Мама сказала — сестра

      Карина проснулась от приятных запахов, затянувших палату. Они были не сильными, но достаточными, чтобы разбудить человека, который столько времени не ел.       — Мм, что это? — застонала девушка и открыла глаза. От капельницы больше ничего не осталось, кроме одиноко замотанного в руке катетера. В палате стояла полная тишина, прерываемая только беспокойным дыханием Карины.       — Это ужин, — сообщил Сережа, ставя перед сестрой маленький столик для еды. — Гречка с разваренной курицей. Без масла, специй и всякого такого. Врач рассказал, что тебе можно и что нельзя, и мама дома приготовила.       — Она, наверное, злится на меня? — спросила Карина, садясь на кровати и опираясь на подушки, когда снова почувствовала волну головокружения. — Все нормально. Сплю весь день, вот и реакция, — предупредила она, когда парень резко дернулся к ней.       — Точно все хорошо? — он сузил глаза.       — Точно, — она только кивнула. — Так насколько сильно Валентина Викторовна меня ненавидит?       Сережа несколько задумался, пока расставлял еду на столик. С тумбочки еще достал бутылку с компотом, который тут же перелил в стакан.       — Она не ненавидит. Она волнуется, даже очень. Сейчас с врачом разговаривает. Придет с минуты на минуту. Переживает, что не уберегла тебя, хоть и знает только второй день. Думаю, испугалась значительно больше за меня.       Взгляд Карины заметался по всей палате, чтобы только не смотреть на брата. Ей было странно. Странно, что после обморока ее не ругают, не бьют, не отказываются от нее, а наоборот заботятся и переживают.       — Все хорошо? — переспросил он, заметив, как сестра затихла.       — Да, — она кивнула и поджала губы. — Все хорошо.       — Ладно, надоедать не буду, — парень пожал плечами. — Сама справишься с едой или кормить?       Карина слабо засмеялась.       — Ты думаешь все настолько плохо?       — Нет, — он покачал головой. — Просто… Я не прошу много. Хотя бы две вилки. Не факт, что организм примет больше, но надо с чего-то начать.       — Хорошо, — Карина шумно выдохнула.       — Ты же не собираешься потом отдавать деньги за еду? — Сережа озвучил свои опасения после дневного разговора.       Девушка задумалась: стоит ли говорить правду и какая в последствии будет реакция?       — Не собираюсь, — наконец-то ответила она, понимая, что сильно врет.       — Я тебя понял. За коммуналку тоже будешь отдавать? — он смотрел на сестру глазами нашкодившего щенка.       — Живу так несколько лет. Всегда отдавала за еду, когда ела в семьях. Коммуналкой пользовалась в школах и на работе. Дома — никогда. Еще что-то интересует? — Карина говорила тихим голосом, чтобы фразы не звучали, как нападение.       Сережа быстро замахал головой, заметив, что задал слишком грубый и резкий вопрос.       Она отвернулась к окну и уставилась на свет уличного фонаря, который так ослеплял, что кроме него и не было ничего больше видно.       Ей было тяжело. Не физически, а морально. Впервые на нее смотрели не с жалостью, а с неким пониманием. Она привыкла к холоду в свою сторону в приемных семьях, а здесь все было по-другому. Как-то тепло, светло, и от этого еще страшнее.       — Я не об этом, — вдруг произнес парень, перед этим несколько минут обдумывая, что сказать. — Не о счетах и еде. Просто… Я не знаю точно, как у тебя было в тех семьях, но мы — другие, как я и говорил. Нам с Пашей ты — сестра, хоть он и выпендривается. Маме ты — дочь, которую она очень давно хотела. Мы не ждем никаких отчетов или возвращения долгов. И точно не ждем, чтобы ты работала до предела, чтобы заслужить несколько вдохов дома. И уж точно не собираемся от тебя отказываться. Если ты, конечно, сама этого не захочешь.       Карина только пожала плечами. Она не раз слышала подобные речи и хорошо помнила, чем все заканчивалось. Соответственно и верить в такие слова она давно перестала. Слишком больно потом разочаровываться. С каждой семьей она надеялась, что все будто по-другому, но всегда становилось только хуже.       — А вот теперь я вижу, что тебе стало лучше, — Сережа улыбнулся и наклонил голову. Карина нахмурилась, посмотрев на него. — Ты снова закрылась от меня. Днем, когда ты была еле живая, то что-то рассказывала, разговаривала, а теперь все.       Она снова повернулась к окну. На душе стало еще тяжелее. Боль несказанных слов застряла где-то в горле. Он был прав. Она снова закрылась. И не потому что так хотелось, а потому что не умела иначе. С привычной броней было спокойно и была уверенность, что никто не влезет и ничего не разрушит.       — Прости, — тихо добавил он. — Я не хочу давить. Я просто… Не знаю, как себя вести. Поешь? — он подвинул тарелку ближе.       Карина кивнула и задела вилкой несколько зерен гречки. На секунду задумалась: стоит ли? Вдруг это проверка: сдастся или нет? Набросится ли на еду или оставит не тронутой?       — Я могу выйти, если хочешь, — сказал он, заметив заминку.       Она покачала головой и с долей страха поднесла вилку к губам. Первая доза — слишком горячо, хоть еда была чуть теплой. Вторая — появился вкус гречки и курицы. Без соли и специй. Ничего не вызывало отвращения и хорошо воспринималось организмом, что было неплохо.       — Больше не могу, спасибо, — Карина отложила вилку, и ее рука дернулась в сторону компота. Сережа в этот момент куда-то отвернулся и не заметил, как сестра спрятала руку под одеяло.       Дверь в палату открылась без ожидаемого скрипа.       — Карина, — прозвучал голос Валентина Викторовны. — Ты как?       Девушка в который раз кивнула и повторила:       — Все хорошо.       — Она поела. Немного, но все же, — сразу вклинился Сережа, зная, что Карина сама ничего не скажет.       Валентина Викторовна кивнула, входя в палату и закрыв за собой дверь. На ее лице считывались тени волнения и усталости, а руки были сжаты в тревожный замок. Однако она пыталась выглядеть спокойной, как единственный взрослый, который должен контролировать и защищать.       — Это хорошо. Главное — не торопиться. Организм сам скажет, когда готов, — она говорила тихо и без нажима.       Карина украдкой посмотрела на нее. Она ожидала увидеть холод, отвращение или призрение, но вместо этого увидела тревожность, беспокойство, волнение, и непривычное тепло.       — Как-то само получилось, не специально, — девушка начала оправдываться.       — Тебя никто не обвиняет. Мы — одна семья. А в семьях бывают сломы, и мы здесь чтобы поддержать, а не осудить.       — Вы… — Карина замялась, не зная стоит ли задавать этот вопрос. — Вы, когда собираетесь меня вернуть?       Женщина замерла. Вопрос задел глубже, чем ожидалось. Казалось, что они с сыном даже перестали дышать.       — Сереж, — начала она. — Иди к машине, скоро домой поедем. — В этой фразе Карина увидела подтверждение ее скорому возвращению в родные стены детдома.       — Я останусь в больнице. Здесь есть прекрасный стул и замечательный подоконник! — он сразу запротестовал.       — Хорошо. Просто выйди.       Парень вышел и в палате снова воцарилась тишина.       — Карин, я знаю, что пока что в это сложно поверить, но… Никто не собирается тебя возвращать, если ты сама этого не захочешь. Я читала выдержки из твоего личного дела и точно могу тебе заверить, что тот ад, который был в тех семьях, больше никогда не повторится. По крайней мере не с нами. Согласна, я немного боялась, когда подписывала документы. Не знала, как что будет. У меня еще и два сына, а я всегда мечтала о дочери. Мы этот шаг долго обдумывали не для того, чтобы отказаться после первой неудачи. Я всегда хотела дочь, а Сережа всю жизнь мечтал о сестре. Не младшей, не старшей, а ровеснице.       — Тогда почему я? Почему Вы не выбрали кого-то другого? — спрашивала девочка, словно разговор шел об одежде с магазина, а не людских судьбах.       — Когда я впервые вошла в детдом, то видела много детей. И малышей, и подростков. Тебя я тоже заметила. Ты просто вышла мимо меня на работу, наверное. Не поднимая глаз, не здороваясь. Прошла, словно тень. И вот тогда я поняла, что больше никого, кроме тебя, в качестве дочери не вижу. Все вешались на меня, пытались понравиться. А ты… Ты — другая. Тебе было все равно, потому что, как я поняла, ты утратила любую надежду на хорошую семью. Я попросила твое личное дело и решила, что хочу показать тебе другую сторону жизни и семьи. Где никто никого не контролирует и не попрекает. А просто обычную семью, где все равные. Поговорила тем вечером с сыновьями. Их реакцию ты видела. Паше никогда никого и ничего не нужно. А Сережа… У него жизнь перевернулась, как только он услышал о потенциальной сестре. В ту же секунду выпалил, куда тебя поведет, повезет, за какой партой будете сидеть. Не думала, что он может так радоваться. Я не рассказывала им о всех ужасах приемных семей. Они только знают, что все было очень плохо.       Карина молчала. Слова Валентины Викторовны были тихими, но в то же самое время оглушающими. Она пыталась найти хоть малейший подвох в предложениях, интонации, поведении. Но женщина сидела спокойно и просто рассказывала историю своего решения.       — А если, — голос девушки дрогнул, и она тут же сжала руку под одеялом в кулак, оставляя следы полумесяцев на коже за то, что посмела показать свой страх. — А если не получится? Вы же видите, что уже не получается. Я никогда не смогу быть нормальной.       Женщина мягко улыбнулась.       — А я и не хочу «нормально». Я хочу, чтобы ты была собой, а не идеальным ребенком. Ты же не собачка с выставки. Ты — человек, со своими травмами, со своей историей, но человек, на жизнь которого выпало слишком много.       Она замолчала, давая время, чтобы слова улеглись.       — Так что, — тихо добавила она спустя минуту. — Мы выбрали тебя, потому что ты — это ты.       Карина не знала, что ответить. В груди смешалось что-то тяжелое и теплое, и именно это теплое пугало больше всего.       — Карин, можно я задам еще один вопрос? — попросила Валентина Викторовна и девушке снова стало странно, что ее просят о таких пустяках. Она только кивнула. — Я сегодня утром пришла со смены и заглянула к тебе. — Карина застыла от страха, а тело кинуло в холодный пот. Она тяжело взглотнула. — Ты спала на полу, хоть и была расстелена кровать. Почему так? Я не давлю, мне просто… — женщина не закончила фразу, когда девочка ответила:       — Так будет проще уйти. Когда все нетронутое, то и нет следов, что в доме находился кто-то чужой.       Валентина Викторовна снова замерла. Каждое слово дочери отдавало глухой болью где-то внутри.       — Ты правда думаешь, что ты чужая?       — Знаю, что чужая.       — А я знаю другое, — женщина продолжала говорить спокойно, но сама пыталась из последних сил не расплакаться от бессилия. — Если ты с нами однажды, то ты с нами навсегда. Даже если решишь вернуться в детдом, то это не значит, что мы исчезнем. Ты не чужая, ты — своя — и это самое главное.       Карина отвернулась и тяжело задышала. В горле стоял ком, а сердце билось так, словно его сжали в стальные тиски.       — Все так в начале говорят, — выдохнула она. — А потом полуживая снова в детдоме.       Валентина Викторовна покачала головой.       — В этот раз не будет никакого «потом». Если что-то случится, мы будет разбираться, а не избавляться.       Тишина затянулась. Карина рассматривала уличный фонарь, а женщина не настаивала на разговоре, а просто ждала.       — Я все равно не смогу спать на кровати. Она слишком… Идеальная, домашняя, — наконец произнесла девочка почти бесшумно.       — Мы и не настаиваем, — Валентина Викторовна кивнула, будто ничего серьезного не произошло. Спи, как тебе безопасно. Тебе никто не скажет, что это «неправильно». Кроме твоей спины, конечно. Мы можем тебе матрас кинуть, пока не привыкнешь?       — Нет, — Карина активно замахала головой, что несколько прядей волос выбилось из привычного хвоста. — Не стоит. Не первый раз. Все нормально.       За дверью послышались шаги, которые эхом отдавались в пустом коридоре.       — Можно? — Сережа просунул голову, будто заходит в запрещенную зону.       — Входи, — ответила мама. — Ты хочешь на ночь остаться?       — Хочу!       — Хорошо. Поговорю с медсестрами, предупрежу, что будет «плюс один». Если что, вы сразу мне звоните, я примчусь. Держите меня в курсе всего. Утром приеду. Что-то привезти вам? — Она встала с кровати.       — Книги. Не школьные. Обычные. Которые в комнате Карины.       — Привезу. Еще что-то?       — Ничего больше. Спокойной ночи! — подросток махнул матери на прощание и больше не смотрел в ее сторону.       — Карин, а тебе?       — Нет, ничего не надо. Все с собой, — она кивнула на рюкзак.       — Тогда звоните, если надо будет еще что, — Валентина Викторовна улыбнулась на прощание и вышла, закрыв за собой дверь.       — Я тебе чай раздобыл. Черный и сладкий. Как и надо, — Сережа протянул сестре еще теплый бумажный стаканчик.       — Спасибо, — она опустила голову, чувствуя вину за чрезмерную заботу со стороны новой семьи, а особенно брата. — Почему ты сказал о стуле и подоконнике, если палата четырехместная, а я здесь одна? — Карина сделала маленький глоток, кидая на парня скрытные взгляды.       — Чтобы добавить трагизма и пущего переубеждения, — он пожал плечами и упал на соседнюю кровать. — Я слышал часть вашего разговора. О сне. Если не сможешь спать дома на диване, я тебе спальник дам. Мы в лагере в них спали. Мягкий, теплый.       Карина подняла взгляд, в котором еще были отголоски недавнего разговора.       — Нет, не надо. До хорошего быстро привыкаешь, а я не хочу привыкать.       — А я вот хочу, — просто ответил он без нажима или обиды. — Хочу, чтобы ты привыкла, что мы никуда не денемся. Если ты с нами однажды, то это навсегда.       Она не ответила. Только обернула стаканчик двумя руками и вдруг поняла, что почему-то не может его опустить.