Как Не Стать Кормом для Титанов (и не убить Кирштайна)

Дом Фогелей был слишком тихим для счастья. Он стоял в благополучном квартале Троста, облицованный безупречно отшлифованным камнем, и всегда пах дорогой мебелью и нафталином, а не жизнью. Тишина здесь стоила дорого — за неё платили шелками на обивке стульев, редким вином в хрустальных декантерах и искусно вышитыми улыбками. Даже старинные часы в гостиной тикали приглушённо, будто их механизм боялся нарушить хрупкую семейную гармонию. Если в этом доме и был шум, то только от аккуратного перелистывания отцовских финансовых отчетов. Аделина Фогель* выросла в мире, где даже воздух казался отфильтрованным. Всё должно было быть безупречным — разговоры, жесты, мысли. Она помнила, как её мать, изящная, словно фарфоровая статуэтка, постоянно приглаживала несуществующие складки на своем платье. — Женщина должна быть отражением мира, а не его бурей, — мягко, но настойчиво повторяла мать, глядя на дочь с легким неодобрением, если та смела слишком громко рассмеяться. На что отец, никогда не поднимая глаз от вороха важных бумаг на дубовом столе, добавлял с тем же ровным, расчетливым тоном: — И отражение должно быть выгодным, Аделина. Уважение покупают достоинством, а не истериками. Адель усвоила этот урок рано и досконально. Она научилась улыбаться, когда внутри хотелось закричать от скуки или несправедливости, и молчать, когда знала, что права, но высказанная правда испортит внешний вид семьи. С каждым годом эта тишина внутри становилась плотнее, как бронированное стекло, за которым её собственные крылья уже не расправить. В детстве она любила птиц. Особенно голубей, чьё шумное, свободное хлопанье крыльев над крышей казалось единственным настоящим звуком в доме. Однажды, когда ей было восемь, она попыталась поймать одного, который сел на подоконник — просто чтобы посмотреть поближе на его перья, ощутить его дикое сердцебиение. Птица вырвалась, испуганно взмахнув крыльями, и острый клюв чиркнул по стеклу. Оно треснуло, и тонкий осколок оставил на левом запястье Адель алый, быстро затягивающийся след. Отец вошел в комнату, даже не посмотрев на мелкие капельки крови на светлом подоконнике. Он посмотрел на трещину в стекле — на испорченное имущество. — Видишь, Аделина, — произнёс он спокойно, без злости, но с абсолютной уверенностью. — Не стоит тянуться туда, где тебе не место. Птицы — это грязь и беспорядок. Она тогда не ответила, лишь крепко сжала руку. Но тонкий, бледнеющий шрам не забылся. И каждый раз, когда её пальцы скользили по запястью, она вспоминала тот день — и обещание самой себе: больше не просить разрешения на свободу. Когда Стена Мария пала, в доме Фогелей всё изменилось, но только внешне. За стенами дома царил хаос: люди бежали из соседних районов, плакали на улицах, приносили грязные, страшные слухи о титанах. Но в гостиной Фогелей был контролируемый порядок. Мать нервно складывала платки из тонкой вискозы, отец же, сидя за столом, говорил, что «паника хуже катастрофы». Он произнёс это ровно тем тоном, каким обычно комментировал курс цен на зерно. Эмоции были невыгодны. Адель стояла у высокого, чистого окна, её серые глаза следили за людским потоком на улице. У неё было ощущение, что она смотрит не на катастрофу, а на плохую театральную постановку. — Они дошли до Троста, — тихо, ровно сказала она, не отрывая взгляда от паникующей толпы. — Это ведь уже близко. — Не настолько, чтобы нам беспокоиться, — отрезал отец, откладывая ручку. — Солдаты для того и существуют. Мы — платим налоги, они — защищают. У каждого своя работа. Его спокойствие было идеальным, каменным. И именно это идеальное, нерушимое спокойствие стало для Адель последней каплей. — А если падут все стены? — спросила она, и в её голосе впервые за столько времени появилась настоящая, острая нота. — Что ты купишь тогда, папа? Новую жизнь? Может быть, купишь новую честь, когда сбежишь в Кульман? Её вопрос был непозволительным. Его взгляд был холоден, почти презрителен. — Аделина, ты — девушка из хорошей семьи. Постарайся не позорить нас подобными бессмысленными вопросами. Я ожидаю от тебя достойного поведения. Она усмехнулась. Ровно, тихо, как будто это всё — глупая, неважная шутка. И вдруг поняла: вот он, предел. Вот граница, за которой кончается чужая жизнь, навязанная ей, и начинается своя. Ушла она ночью. Без сцены, без криков, без лишнего звука. Она взяла только самое необходимое: сменную одежду, немного денег, которые копила, и перо с чернильницей. На столе, где отец оставил свой дневной отчет, она оставила записку, сжатую и короткую. Никаких объяснений, только факт. «Не беспокойтесь. Я решила стать бурей.» Потом — память, будто обожжённый, нечеткий кадр. Утро. Мать сидела за тем же обеденным столом, с этой запиской в руках. Бумага дрожала, словно лист на осеннем ветру. Мать, обычно такая безупречная, выглядела растерянной. — Она ведь вернётся, — сказала она. Голос был тонким, как разбитое стекло. — Пройдёт неделя, и вернётся. Она не выдержит такой грязи и такого шума. Отец молчал. Он стоял у окна, руки скрещены за спиной, его фигура была неподвижна и отстраненна — спиной к жене, спиной к миру, спиной ко всему. — Ты ведь понимаешь, что её убьют там, — прошептала мать, роняя голову. — Они убьют нашу дочь. — Она сделала выбор, — отозвался он. Голос был ровный, без тени чувства, только сухая констатация. — Возможно, впервые в жизни. Бумага выпала из её пальцев и мягко легла на полированный пол. А отец, так и не обернувшись, добавил, и в этой фразе была вся его философия: — Если выживет — значит, стоит уважать. Если нет… значит, не стоила. Она никогда не узнает, что они сказали после. Возможно, спорили, возможно — просто молчали в идеальной, стеклянной тишине. Но в ту ночь, когда она стояла в длинной очереди у ворот Кадетского корпуса, этот разговор эхом гудел где-то под кожей. Девушка в поношенной форме спросила её механическим голосом: — Причина поступления? Адель чуть улыбнулась. Настоящей улыбкой, которая дошла до глаз, но была полна цинизма. — Хочу увидеть, что там за стеной. Может, там хоть правда живёт. Её смех тогда прозвучал немного неуверенно. Но когда она взяла перо, чтобы расписаться, её рука, где покоился шрам, не дрогнула. Теперь она умела смеяться громко и метко — чтобы никто не заметил, как ей больно. Умела говорить сарказмом, словно это её вторая, непробиваемая кожа. Сарказм не требовал объяснений, не просил сострадания. Он был бронёй, сотканной из логики и яда. Люди принимали её за насмешливую, бесчувственную — и это было удобно. Потому что под всей этой язвительностью жила лишь усталость. От лжи, от витрин, от людей, которые умеют всё, кроме чувствовать. Она хотела быть свободной, но всё ещё носила свой шрам — маленький след, напоминание, что даже любознательность может ранить. И, может быть, именно поэтому, когда Шадис крикнул на неё на первой линейке, а Жан Кирштайн закатил глаза, она просто усмехнулась и ответила что-то дерзкое. Не из храбрости — из привычки. Потому что буря уже началась. И на этот раз — внутри неё самой.

***

Столовая гудела, как перевернутый улей. Это было огромное, гулкое помещение с низкими потолками и стенами из темной древесины, которые поглощали свет, но усиливали звук. Гул голосов, резкий скрип сотен ложек о жестяные миски, настойчивый запах дешёвой овсяной каши и маслянистый дым от керосиновых ламп — всё это смешалось в вязкую, но почему-то уютную какофонию усталости. День был долгим и изматывающим: крики Шадиса, унижения, напряжённые взгляды. Каждый сидел, согнувшись над тарелкой, с собственной, тяжелой усталостью и делал вид, что готов к завтрашнему аду. Адель сидела за длинным деревянным столом, который был отполирован тысячами локтей до неровного блеска. Она держала ложку между пальцами, задумчиво помешивая серую, вязкую массу в своей миске, не решаясь попробовать. Каша смотрела на неё с тем же энтузиазмом, что и она на неё. — Если это пища будущих героев, — пробормотала она, наклонившись к Конни и Саше, — то, наверное, титаны умирают не от мечей, а от гастрита. Конни Спрингер фыркнул, прикрывая рот кулаком. Саша Браус издала свой фирменный, тихий «Хи-хи-хи», а Армин Арлерт, сидевший напротив, поднял взгляд от своей аккуратно съеденной порции с вежливой, чуть усталой улыбкой. Эрен Йегер, сидевший через стол, искренне не понял шутку. Его лоб был нахмурен от слишком сильной серьезности. — Ты просто не пробовала голодать, — сказал он с искренностью святого. Он говорил тихо, но убежденно. — После трёх дней любая еда кажется вкусной. — О, так у нас философ, — приподняла тонкую бровь Адель. Её серые глаза скользнули по его лицу, регистрируя его непоколебимый идеализм. — Только, пожалуйста, не начинай говорить, что «всё ради человечества». Я могу не выдержать пафоса. Он смутился, этот пафос был его кредо. Эрен успел открыть рот, чтобы что-то возразить, когда с другой стороны стола, чуть дальше, раздался ленивый, чуть насмешливый голос, который блондинка узнала бы из тысячи. — А ты, кажется, та самая дерзкая с линейки? Жан Кирштайн. Он сидел, откинувшись на скамью, с самодовольной, но нервной ухмылкой, будто уже получил место в Военной полиции. Его форма, в отличие от помятой одежды других кадетов, выглядела почти отутюженной, а на рукаве, ближе к плечу, блестела пуговица, начищенная до зеркального блеска. Он искал конфликта. Адель подняла взгляд, демонстрируя нарочитую, почти оскорбительную лень. — А ты, кажется, тот, кто первым попросился в Полицию, чтобы жить «в уюте»? Помню, было трогательно. Твои мечты о высоких простынях и горячем шоколаде почти довели меня до слез. — Это называется амбиции, — холодно парировал Жан, его глаза сузились. Он не любил, когда его мотивы упрощали. — Умение выбрать нормальную жизнь вместо бессмысленной смерти. Ты, очевидно, не ценишь свою жизнь. — Интересная философия для солдата, — усмехнулась она. — Прямо вдохновляет. Особенно если кричать её перед строем, где половина людей пришла сюда ради спасения тех, кто не смог убежать. Ты же не хочешь, чтобы тебя приняли за труса, Жан? Саша прыснула, едва не уронив ложку. Конни опустил голову, чтобы его смех, который уже поднимался из груди, не был замечен. Жан сжал челюсть, и его взгляд потемнел. Он понял, что проигрывает. — Легко говорить, когда родилась с серебряной ложкой, — бросил он, переходя на личный выпад, чтобы вернуть преимущество. Он говорил чуть громче, чтобы его услышали другие. — Я слышал твою фамилию. Фогель, да? Из тех, кто сидит за Розой и прячется за деньгами? Что ты вообще здесь забыла? Заблудилась по пути на приём? Его слова упали на стол, как брошенный нож. Адель чувствовала, как воспоминание о стеклянной тишине дома и словах отца кольнуло под ребрами. Но её лицо не изменилось. Она отложила ложку — это был единственный, но очень четкий знак, что она перешла от юмора к атаке. Тишина вокруг чуть натянулась — даже Эрен перестал жевать. — Удивительно, — произнесла она тихо, с подчеркнутой вежливостью. — Ты разговариваешь, будто уже получил медаль за храбрость, хотя единственное, что ты пока победил — это зеркало, раз десять за утро. Армин подавился кашей, издав сдавленный кашель. Саша прыснула, уронив крошку. Конни зажал рот ладонью. Жан моргнул. Он медленно выпрямился, опершись руками о стол. Он был застигнут врасплох. — Что ты сказала? — его голос был уже не насмешливым, а опасным. — Что ты неплохо выглядишь, — равнодушно кивнула Адель, как будто комментировала погоду. — Для человека, который, похоже, больше времени тратит на укладку, чем на тренировки. Твоя шея напряжена. Расслабься, Жан. Эрен усмехнулся — громко и дерзко. Кирштайн резко, с угрожающей скоростью, повернулся к нему. — Что, смешно, Йегер? Тебе нравится, когда за тебя кто-то говорит? Ты даже сам себя защитить не можешь? — Мне нравится, когда кто-то говорит с умом, — пожал плечами Эрен, подливая масла в огонь своей чистой, незамутненной ненавистью к Жану. Адель откинулась на спинку, сцепив руки на коленях. На её лице появилось выражение усталого превосходства. — Мальчики, мальчики, — произнесла она лениво, — вы оба так стараетесь звучать героично, что это уже почти трогательно. Один мечтает о свободе, другой — о роскоши. Оба пока не можете справиться с тарелкой каши. Поешьте, пожалуйста. Вас завтра ждет настоящее испытание. — Ты всегда такая язвительная? — фыркнул Жан, опуская ложку на стол с металлическим звоном. — Только когда меня провоцируют. Или когда вижу потенциал, который тратится на самолюбование. — А без этого? — Тогда я просто наблюдаю. За тем, как кто-то рвётся в Полицию, чтобы наконец-то не видеть грязи, но при этом сам не замечает, что весь в ней. Её голос был ровный, без злости. Это и бесило его сильнее всего — отсутствие личной эмоции. Как будто она была беспристрастным судьей. Жан не выдержал — он резко вскочил, его скамья скрежетнула по камню, привлекая внимание всего зала. Но прежде чем он успел преодолеть два шага, Шадис, который, как всегда, материализовался из ниоткуда, рявкнул: — Кирштайн! На месте! Иначе будешь спать на плацу! Жан сел. Медленно, с обиженным, обжигающим молчанием. Он не смотрел на Адель, он смотрел на свои руки. Она же просто вернулась к своей каше и взяла ложку. — Осторожней, Кирштайн, — пробормотала блондинка, не поднимая глаз. — Ты так громко кипишь, что скоро испаришься, и твоя мечта о Полиции превратится в пар. Эрен фыркнул. Саша прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Жан откинулся на спинку скамьи, его взгляд приковался к Адель — долгий, обжигающий, но теперь уже не просто злой, а изучающий. — Посмотрим, как ты будешь острить после первой тренировки, Фогель. — Обещаешь меня впечатлить? — приподняла бровь девушка. — Обещаю, что не выдержишь. — Это мы ещё проверим, — ответила она с той же ледяной невозмутимостью, пробуя, наконец, кашу. Она оказалась такой же безвкусной, как и ожидалось. Их взгляды встретились — искра, тонкая и резкая, как лезвие клинка. Это был вызов, который они оба приняли. А вокруг снова зашумела столовая. Мир продолжал жить, как будто ничего не произошло. Но те, кто сидел за этим столом, уже знали: между этой парой началась игра. И проиграть в ней — никто не собирался. Ночь спустилась на лагерь быстро, словно тяжелое, серое одеяло. Дневная суета и крики остались позади. Лагерный двор постепенно пустел — только ветер, холодный и колючий, тянул по земле клочья пыли и сухой листвы. Единственным источником света за пределами бараков был фонарь на дальней сторожевой вышке, который покачивался на цепи, отбрасывая в мелких лужах мутное, тревожное золото. Адель вышла из столовой, держа в руке пустой жестяной стакан, который казался слишком легким. Она остановилась у невысоких деревянных перил, которые отделяли веранду от плаца. Воздух пах гарью, пропитанной влажным деревом и далекой конюшней — знакомый, но неприятный запах, напоминающий ей не о доме, а о границах за Стеной Роза. Она сделала глубокий вдох, будто хотела проглотить весь этот холод и отфильтровать его своим цинизмом. Шум столовой остался за спиной, и Адель ощутила короткое, хрупкое облегчение. Позади послышались осторожные, мягкие шаги, которые не пытались быть незаметными, но от природы были тихими. — Ты сегодня здорово его прижала, — сказал голос, чуть дрогнувший от неловкости. Она не обернулась. Армин Арлерт. Конечно. Он стоял чуть поодаль, в полумраке, с тем самым виновато-добрым выражением, будто пришёл извиниться за чужую неловкость или за то, что вообще существует. — Если ты про Кирштайна, — лениво ответила она, не меняя позы и продолжая смотреть в темноту, — то он сам нарвался. Я всего лишь констатировала факт: его эго требует немедленной госпитализации. — Я знаю. Просто… — Армин запнулся, поправляя рукав. — У него бывает тяжёлый характер. Он… слишком прямолинеен в своих целях. — Это я уже заметила, — Адель слегка усмехнулась, и этот звук был сухим, как шорох осенней листвы. — Но, кажется, ему не привыкать, когда кто-то ему возражает. Я всего лишь предложила ему новую форму возражения — интеллектуальный бой. Повисла короткая пауза. Адель знала, что Арлерт не уйдет. Он был из тех, кто предпочитает разбирать механизмы, а не просто осуждать их. Слышно было, как где-то хлопнула дверь казармы, и кто-то, должно быть, Конни или Саша, смеётся вдалеке. — Ты ведь не из простых, да? — наконец спросил блондин. Это был не упрёк, а наблюдение. Его голубые глаза, обычно широко открытые, были сужены от сосредоточенности. Адель чуть повернула голову, чтобы лучше видеть его лицо в свете фонаря. — Почему ты так решил? Моя форма такая же грязная, как у всех. — Он сказал про фамилию. Фогель… я где-то слышал, что это старая торговая семья из Троста. Но дело не в фамилии, — он слегка подался вперед. — Дело в том, как ты говоришь. Ты не боишься. И ты не злишься. Ты просто анализируешь. Она молча провела прохладным пальцем по шершавому краю стакана, вспоминая слова отца о выгодном отражении. — Люди любят цепляться за фамилии, — тихо сказала она. Её голос звучал глухо в ночном воздухе. — Им кажется, если ты из семьи с домом и крышей — значит, тебе нечего терять. — А тебе есть? — У всех есть, Армин, — её взгляд снова ушел в темноту. Она коснулась запястья. — Просто кто-то об этом не говорит. Невыгодная правда. Он замолчал. Не стал давить, не стал задавать прямой вопрос о её прошлом — и за это она его невольно зауважала. Он стоял рядом, тихо, глядя на звезды над Стеной Роза, и этого молчаливого, умного присутствия было достаточно. — Знаешь, — добавила она после долгой паузы. — Странно. Мы учимся убивать титанов, но половина из нас уже готова загрызть друг друга. — Может, просто боятся, — ответил он мягко. — Когда страшно, люди начинают защищаться словами. Или злобой. Кирштайн, думаю, очень боится не выжить. — А ты? — спросила Адель, поворачиваясь к нему полностью. — Я — думаю, — мягко улыбнулся Армин, и в его улыбке была смесь печали и надежды. — Если мы поймем, как они устроены, мы сможем победить. — Осторожнее. В этих стенах думать — опаснее, чем драться. Мы здесь, чтобы следовать приказам, а не менять систему. Она оттолкнулась от перил, её сапоги тихо стукнули по деревянному настилу. Проходя мимо него, она заметила, что, несмотря на свою хрупкость, в Армине было что-то очень крепкое, как тонкая, но стальная проволока. Он посмотрел ей вслед. Её шаги были лёгкими, но в плечах что-то оставалось тяжёлое, будто она несла на себе не просто форму, а груз, который никто не видит — её прошлое. — Спокойной ночи, Адель, — тихо сказал он. Она не обернулась, только бросила через плечо, прежде чем раствориться в полумраке казармы: — Ещё не ночь. Просто стало темнее. И ушла, как тень, которая так и не решила — к кому ей ближе: к яркому свету идеалистов, или к острию ножа своих собственных циничных планов.

***

Утро в тренировочном лагере 104-го Кадетского корпуса всегда начиналось с крика. Это был не звук паники или боли, а нечто гораздо более резкое и оглушающее. Инструктор Кит Шадис умел делать так, что его голос не просто разрезал воздух, а буквально бил по барабанным перепонкам, заставляя птиц в ближайшем лесу панически взлетать, а новобранцев — забывать, как совершать даже самые элементарные действия, вроде вдоха. — ВСТАТЬ, ГРЯЗЬ! Фогель моргнула, ощутив этот звук словно тупой удар по виску. Жесткая, пахнущая сыростью солома матраса осталась позади. Ее взгляд был тусклым от недосыпа, но движения тела уже подчинялись армейскому ритму. Казарма размером с небольшой ангар, пропахшая потом, старым деревом и дешевым мылом, мгновенно ожила. Началась лихорадочная суета, подобная движению потревоженного осиного гнезда: оглушительный топот, скрежет ботинок по дощатому полу и грохот падающей амуниции. Конни Спрингер споткнулся о собственную ногу, пролетев половину прохода. Саша Блаус с набитым ртом бормотала нечленораздельные извинения, запихивая остатки пайка в карман. Рядом, в углу, Армин Арлерт с бледным, сосредоточенным лицом отчаянно пытался застегнуть свой ремень задом наперёд, его тонкие пальцы дрожали от нервов и спешки. Адель наблюдала эту сцену со стороны, стоя у своей койки. Она была на удивление спокойна. Не героически храбра, а просто усталая от бессмысленной суеты. Ее движения были быстрыми, точными, без единого лишнего рывка, словно она выполняла давно заученный танец. Она не выглядела как человек, «рожденный для армии» — у нее была слишком чистая кожа и слишком правильные черты, — но как человек, который мастерски умеет не терять лицо, даже когда внутренний мир рушится. Снаружи, на плацу, было прохладно. Воздух густо пах сырой, перекопанной землёй и острым запахом немытого пота. Солнце, тусклое и ленивое, только-только начинало подниматься над высоченной Стеной Роза, будто ему тоже не хотелось торопиться в этот обреченный день. Инструктор Шадис, с его внушительным ростом, квадратной челюстью и абсолютным отсутствием волос, прошелся вдоль неровного строя. Он сверлил каждого своим фирменным взглядом, от которого даже тени, казалось, вытягивались по стойке «смирно». «Его взгляд может прожечь дыру в металле», — мелькнуло в голове у Адель. Она сжала губы, удерживая идеальную осанку, но не позволяя себе смотреть прямо на него. — Сегодня, — голос Шадиса был низким, как раскат грома, — мы проверим, кто из вас способен стоять прямо не только физически, на своих жалких двоих, но и ментально. Мы проверим ваш баланс — или его отсутствие! Адель краем глаза заметила, как Жан, стоящий через пару человек от нее, демонстративно, с чрезмерным усилием выпрямился, подав грудь вперед. Его темные, непокорные волосы были слегка растрепаны. Она невольно скрестила руки за спиной, слегка впиваясь ногтями в ладони. — Вот он, принц песчаных дорог, — подумала она с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Жаль, корона на лбу не держится — всё время сползает на глаза. — ПАРАМИ! — рявкнул Шадис, и его голос сотряс ряды. — Расчет — по весу и росту! И, разумеется, судьба, как всегда, имела на этот счет изощренное, циничное чувство юмора, характерное для этой жизни за Стенами. — ФОГЕЛЬ! КИРШТАЙН! Вы — вместе! Соберитесь, пока я не передумал! Адель лишь едва заметно приподняла бровь, ее губы изогнулись в кривой, насмешливой линии. Парень, стоявший ближе, шумно, нарочито выдохнул, заставив соседей вздрогнуть. — Серьёзно? — пробормотал он, обращаясь скорее к земле, чем к ней. Его тон был полон праведного возмущения. — Что я сделал, чтобы заслужить это? — Родился, — невозмутимо, с абсолютной скукой в голосе ответила Адель. Она не повернулась к нему, ее взгляд был прикован к стропам УПМ. Он зыркнул на неё, его карие глаза вспыхнули раздражением, но она уже шагнула вперед, проверяя крепление газовых баллонов на своем устройстве. Она чувствовала тяжесть металла на бедрах и спине — единственную реальную гарантию выживания. — Надеюсь, ты умеешь не падать, — сказал он, подходя ближе. Его тон был почти дружелюбным, но в нем отчётливо звенела нотка вызова. Он пытался задеть её, вывести из равновесия. — Я умею падать красиво, — парировала она, поворачиваясь к нему, чтобы взять в руки рукояти. — Это гораздо важнее. Жан усмехнулся, дернул головой. Это была та снисходительная, надменная усмешка, которую она в нем так ненавидела. — Богатенькие всегда так. Главное — как выглядишь в грязи, а не что умеешь. Ты же из тех, кто привык к парадным обедам, а не к земле, верно? Адель чуть замерла, всего на долю секунды. Ее глаза, серые и холодные, встретились с его взглядом. — Ты ведь тоже не против выглядеть героем, верно, Кирштайн? В этом вся суть. Разница в том, что я хотя бы не притворяюсь, что мне наплевать на свою жизнь. — Что? — он нахмурился, не поняв намека. — Ничего, — легко бросила она, отталкиваясь. Она позволила себе небольшую, мстительную улыбку. — Просто думай меньше, иначе сломаешь мозг. Тренировка началась. Это было не боевое упражнение, а элементарная проверка вестибулярного аппарата и баланса — испытание на удержание равновесия в подвешенном состоянии. Большая часть новобранцев, впервые почувствовав вес снаряжения, летели вниз, как мешки с камнями. Шнуры дергали, ремни визжали, а крики Шадиса смешивались с гулом падающих тел. Кто-то крутился, как бешеная юла, пока не ударялся о землю. Адель, как и все, сжала металические рукояти УПМ, почувствовав, как они впиваются в ладони. Она сделала короткий, резкий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Короткий толчок — полёт — и сразу провал. Ее ботинки, массивные и тяжелые, чиркнули по земле, но она удержалась. Мышцы живота напряглись до предела, она инстинктивно скорректировала угол наклона тела, и, оттолкнувшись снова, наконец зависла на нужной высоте. Ее тело висело, словно маятник, в метре от земли, напряженное, но абсолютно неподвижное. Сердце билось в висках оглушительным, набатным ритмом, воздух жёг легкие, но она не позволила себе ни единого лишнего вздоха, ни одного звука. Жан, стоявший рядом на следующем подвесе, дернулся. Его лицо покраснело от усилия. Он закусил губу, слишком сильно наклонился вперёд, пытаясь компенсировать вес баллонов. Трос ослаб, и он с громким, унизительным шумом врезался в утрамбованную землю. — Осторожнее, герой, — крикнула она сверху, и в ее голосе не было ни капли сочувствия, только едкий, холодный сарказм. — Земля — вещь коварная. Сначала ловит, потом бьёт. Он поднял голову, его лицо было злым, как у кота, которому наступили на хвост. Грязь прилипла к его щеке. — Смешно, — выдохнул он, выплевывая частицу земли. — Очень. Не забывай, ты всего лишь висишь на крючке, Фогель. — Знаю, — спокойно ответила она. Ее взгляд был зафиксирован на горизонте, игнорируя его падение. — Зато я на высоте. А ты — внизу. И с этими словами, она вновь подтянулась выше, легко, словно родилась с УПМ, и продолжила удерживать идеальный баланс. После обеда, когда жаркий дневной зной уже смягчился и стал терпимым, Адель сидела на грубой деревянной скамье у умывальника. Вода, холодная и жесткая, стекала с ее светлых длинных волос, пропитывая воротник рубахи. Она выжимала из прядей влагу, ее голова была опущена, а плечи расслаблены после напряжения. Жан проходил мимо — остановился. В его позе была нерешительность, он переминался с ноги на ногу. — Слушай, — начал он, явно собираясь сказать что-то едкое, но вдруг тон его изменился, стал более ровным, почти деловым. — Ты хорошо держишься. На самом деле. Лучше большинства. Она хмыкнула, не поднимая головы. Струйка воды стекала по ее шее. — Я стараюсь не падать рядом с теми, кто потом расскажет всем подряд, как я лежала в грязи. — Я не расскажу, — быстро ответил он. — Правда? — Адель наконец подняла голову, ее серые глаза сфокусировались на нем. Взгляд был пронзительным, словно она видела его насквозь. — А я думала, ты живёшь ради аплодисментов. И чтобы тебя заметили в Митрасе. Он фыркнул, раздражение вернулось, но уже не было таким острым. — Знаешь, ты бы могла быть проще. Менее… колючей. — И ты бы мог быть умнее, Кирштайн, — произнесла она, выжимая последний жгут волос. — Но видишь — у нас обоих не складывается. Он усмехнулся, но на этот раз без злости. Это была просто реакция на неожиданно меткий удар. И почему-то, впервые за весь день, ей показалось, что в его взгляде мелькнуло не раздражение, а что-то вроде любопытства, смешанного с досадой. Он изучал ее. — Не все богачи такие, как ты, Фогель, — сказал он, облокачиваясь на балку. — А ты, Кирштайн, не такой уж бедняк, как хочешь казаться, — мгновенно ответила она. Он дернулся, это попало в цель. — С чего ты взяла? — С того, как ты злишься, когда тебя не слушают, — она наклонила голову, улыбаясь краешком рта. Ее голос был тихим, но уверенным. — Это привычка людей, которых дома слушали слишком часто. Тех, кто не привык, чтобы их игнорировали. Жан хотел что-то ответить. Его рот открылся, но потом он передумал, сцепив челюсти. Плечи его чуть опустились — небольшой, но заметный жест поражения. Он тяжело вздохнул и тихо сказал: — Ты слишком много видишь, Фогель. — Это не дар, — улыбнулась она, вставая. На ней все еще была влажная рубаха, но она держалась прямо. — Просто когда живешь за стеклом, начинаешь замечать трещины. Она прошла мимо него, направляясь к казарме, ее походка была легкой и пружинистой. Она оставила его стоять в тени, где мягкий свет заходящего солнца не мог скрыть его замешательства. Жан задумчиво провёл рукой по волосам, слегка запачканным землёй, и хмыкнул себе под нос, глядя ей вслед: — Фогель… буря в юбке. А она, не оборачиваясь, тихо, но отчетливо сказала, ее голос эхом разнесся по двору: — Слышала, Кирштайн. И не вздумай украсть мой эпитет.