всё вышло, как они и задумывали. Безупречный план. Идеальный результат. Рейстлин смеялся над любовью и сам же угодил в тщательно расставленные на него сети… глупец, не достойный жалости… ведь так? Но было во всём этом что-то неправильное. Слишком жестокое, слишком… Даламар до боли в глазах вглядывался в потолок спальни, слушал размеренное дыхание брата и умолял всех богов, чтобы ему позволили хотя бы задремать – не мучиться больше, не сгорать в пламени этих странных непрошенных мыслей.       Неправильно. Всё это было неправильно.