Интимки.

      

🪔💫Предупреждение!💫🪔

      Внимание! В данной главе присутствует сцена мучительной смерти персонажа!

Кроме того, наличествует материал, который может показаться неприемлемым с точки зрения религиозной этики. Пожалуйста, читайте с осторожностью!

«По ночам не до сна, я пьяна и влюблена

Горяча и юна, словно это навсегда

Мы сгораем дотла, скоро рассвет

На часах пять утра, время спать? Нет

Мы не помним, что за день недели, е

Каждый день как будто воскресенье, е

Детка, позабудь свои проблемы, е

Я решу их лёжа на постели.

У меня есть вопрос:

Если можно веселиться,

зачем лить нам столько слёз?»

      

- Дора, lovesongs

«Hot girls club».

෴✰෴

- Исповедуюсь я, раба Божия… - эта фраза подслушана у девчушки, что прошмыгнула вперед. Дальше следовало сказать имя. Вряд ли ту малышку действительно звали София. Она и выговорить-то это слово толком не сумела, все шепелявила на букве «ф». Кроме того, Одри готова была поклясться: слышала, как какая-то старушка (очевидно, бабушка девочки), обращалась к ней «Саммер». Имена канонизированных, значит. Соображать нечто, хотя бы отдаленно напоминающее «Одри» времени не было, православных святок под рукой - тоже. Какое имя есть в любой культуре? Разумеется, имя той, что подарила Иисусу жизнь. - Исповедуюсь я, раба Божия, Мария. Согрешила… - Евангелие отточено наизусть, еще с детских лет. - Ибо, как говорил Спаситель, всякий, кто смотрит с вожделением, уже прелюбодействовал в сердце своем. - она нарочно повысила голос. Знала, Синнер слушает. И хоть мордочка ее покорно упала на Святое Писание, Одри буквально видела его хитрую ухмылку. - Каюсь в греховных помыслах о своем профессоре судебной психиатрии. Я пропустила его последнюю лекцию, - в голове сразу всплыли руки профессора, властно сомкнувшиеся на ее горле в прошлый четверг. Что ж, остается надеяться: это его фетиш. - И фантазия все рисует так ярко и четко, мне с ней не совладать… Мысли только о том, как он меня за это накажет… Как расстегнет свой кожаный ремень, перекинет через мое горло… Как прижмет к доске, все мое черное платье измарается в мелу, и он стащит с меня эту чертову тряпку - ведь так боится перепачкаться сам! Одри бесстыдно бормотала пошлости в Книгу книг. Поп подле, в свою очередь, спокойно бормотал над ней молитвы. И не такое слышал, судя по всему. Но на принимающего исповедь священника ей было плевать, в одном она ему не соврала - все мысли занимал исключительно Синнер и его реакция. Э́то Малек ожидал услышать, толкая ее сюда? На самом деле, она догадывалась: профессор нарочно таскает ее по обрядам. Хочет, чтобы на своей шкуре испытала, каково это. И потом дала профессиональное заключение - насколько исповедь похожа на прием у психотерапевта? Помогает ли процессу исцеления унижение себя перед крестом? А что, чем не КПТ? Если мал и незначителен ты, значит, малы и незначительны и твои проблемы. Хочет, чтоб она на собственном опыте прочувствовала отличия обычных, свойственных каждой психике сотериологических уловок и настоящей религиозности. Вполне научная цель. Это во-первых. Почему не пошел сам? А это во-вторых: видно, все еще саднило где-то там, глубоко внутри - не счел себя готовым, отправил под предлогом насмешки Одри. Она еще не знакома с Синнером хорошо, но за небольшое время их интенсивного общения постепенно начала распутывать навязанные вкруг него им же самим нити. Высокого о себе мнения? Да, это о нем. Но любой прослыл бы глупцом, веди себя на месте Синнера иначе. Очаровательный, красивый, богатый. Все, чего только может возжелать мужчина, он имел. Такие не станут высмеивать попусту: любил бы Малек удовлетворять свое эго за счет других, окружал бы себя сборищем снующих туда-сюда и заглядывающих ему в рот студентов. Но так он не делал. Одри вообще под его научной опекой сейчас одна. Тут другое. Насмешки профессора - всегда нечто большее. Попытка сдержать дисциплину. Иногда - задеть. Привлечь внимание - не всегда того, кому издевка адресована. Иногда и его собственное. Сейчас он хотел подтрунить над Одри, чтобы занять свою бошку, не дать старым демонам снова в ней обосноваться. Противился попытке своего же подсознания разрешить вопросы прошлого. Ну и в отместку за смазанный конец четверга. Если он хочет шоу - он его получит, ей не сложно организовать. Пусть кусает локти и засовывает руки в карманы, в попытке скрыть эффект, производимый ее словами. Хорошо, если это поможет ему хоть ненадолго отвлечься. Хотя лучше бы он просто рассказал… - Не могу никак выгнать из головы его руки, которые бы жадно сомкнулись на моей шее, в момент, когда он входит. Резко, рвано, не спросив разрешения… - интересно, это ее собственное воображение с ней играет, или, действительно, чуть поодаль она слышит тяжелое дыхание профессора? Нарочно, как бы прочищая горло, Одри сделала несколько рваных вдохов. Любой бы подумал: девушка закашлялась, или в горле пересохло от долгой исповеди. Но действие нацелено исключительно на Малека: именно так Одри хрипела под ним четвертого дня, когда его тонкие пальцы стальной хваткой пережали гортанный хрящ. Поп пролепетал что-то про епитимью и земные поклоны, поднес - почти вдарил по лбу - крест, Одри аккуратно поцеловала - на всякий случай именно ту перекладину, которой не было в привычном для нее распятии. Настала очередь Синнера. - Не пойде-е-ете? - и хитро так прищурилась. - Ох, Одри. Боюсь, после того, что ты тут устроила, думать о горнем я совсем не в состоянии. Чего ты добиваешься, а? - ее уха коснулось разгоряченное дыхание. Всего три слова… - Домашку. Не. Зачту, - и мягкий разливистый смех. - Придется постараться и почитать все самой. Блять, а ведь она даже не открывала… Надеялась, как всегда, все скатать у Фел, и только сейчас сопоставила одно с другим - Синнер же дал ей индивидуальное задание! Она не знает, что от нее требуется - а сдавать уже завтра. - Ты ведь и в глаза не видела, моего прелестного упражнения, да? Ох, Одри-Одри… А я специально составлял, старался… - он эпатажно надул губы, отыгрывая обиду. А руки все так же - по карманам. - Может, когда-нибудь ты поймешь: я это не из вредности. - А почему, профессор Синнер? Почему? Вы не альтруист, Вам же плевать на наши знания или престиж университета. У меня сложилось ощущение, будто Вы пытаетесь заткнуть в себе ту самую дырку размером с Бога. Вы сказали, что росли в монастыре и в прошлом - католик. В прошлом - не сейчас. Почему перестали? Если не секрет, конечно. - А ты? Расскажешь мне взамен свою́ историю? - По рукам. - рассказывать правду Одри, разумеется, не собиралась. Но узнать какие-то подробности из жизни Синнера - слишком большое искушение. Господи, кажется, профессор уже начал вылепливать из нее нечто по своему образу и подобию: сейчас она готова поступиться с любым из своих многочисленных моральных принципов, лишь бы услышать о Синнере хоть что-то. Пускай, он, ровно как и она, солжет, но и ложь - куда больше, чем ничего. Хоть какое-то пространство для анализа. - По рукам… - задумчиво повторил Малек. - Что ж… Знаешь, что меня занимало всегда? С тех самых пор, как я себя помню? Я живу́, Одри. И это так естественно! - пясть резко сжали теплые и аккуратные мужские пальцы. Малек положил руку Одри на собственную шею, поверх сонной артерии. Сердце стучало, пускай и быстро, но ровно и размеренно: кровь толчками ударяла по подушечкам: бах-бах-бах. «Порядка восьмидесяти ударов в минуту. Или девяноста. Должно быть, восемьдесят пять», - мысли скакали, задерживаясь на всякой ерунде. Натягивая на тройку, преподаватели часто повторяли Одри присказку: «пациент скорее жив, чем мертв». Именно она сейчас и пришла в голову: не то чтобы в витальности Синнера были причины сомневаться. Сердце бьется, кожа - невероятно горячая, и, несмотря на уже проведенную с профессором ночь, руки ее непроизвольно дрогнули от подобной близости. Трахаться - это одно. Совсем другое - ощущать сердцебиение, слушая историю. Убирать руку не хотелось. Чертов Синнер! И Одри еще неоднократно будет себя убеждать: хотела продолжать чувствовать его пульс, исключительно чтобы понять: врет или нет. Довольный, как кот, лакающий сливки, Малек тоже не спешил прерывать их непроизвольную близость. Почему? Черт его разберет! Видно уже предвкушал неловкость Одри, когда та осознает: вот уже несколько минут лапает своего научрука недалеко от кадыка. Спокойный, он продолжал, полностью гипнотизируя: и голосом, и трепещущим под ее пальцами адамовым яблоком. - Для нас так естественно: делать вдох и выдох, испытывать голод, хотéть кого-то, - смешок. Только сейчас Одри одернула руку. Еще не хватало, чтобы он счел ее маленькую шалость на исповеди за похоть. Это óн ее хочет! Не наоборот! Но дурацкая мантра про Синнера и каждую сработала и здесь: голову немедленно бросило в жар. - Давай, Сейнт: вспомни определение жизни: рождение, обмен веществ, развитие, раздражимость, размножение - все это так самоочевидно, просто и желанно. Кроме одного. - Смерти? - Мм, ве-ерно. А еще все живое умирает. Противоречиво, а-а? Смерть противоестественна. - Не заговаривайте мне зубы, профессор. Какое это имеет отношению к Вашему уходу из церкви? - Одри сразу поняла, к чему клонит Синнер, но в голове все никак не билось одно с другим. Ей показалось, ее он просто-напросто забалтывает - старается улизнуть от вопроса, как зачастую делала она сама. - А вера есть начало вечной жизни, противоположность смерти. Пока в Ваших словах я вижу лишь подтверждения богословских догм. Освещение переменилось: то ли ввиду очередного обряда, то ли потому, что уже рассвело. Малек, не имея возможности встать в свою любимую позу - облокотившись на что-либо, наклонил голову набок, рассматривая Одри. Свет в храм сейчас поступал лишь из крохотных створок и свечных огоньков - девичье личико объяла полутьма. И теперь профессор глядел на него тем самым взглядом - будто перед ним совсем другой человек. Не та Одри Сейнт, что пробивала пары, была полной неумехой в аутопсии и не справлялась с домашками. Не та Одри Сейнт, которую он трахал. Перед ним стоял кто-то другой. - Почему «на Вы»? Себе я казался не таким уж и старым. Образ Одри трепыхался от свечного огня - может, конечно, подобные ассоциации навеяло колеблющееся пламя, но Малек осекся вдруг: «и почему она глядит на меня так странно?» Разве сейчас не самое время перейти «на ты»? Они ведь не на лекции. - Вы мой преподаватель. - Только по понедельникам и средам с девяти до половины одиннадцатого. - Не уходи от темы, Малек, - подобные уловки Одри знает наизусть - сама то и дело их использует. Думает, если ее смутить неожиданным переходом на личную тему, она совсем забудет, что спрашивала. Ха, не на ту напал. - Я и не ухожу, Одри. Просто ты делаешь поспешные выводы - впрочем, как и всегда. Смерть для нас - нечто нетривиальное, выходящее за рамки познания и опыта. Ты когда-нибудь думала, почему? Разумеется, думала - если, как ты говоришь, была религиозна. И наверняка в вашей милой протестантской общине объясняли это чем-то вроде sensus divinitatis. Как же это по-английски то… Некая пропозиция уверенности в экзистенции что ли. Оmnibus cognitio existendi Deum naturaliter est inserta - не скажу иначе, тут только по-латыни можно, - Малек говорил быстро и сбивчиво, швырял заумными терминами, переходил с английского на латынь и обратно, иногда мешая языки и рождая невероятных гибридов. Впрочем, может, в философии и действительно так принято - Одри не знала. Не знала она и понимает ли ее собеседник вообще, что ведет диалог с автором «кумовство определяет юриспруденцию»? Но прервать не решалась - слушала. - Как будто смерть - не есть необходимое условие жизни, словно мы чем-то скрытым от себя самих чуем возможность жизни вечной. Не видим в простом умирании логического конца. Думаем, смерть не может быть целью нашего бытия. Тогда что? - Бог? - Да, Одри. Бог. Бог - цель нашего существования. Тогда почему, ее нет? - Вздох. Следующую фразу профессор протараторил быстро и смято: - Поэтому я и перестал верить: в один момент просто-напросто осознал, что мне жить… незачем как-то. Вот как, значит. Незачем ему жить. Одри совершенно не в том положении, чтобы жалеть профессора. Напротив, это она жалкая: платить за обучение нечем, шмотки - все, которые есть - остатки былой роскоши. На еду хватает с трудом - радует только предстоящие выплаты с гранта, да и в тот вписал ее Синнер. Но сердечко отчего-то зашлось в соболезнованиях. Так скорбно и несправедливо! Не из-за того, что он говорил - он нес какую-то чушь, такое стоит оставить на размышления Бейзерману. Из-за того, чтó за его словами стояло. - Мне жаль. Правда. Но ты сейчас мне лжешь. Будешь отрицать - знаю. Ведь ты и себе лжешь. Господи, я же твоя студентка - дура, каких поискать, и тебе хорошо это известно. Не мне тебя осуждать. Все эти «sensus divinitatis»… Да ты даже на родном языке выразить не можешь, хорош психиатр - не способен подобрать слов, чтобы собственные чувства описать! Ты прячешься за рациональностью, пытаешься предоставить какие-то аргументы pro et Contra, но это вздор. Ты сам сказал - верующие, как и наркоманы, бывшими не бывают. Может, обижаться на Бога бессмысленно и глупо, но я так не считаю, слышишь? Скажи честно, чем Он тебя обидел? Что допустил, чего быть никак не должно? В чем обернулся для тебя плохим Отцом? Я не хочу ковырять, но, раз уж разговор зашел… «Тыкать» Синнеру - невероятно трудно, но Одри старалась. Все-таки она забралась слишком далеко для «просто студентки». И даже для студентки-любовницы. Но ведь не она начала первой! Он сам приволок ее в церковь, сам начал расспрашивать о счастье. Такие разговоры - ночью под рюмку водки с другом вести, а не с ученицами в церкви. Однако… На мгновение и ей самой захотелось раскрыться. Рассказать: она, как никто, знает, о чем говорит. Синнер молчал, собираясь со словами. Начали курить ладан, кадильница спешно плыла вдоль прихожан. Те, вторя священнику, вертелись как флюгеры: неподвижными оставались лишь совсем болящие, Малек и Одри. Он - думал, она - ждала его ответа. В ожидании, ее глаза бродили по солее, на которой стояли мальчишки-свечники. Таящий воск, стекавший слюною-слезами, вдруг оборвался каплей, и щелкнул очкастого паренька по носу. Одри даже поморщилась - наверное, это больно? Но пацан не подал и вида: все так же ровно держал всученную ему свечу. Как сильно нужно верить, чтоб быть преданным своему делу настолько? И верить ли - или быть запуганным? Есть ли вообще разница, если «начало мудрости - страх Господень»? Наконец он на нее посмотрел: наигранно. Сказать, что она знает Синнера, было бы большим преувеличением. Скорее, усвоила, что он сам о себе знать давал. И лишь немногим заглянула за ширму - тут же, впрочем, получив по мордасам. Но скопленного опыта хватало, чтобы понять: Малек иску́сно притворяется. И, если вдруг думается, что какая-то из его эмоций наиграна - то потому только, что он сам захотел «наигранность» открыть. Теперь он нарочито выставлял свой странный взгляд. Будто ни сном, ни духом, о чем она, совершенно - ага, как же. - Я тебя не понял совсем, милая Одри. Знаешь ли, моя жизнь - сплошное радужное поле с цветами и единорогами, а ты нанесла чепухи. Кулаки непроизвольно сжались. Хотелось налететь на Синнера ураганом и потребовать ответов: он уже как математическая задачка: так интересно, почему он ушел из религии? Почему вдруг ищет склонность к вере в физиологии? Он же сам решил ей рассказать - почему идет на попятную, когда она только докопалась до сути? Неужели, нащупала верное направление, а профессор и сам для себя все объяснил несоблюдением догм? Давить здесь - никак нельзя, да она и права не имеет. Несмотря на все фамильярности и переход «на ты» - он все еще ее препод. Стоит проявить мудрость - сделать шаг назад. И, возможно, вскоре доведется пройти вперед два. - Прости, Малек. - а она действительно научилась чему-то у Синнера. Специально не отходит совсем уж до конца, оставляет «ты», как крошечную ниточку к теме разговора. Неосознанно теперь, каждый раз, как она ему «тыкнет», профессор будет возвращаться к сегодняшнему вопросу. Может, когда-нибудь, и решится рассказать. - Как тебе здесь, а-а? - В храме-то? - В храме. - кивок. - Мне не нравится. Здесь пахнет страхом и смертью. Я не знаю, кому они молятся. Может, старая протестантская привычка - наши молитвы яркие, на службах - песни и танцы. А тут - словно поволока скорби. Заунывные молитвы о почивших… Разве не стоит мертвым погребать своих мертвецов? - Ты права. Мертвых стоит предоставить мертвым. Или таким, как ты - практиковаться в проведении вскрытий, - уже ставшая привычной улыбка. В свете свечей - особенно очаровательная. - Очень полезный для психиатра навык. - Вот мы с тобой и разбираемся, Сейнт: полезный или нет. Будешь ли ты лечить человеческие души или все же - человеческие мозги. - Когда кидаешь в воду камень - идут круги. Есть ли разница, что именно и какой формы брошено, если нас интересует лишь следствие? Неважно, лечить мозг или душу, сама суть тут в слове «лечить». Неважно, какой формы камень - круги все равно круглые. - Но ведь так интересно порой, какóй все-таки этот камень, разве нет? Очередной камень полетел уже не в воду, а в огород Одри. Она даже вздрогнула. Намекает на ее попытки составить о нем мнение, основываясь на тех обрывках, что ей удается из него вытащить? И почему не существует степеней по Синнерологии? Она бы уж давно имела почетное звание Ph.D. Докторская на тему «профессорские экивоки: читает ли он мысли или видит Вас насквозь?» А что, звучит неплохо. Пономарь - протяжно и безжизненно - затянул свое дело. Читали послание Иакова: - Ты веруеши, яко Бог един есть: добре твориши: и беси веруют, и трепещут… - И бесы веруют и трепещут… - - Еще немного, и я решу, что у тебя эхолалия, - разгоряченная духотой помещения и жаром едва закончившегося спора, Одри и не заметила, насколько близко прижималась к профессору. «Это все только за тем, чтоб голос клирика не заглушал мой», - оправдала бы она себя, одерни ее кто. Но теперь, ей и в голову не шло, что между ними что-то не так, все казалось естественным - прямо как дышать или кого-то хотеть… - Вот как? Вживаешься в роль психиатра? Хочется верить, из тебя выйдет неплохой врач, - говоря, Малек развернулся к ней - хотел видеть глаза. И лица их практически врезались. Он выше, но Одри, сама не зная зачем, привстала на носочки. Господи, да кому она врет? Разумеется, знала. Кругом все слишком заняты своими молитвами, чтобы их смущать, да и они слишком заняты друг другом. Всего одно движение, один порыв! Черт, кажется, она влипла. Думала, профессор угодил в силок, разрешив ей столько вольностей к себе. Но на деле - попалась она. Интимные разговоры, мнимая близость «на ты», и вот она, как бездомный котенок, льнет к собственному преподавателю, что держит ее на крючке. Не может не льнуть, прикрывает глаза, приоткрывает губы. Поймана, как дешевка. А Малек будто этого и ждал! Но губы мажут, проходят мимо, не касаясь ее - почти вжимаются в ухо. - Пойдешь со мной на причастие? Чтец зашипел до боли знакомы строчки: - … Ядый бо и пияй недостойне, суд себе яст и пиет, не разсуждая тела Господня. Сего ради в вас мнози немощни и недужливи, и спят доволни… (… Ибо, кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем. Оттого многие из вас немощны и больны и немало умирает…) - А ты? Боишься умереть, Одри? Я предпочитаю верить, что за все годы жизни-таки смог убедить себя в ее - смерти то есть - необходимости, естественности. Желанности, может даже. Да и тебе бы не мешало самой себе доказать: былá ли ты религиозна, или религиозна до сих пор. Говоришь, что я́ не могу отпустить прошлое - можешь ли ты?

- Думаете, я наделяю хлеб и вино сакральным значением? - Не думаю - знаю. Если это не так - докажи. Чего тебе стоит? - около чаш уже образовалась очередь, Одри и не заметила как, ведя диалог, Малек незаметно утянул ее в выстроившуюся линейку - оставалось совсем немного. Она предприняла последнюю попытку сопротивления: - Я без юбки и платка. Неуважительно, да и дадут ли мне? - Было бы о чем переживать. Я бы тебе дал, - Малек обвел глазами процессию, задерживаясь на служителях с красной салфеткой и подбегавшим к ним детишкам. - Надеюсь, для тебя не проблема широко открыть рот, Одри. Интересно, это она такая пошлячка, или Синнер нарочно преподносит все в подóбном свете? Но Малек заставил ее позабыть обо всем: он приступил к чаше с каким-то немым вызовом в глазах и походке. И этот человек разглагольствовал, мол, совсем не обижен на Бога и Одри абсолютно во всем ошиблась! Ложка касается удивительно пухлых для европейца, наверное, таких чувственных и непозволительно близких сегодня губ, но едва ли они делают глоток - в рот попадает совсем немного. Вино стекает ручейком, крупной каплей собираясь на подбородке. Поза православного причастия казалась странной: яркий «слюнявчик», сующий столовый прибор в рот священник. Но Малек умудрялся выглядеть гордо даже так: губ ему почему-то не отерли, и теперь, отошедши в сторону, он стоял неподалеку кандила. Тонкие и - Одри знала - нежные пальцы прошлись по подбородку, собирая кагор. Настала ее очередь причащаться: но как оторвешь глаза от профессора, в свечном свете облизывающего собственные, перепачканные сладким алкоголем пальцы, и внимательно следящим за ней. Причастия Одри не принимала давно - должно быть, с тех самых пор. Но в голове мыслей о непременной каре за содеянное вовсе нет. Если Бог и есть - Он поймет. В конце концов, это всего лишь вино и хлеб, по крайней мере, для нее сейчас. Вино, просфора и способ чуть ближе подобраться к Малеку Синнеру. Именно к Малеку Синнеру, не к профессору или преподавателю. Узнать о нем больше, помочь. Не даром же он лепечет всю эту богословскую муть - не знает, как попросить о помощи? Может, «помощь» - сказано громко, но хотя бы откровенный разговор? Ложка вторгается и в ее рот - интересно, можно ли в таком случае считать произошедшее - непрямым поцелуем между ней и Синнером? Вздор, вздор! Это все вино, духота, полутьма и каждение. Вино на вкус странное: сладкое и горькое, крепкое. Не такое, какое они пили с Малеком. Не такое, какое бывало у них в общине - разбавленное практически до нуля градусов. Одри сглатывает, ей отирают губы - как и положено, и, подобно овечке за своим пастырем, следует она к Малеку. - Ты правильно сказала, Одри. Здесь всюду пахнет болезнью и страхом - мерзость. И это совершенно не то, что нам нужно. Требуется фанатичность, преданность идеалам, своей вере, - он почти отчаянно вздохнул. - Надеялся, раз деноминация не типична для наших краев - будет интересней. Но нет - так же, как и везде. - Вы говорили… ты говорил о буддизме Ваджраяны как-то. Статья выйдет неплохая - сравнить характеристики буддийских сект по воздействию на амигдалу. Опереться на исследование, которое цитировалось в гранте. Почему не сделать так? - Долго и муторно. Думаешь, «верующие» знают, к какому именно течению принадлежат? Куча опросов, богословских классификаций… Но… - Синнер покосился в сторону попов с чашами. - Ты натолкнула меня на мысль. «Плоть и кровь»: не сравнить ли нам мозги каннибалов? Но не простых, а золотых: маньяка и каннибала ритуального - может быть даже среди них найдется и ваджраянский буддист. А-а? Что скажешь? Но, прежде чем отвечать, подумай, что я тебе говорил о морали. Смотри на научную сторону, не на этическую. Одри всю перекосило. Каннибализм. Как славно! До чего еще дойдет воспаленный рассудок Синнера в попытках поговорить с Богом? Но червячок сомнения уже успел просвербить путь в ее черепушку: действительно, а отличается ли восприятие убийцы от религиозного фанатика? То, о чем говорила Фел! Ни это ли шанс узнать? - А где будете искать экспериментальный материал? - Мм, дорогая Одри, это уже мои проблемы. Твоя задача - как студентки - всего лишь шепнуть мне одно-единственное слово… Скажешь мне «да»? «Да» профессору она так и не сказала. Но и отрицательного ответа не дала - обещала подумать. Только о чем? Синнер - словно главная героиня второсортного аниме: умудрялся очаровывать всех. Очаровал он и Одри, пускай признаваться в этом она не спешила. Черт бы с симпатичной мордашкой - очаровал не сколько собой, сколько своим странным пониманием психиатрии. Различия ритуального и сексуального каннибализма - и впрямь неплохой задел для статьи. Если одно и то же действие вызывает у религиозного фанатика и у убийцы разные реакции, то их различия - прямое указание, где искать того самого «бога». Пока не христианского - но Одри знает, это только пока. На вечер запланирована раздача супа с Кассом - отменить Одри не решалась. Давно с ним не виделась, а бездомные все еще нуждались в еде. Да и встретить профессорского «любимчика» Одри надеялась до сих пор. А затем - очередная бессонная ночь с профессором. Только теперь ровно в том смысле, в котором вечно использовала эту фразу Фел - за домашкой. Наивно полагать, что задачкой Синнера она справится за ночь, но из головы все не шли его притворно надутые губы и нарочно растянутые слова: «ну я же так стара-а-а-ался!» Попробовать стоило: вдруг повезет? Они вышли из храма: кося глазом на привычных делу прихожан, Одри перекрестилась, поклонилась наддверной иконе. Малек даже не обернулся. Дошел до парковки, приоткрыл перед Одри дверь - как обычно. - К общежитию? - Не боишься, вдруг меня кто увидит, вылезающей из машины собственного профессора с утра? - Увидят, и что с того? Подумают, что мы спим. Мало что ли преподавателей трахают своих студенток? И студентов, - звонко рыкнул двигатель. Вторя ему рассмеялся и Малек: - Мне нравится, как забавно краснеют твои щеки - даже от малейшего смущения. Вот, теперь стали еще красней. Ехали молча: Малека полностью поглотил оживленный утренний трафик, Одри же думала о произошедшем в храме наваждении. Именно наваждении - иначе не сказать. Что вообще это, блять, было? Это не флирт, это не разговор по душам. И уж точно нечто далеко за рамками преподавательско-студенческих отношений. Еще и их договор! Отделять Синнера-профессора от Малека становилось все сложней: да и стоило ли? Это он любитель играть в «только по понедельникам и средам с девяти до половины одиннадцатого», на деле же все один человек - и кто ее учит, и кто ее ебет. Машина остановилась у входа в корпус. Когда ты нищая студентка - волей-неволей задумываешься: какого это, приезжать домой на люксовом авто, выходить из него, аккуратно переступая порожек. Сейчас же Одри готова пулей вылететь из Синнеровского майбаха - ни к чему лишние глаза, ненужные расспросы. Но Малек остановил ее, поймав за запястье: - Погоди, не спеши так, Одри. Совсем забыл спросить: как тебе методика эксперимента? - Того, где участвует Рут? - Других у нас с тобой и нет. Пока нет. Появятся, если скажешь мне «да». Будь бы Одри на месте Синнера - про методику спрашивать и не стала бы. В нее вообще мало какие преподаватели верили: все привыкли к ее вечной беспомощности, ниочемности и рассеянности. Для всех она неумеха. Странно, что профессор, зная: она и домашки не открывала, спросил вдруг про методику. Но она и впрямь ее прочла: просмотрела, маркерами и блестками выделила непонятные моменты, карандашом подписала незнакомые термины, проглядела демонстрационный материал. Только вот… Такой, как Синнер, в науке великолепен - Одри не удержалась, поглядела его Хирш. Вот уж действительно «it’s so fucking big» - по цитируемости он чуть ли не лучший на факультете. Впрочем, неудивительно: помимо научной новизны, статьи ему удавалось писать провокационно и броско, да и запоминающаяся фамилия - вещь далеко не последняя. Зачем такому ученому мнение какой-то Одри Сейнт? - Только не притворяйся, что тебе и впрямь интересно, что я думаю, - Одри натянула улыбку. Вышло не очень. - Разумеется, интересно - если спросил. Послушай, я уже устал тебе повторять: преподаю тебе я только судебную психиатрию. Все остальное время - у нас плодотворное и взаимовыгодное научное сотрудничество. Идет? Я не собираюсь слизывать с тебя слезы и переубеждать, не буду петь дифирамбы и нести пургу про низкую самооценку и веру в себя. Но я готов предоставить шанс самой убедиться - ты многого стоишь, Одри. А теперь к программе. Что скажешь? - Я… Не хочу звучать банально: но сказать-то толком и нечего. Хорошая программа, необычный подход. Удивлена, как удалось выбить лабораторию компьютерных методов исследования - бронь всегда на несколько месяцев вперед. И здесь достали твои связи? Малек кивнул. - Только вот…, - критиковать научрука - непросто, даже конструктивно. Но, если Синнер сам настаивал на «сотрудничестве» и безжалостно равнял их положения, может, стоит рискнуть? - Только что? - взгляд его заметно оживился. Может и отыгрывал - когда Малек действительно того хотел, отличить напускные эмоции от настоящих было невозможно - но, казалось, «мнение какой-то Одри Сейнт» его и впрямь волновало. - Демонстрационный материал с целью вызова негативного эмоционального фона: слишком уж он… заковыристый что ли, не знаю… Не стоит ли взять что-то проще, с меньшим количеством смысловой нагрузки? Сострадание может вызвать и плачущий ребенок, человек, на которого направлена агрессия, раненый. Но фотографии с Нюрнберга… И самоубийцы… - слишком много наслоений, результат может сильно покорежиться текущим состоянием конкретного испытуемого. - М-м… Ты права. Но, - неожиданно его ладонь вдруг легла прямо на руку Одри, - но, воспринимай, пожалуйста, это как мою личную маленькую прихоть. Результаты, снятые с последних картинок, не пойдут к публикации, это так - любопытства ради. - Договорились, - она торопливо выскочила из машины, готовая унестись прочь, но голос профессора ее остановил: - И Одри… Спасибо. Ты… занятный собеседник.

***

По воскресеньям Малек занят был всегда (как, собственно, и все остальные дни). Расчистить конкретно это оказалось непросто. Пришлось многое наговорить - про важные конференции и встречи, срочную необходимость отъезда, но он справился. Еще бы, с его-то обольстительностью! Служба пролетела быстро — или лишь показалась таковой? — но утро еще только набирало силу, а впереди — ни единой значимой задачки. Все прекрасно знали: беспокоить Синнера в воскресенье — пустая затея. В любой другой день телефон разрывался от звонков, но сегодня — ти-ши-на. Оставалось надеяться на извечный кавардак в отеле, и потому Малек направился туда.        В «Sacra Terra» занятия для владельца находились всегда. Управляющий, конечно, малый славный и прекрасно справляется со своей работой, но полного участия главного акционера — да чего там, единственного владельца, если проследить оффшорные цепочки! — избежать невозможно никак. Пара часов ушла на бумаги, затем небольшое представление для расслабившегося персонала, несколько подписанных документов — и вот, к вечеру, когда деловая суета сошла на нет, улицы заполонила молодежь, а в коридорах отеля остался лишь дежурный персонал, Малек вдруг понял: он в своем сьюте и он один. Совершенно один. Ни работы, ни компании. Едва ли он ожидал увидеть Одри, тем более так поздно. Первая мысль — не справилась с домашкой и, как прилежная студентка, решила просить о помощи. Она что, правда думает, что он живет в отеле? Впрочем, не такая уж далекая от истины догадка - если взглянуть правде в глаза. В последнее время он и впрямь почти всегда ночует здесь. Но нет, вздор! Будь дело в учебе, она бы написала или, на крайний случай, позвонила. А тут… Тем более время-то позднее. Не-ет, тут что-то другое. Какая все-таки лисица эта Сейнт! Вон, стоит внизу, с кем-то. С парнем. Малек уселся на подоконник и даже чуть приоткрыл окно - стекло бликовало и мешало рассматривать лица. Кажется, паренек ему даже знаком - тот самый, у которого он брал для вивария животных - интере-е-есно. А он уж думал, вечер обещает быть скучным. Одри - такая невинная и во многом по-детски наивная - обернулась для Малека настоящим хитросплетением грехов. Для начала - он ее хотел. Красавица-спортсменка, чирлидерша, постоянно в коротких юбках - как такую не захочешь? Особенно после того, что эта бестия провернула в церкви: ремень, перекинуть прямо через горло… Грубо взять…Будь его воля - непременно так бы и поступил, прямо на следующей лекции - завтра. И поход в ресторан с ней вышел презабавнейший - угождать чреву с такой спутницей, как Сейнт, приятней вдвойне. И как же ему было приятно видеть, как эта умная, красивая девчонка смотрит на него снизу вверх! Каким самодовольным ублюдком себя чувствовал! - А сейчас? Что чувствуешь ты сейчас, Малек? - вопросы разлетелись в тишину. Отражались от стенок, гуляли по совершенно пустому номеру. Едва ли у него вышло добиться в жизни хоть чего-то, не умей он задавать вопросы. Прежде всего - себе самому. Старый навык. Основа основ, базовый совет любого психиатра. - Что еще? Жадность? Гнев? Не то, все не то...        Зависть. Вот он, правильный ответ.        Глядя на беззаботно целующую Кассиэля Одри, Малек не мог не завидовать: девчонка столько дерьма в жизни повидала, а умудрялась оставаться… как он ей сказал? Наивным летним ребенком. Руки сами отыскали потасканную пачку, в которую предусмотрительно вложена зажигалка. Закрывать окно не хотелось - даже на секунду, и профессору довольно долго пришлось щелкать по колесику, настраивая пламя, так и норовящее потухнуть от ветра. Сигарета зажглась, только когда большой палец оказался почти полностью содран - ну и к черту. Зато легкие заволок тяжелый дым. С утра курил ладан, а вечером - красный Marlboro, и так бывает. А этот крысиный паренек весьма милый. Улыбается так просто: золотой осени, приятному вечеру и красивой девушке рядом. Ему не нужно копаться в себе, анализировать каждый свой поступок, сдерживаться. Просто взял, что хотел. Как и Одри. Они оба не задумывались, не терзались противоречиями, как Малек. Им плевать на мотивы и последствия. Только эти двое. Только поцелуй. Как же ужасно он завидовал их беззаботности. Почему-то только сейчас понял: беззаботность эта — не выражение несерьезности, а вызов, свобода от себя самих. Акедия? Почему он просто стоит и смотрит? Почему не отведет взгляд, не закроет глаза, не выкинет из головы? Он мог бы сейчас придумать себе работу, перепроверить домашки студентов, начать клепать статью, сделать хоть что-то полезное! Но вместо этого соляным столбом застыл, приклеен к подоконнику в странной пытке, наблюдая за чертовой Сейнт, зная, что в этот момент ее губы все еще теплые от чужого поцелуя. Гордость? Может быть: он считал себя выше этого. Выше жалких страстей, выше ревности. Какая, к черту, ревность? Он всего-то ее поимел. Да и было б кого ревновать! Молодая, неопытная девчонка, в постели - грузом двести лежала. В морге веселей. - Значит, основная - все-таки зависть… - пробурчал Малек в сигаретный фильтр. Взгляд снова прошелся по парочке: ох, хотел бы и он сейчас лобзаться на парковке с какой-нибудь молоденькой вкусно пахнущей мадемуазелью и не думать ни о чем! А ведь Одри наверняка в этого ветеринара влюблена! Растрепаны волосы, а ее жалкая кофточка совершенно не по вечерним заморозкам - но девчонка все самозабвенно целуется. Целует одного, а спать вынуждена с другим - почти Шекспир. Горячая, юная - так легко вовлеклась в водоворот чувств! Удивительно, что секта ее не разбила. Смущенно, конечно, но так бесстрашно выпила с ним сегодня вина! И как подобное удалось ей настолько легко? Как заставила себя отпустить все пережитое? Рут вон до сих пор корежит, никак не уйдет от веры, все мечется. А она и десятой части от выпавшего на долю Одри не знает. Может, и впрямь: ни к чему нагружать себя работой, стоит попробовать нагрузить себя чувствами? Бабочки в животе, все дела. Авось, симпатичная мордашка и вытянет из бесконечного цикла самоанализа. Пальцы быстро пробежались по экрану смартфона: отлично, свидание назначено. Ответа пока нет - но она не откажется, Малек отчего-то уверен. Осталось только как-то занять сегодняшний вечер. Студенческие писульки давно проверены, даже к лекции конспект подготовлен. Блядство. Пачка уже растаяла - а он и не заметил. А ведь раньше сигареты неплохо помогали расслабиться. Придется придумывать что-нибудь новое. А пока… Не в отеле же он, в конце концов, живет? Стоит прошвырнуться до «дома» - давно он там не был, все чаще ночевал в «Sacra Terra». Почему слово «дом» в кавычках? Потому, наверное, что квартиру эту полноценным домом назвать было нельзя никак - неуютная, холодная - сколько не топи. Угловая ведь. Так - блошиный рынок, склад приобретенных безделушек. И никто не ждет. Никогда. Машина катила по пустым ночным улицам. Ветер тоскливо забивал на стекло всякий мусор и пыль авеню, сигналила и гудела пьяная процессия, но он и не замечал - мысли окупированы старым и приевшимся рефреном. Как всегда он недостаточно хорош! Скорей бы приехать, занять себя хоть чем-то! Часы, вклеенные в здание, показывали чуть больше двенадцати, когда он наконец добрался. Высотка, облицованная гранитными плитами, встречала безмолвием и холодом. Как и всегда. Квартира в этой «часовне», как называли дом в городе - очередной закрытый гештальт. Еще мальчишкой пообещал маме - будет жить в самом роскошном доме города, с видом на реку. Живет. Да толку то? Когда-то он верил, что за высокими окнами и строгими консьержами на КПП прячется счастье. Теперь же преодолел шлагбаум, шагнул в холл и прошел мимо зеркала - не-ет. Правильно Сейнт говорит, если здесь кто и прячется, так это усталый мужик от своего прошлого. Нужно озаботиться посещением косметолога - под глазами мешки, хоть картошку складывай. Дверь в квартиру открылась протяжным скрипом - проржавели петли. Малек переступил порог – и его окутала гнетущая тишина. Антикварная мебель в темноте казалась громоздкой и нелепой. Да и, должно быть, была таковой и при свете. И воздух - застоявшийся, как в музее. Еще бы! Сколько он тут не появлялся? Даже не проветривал! В этой квартире было всё, что он когда-то хотел: древние часы-ходики, тяжелый дубовый шкаф - заказан у краснодеревщика, как же!, картины с потемневшими от времени рамами - безвкусица, конечно. Так, очередная забава. Аукционы по купле-продаже старья неплохо убивали время. Не было здесь разве что жизни.        Боже, какая тоска! Щелчок - вспыхнула настольная лампа. За работы студентов Малек сел, даже не вымыв руки. Иронично - он их уже проглядел и расставил баллы, но перепроверить не помешает никогда, верно? А чтобы не клонило в сон и опусы не казались такими уж бездарными… - Та-ак, где тут старый добрый дедушка Фрейд? Тут, за корешком у него припасен пакетик с дополнительным ингредиентом: для бодрости духа. Изобретать что-то лень, и Малек по старинке втирает порошок в десна. «Искать чужие ошибки куда легче, чем исправлять собственные, а-а, доктор Синнер?» Ну ничего - минут пять-десять, и противный голос в башке наконец-то заткнется. Ненадолго, правда - кокаин бы-ыстро попускает. И опять он заложник собственных бабок. Был бы нищим нарколыгой - нюхал бы половину суток не отпускающие спиды. Ну да знал бы, где упасть - соломку бы подстелил. Пальцы сжались на краю бумаги, но он тут же заставил себя их разжать. Ничего. Еще одно исправление, еще одна пометка. Еще одна ночь, которую он проведет за работой, лишь бы не остаться наедине с этим блядским Малеком Синнером. С самим, блять, собой.

***

Утро понедельника прошло на удивление сносно (в той степени, в какой вообще может быть сносным утро понедельника после бессонной ночи). Не задирал староста Джим, и даже Синнер не удостоил аудиторию очередной выходки. Чинно и благородно отчитал лекцию, собрал домашки. Одри хотела задать несколько вопросов по своей, но профессор опаздывал - обещался ответить на все в среду или по электронной почте. - Лично ты, Сейнт, как моя любимая студентка, можешь даже позвонить, - расползся в улыбке Малек, прежде чем исчезнуть в лекторской. Занят так занят, настаивать Одри не стала. Обсуждать нюансы судебной психиатрии не особенно хотелось, когда впереди маячило лучшее время дня - тренировка! Девчонки оттачивали движения к чемпионату, а потому занятия старались не пропускать. Собирался весь коллектив, каждый выкладывался на максимум - фигуры получались ладными, красота, да и только! Но у входа в зал Одри встретила Британи: ее и не узнать. В клетчатом платье и белых колготках - хах, будто школьница! Но дело не в том, что на ней было. Важней то, чего не было - спортивной формы. Сзади топтались девчонки - тоже «в гражданском». - Не будет сегодня тренировки, Одри. Эм… Ты, наверное, можешь быть свободна? Иди домой, пока главный не пришел. Отмажем тебя как-нибудь. Тем более, ты теперь у нас «волонтер». - В смысле? Ничего не поняла. Если тренировки не будет - от чего отмазывать? - По велению спортивного комитета к Кевину в больницу тащимся. Там пизда полная. Прощаться надо. - Уезжает что ли куда? Множество взглядов, равняющих ее с клинической идиоткой, ясно дало понять - никуда Кевин не уезжает. - Он что… - Умирает, Одри. У-ми-ра-ет. - И что с ним? Рак? Так быстро?! Он еще недавно… Может, вылечить можно! И… не бывает так! Как он? - собрать слова в какое бы то ни было разумное предложение оказалось непосильной задачей. Да, Кевин знатно ей поднасрал, и она бы с радостью рассмеялась ему в лицо, поломай он обе ноги. Но смерть… Безумие! Она, хоть и психиатр, но студентка лечфака! Ни один рак, ни один склероз не развивается быстро настолько - она знает! Должно быть, это все какой-то розыгрыш! Британи повела плечами: нервно и рвано. - Какая-то болячка вирусная, я не доктор, не знаю. Еще никто не выживал. Шансов нет. Так мне сказали - это все, что известно. Может, футболисты знают больше… Если тебе интересно - расскажу, как вернемся. - Я с вами! - Одри закусила губу. Так нужно, так правильно. Иисус на ее месте поехал бы непременно: значит, и она должна. Сакральное значение висящему на кресте мужику придавать она перестала давны-ым давно, но противное «что бы сделал Иисус» с подкорки просто не стереть. Эта фразочка уже клеймом въелась - отодрать выйдет только с сердцем. Стала частью той самой противной Синнеру морали. Должна поехать. И точка. Должна простить. Как интересно порою складывается судьба! Одри и подумать не могла, что когда-нибудь еще вообще окажется с Кевином в одной комнате. Тем более — в больничной палате, полной затхлого воздуха, ожидания и страха. Совсем у носа стояли ноты ладана - подарок Малека… Надушилась им перед утренней лекцией. Мазки церковных благовоний оттеняют атмосферу. Теперь она точно как в храме, куда вчера ее затащил Синнер. Знаете, что страшней безнадежности? Только пустые надежды. Здесь именно ими и пахло. Букет «в добрый путь»: ладан, страх смерти и беспочвенная вера во что-то лучшее.        Одри нашла местечко на пластиковом стуле, откинулась на спинку и что было мочи вжимала в себя руки - может, хоть так успокоится адская борьба внутри? Смотрела, как команда медленно оседает по углам - кто на такие же стулья, кто опустился на тумбочки. Рядом стоял Касс, и ей бы радоваться! Как всегда милый, полный внимания, заботы и поддержки Касс! Но он не успокаивал. Напротив, раздражал. Столько этой самой каритас в его глазах! В его - в глазах парня с ветеринарного дела, не в ее - отстоявшей все детство на коленях в немых мольбах ко Всевышнему: научи меня любить! Почему? Почему онá, такая хорошая и правильная Одри Сейнт, не может посочувствовать этому больному ублюдку? Почему она смотрит на его истощенное, с залегшими под глазами кругами и потрескавшимися губами лицо, и ей хочется улыбаться? «Возлюби ближнего своего, как самого себя» - ее мораль ломалась. Зачем она сюда приехала? Проститься? От слова «простить»? Она не могла. И при таких обстоятельствах. Кто-то нервно теребил край спортивной куртки, кто-то молчаливо уставился в пол. Все присутствующие осведомлены: Кевин умирает. Мало кто только понял от чего. Тривиальное название озвучивать не стали. Должно быть, чтобы не пугать. Но сообщили латинизированное. Рабиес. Несмотря даже на magnum opus в виде «сum justitia», Одри поняла. Наверняка понял и Касс - она не сомневалась. Его ведь профиль. Rabies. С латыни переводится как сумасшествие! Ха-ха, почти ее специализация, выходит? И ей хотелось смеяться. Не позволяли только «нормы морали». Как иронична злодейка-судьба! Ее бывший принес ей столько несчастий, одной кнопкой «send» пустил жизнь под откос! И эхо последствий еще не один год будет звенеть! Из-за бывшего она вынуждена сейчас ебаться с Синнером, не имея возможности оплатить обучение! Из-за него не может сказать Кассу честное «да», и вынуждена теперь посматривать на него искоса, осознавая: вместе быть они не могут. И теперь этот бывший лежит тут - практически в непосредственной близости! - лежит, и подыхает, как бездомная собака. От бешенства.        Лжец. Ничтожество. Персть, касть! И просто мерзкий человек. Она вспоминала, как кричала на него в последний раз, как швырнула в него его же кроссовок, как затем унижалась, ревела, чуть ли ни в ногах валялась, умоляя удалить фото. Ему было плевать.        Бе-шен-ство. Достаточно забавная шутка, однако. Проклиная ублюдка последними словами, Одри в самых сокровенных фантазиях представляла, как ломает ему кости проезжавшая мимо машина, как отчаянно он пытается горстями таблеток организовать себе стояк - но ничего не выходит, как его отчисляют из универа. Но смерть… И не просто смерть, не-ет, даже гибель. Мучительная и до неприличия комичная. Такого она никогда не хотела - видит Бог! Почему тогда ей совсем не жаль?        Кевин лежал на кровати, мало чем на больного походил. Разве только чуть исхудало лицо - и то скорее от страха. Он дрожал. Рот жадно хватает воздух, а взгляд - стеклянный, воспалённый. Бои-ится. Как же он боялся! Как хотел жить!        - Ну надо же, - хихкнул он. - Даже ты пришла?        Голос был слабым, но в нём всё ещё оставалась та наглость, что бесила Одри. Как же ей хочется высказать ублюдку все! Но одновременно она совершенно не понимала себя: с каких пор стала настолько жестокой?        - Не подумай, что мне все равно, - пробормотала она. - Такая трагедия… - Высший класс, Одри. Лгать человеку на смертном одре.        Он усмехнулся, но тут же его скрутил приступ — тело выгнулось, дыхание сбилось, из уголка губ заструилась слюна. Одри заметила, как медсестра в углу испуганно дернулась. Но Кевин быстро оправился, и уже болтал о какой-то ерунде с одним из футболистов.        А она вдруг по-настоящему осознала, что с ним происходит. Он умирает. И это разительно отличается даже от инкурабельных раковых больных: смерть не просто «когда-то» - в долгосрочной перспективе. Это вопрос даже не недель - она уже стучится. Каково это, знать: через несколько дней тебя не станет? И умрешь ты не просто во сне, о нет: все эти несколько дней ты будешь распадаться, как личность. Осознавать, как часть за частью теряешь себя. Но ей совершенно все равно.        Бывший спортсмен, а такой жалкий! Стоит чуть колыхнуться воздуху, задыхается, как астматик во время весеннего цветения. Ребят стали выгонять, да никто и не горел желанием задерживаться: быть рядом со смертельно больным - то еще испытание. Палата быстро опустела, но уйти с остальными Одри не смогла. Завернула за дверь: хотела посмотреть еще немного. Зачем? И сама не знала. Может, глядя на одиноко лежащего обреченного на смерть юного паренька хоть что-то колыхнется в душе?        А потом пришел капеллан. Заня-ятно, Кевин, выходит, даже крещеный - раз уж ему готовят соборование. Священник читает необходимые молитвы - просфоры дать не решается, лишь немного вина. Всего несколько капель: едва ли чайная ложка! А Одри готова рассыпаться в гомерическом хохоте: падре старается запихнуть в рот хоть что-то, но Кевина так корежит! Он трясется, чуть ли не воет, дрожит! А она только вчера пила этого вина с Синнером! Не имела на то права, не исповедавшая грехов ебаную тучу лет, выпила свое причастие! И в следующее воскресенье может пойти, хоть каждую неделю! А он не способен даже последнего утешения получить! Кевин застонал, скривился. Его рука метнулась к краю простыни, сжала тот с такой силой, что костяшки побелели. Одри смотрела, как священник, не зная, что делать, убирает вино. Как пытается помазать парня елеем, но тот дёргается, хрипит, уворачиваясь, как… черт от ладана - преинтереснейшее сравнение!        Это было… неправильно.        - Ненавижу, ненавижу, ненавижу! - вырвалось из сдавленных губ, Одри сползла по стене. К плинтусу. Она ненавидела Кевина, за все привнесенное в ее жизнь дерьмо. Но себя ненавидела еще больше: какой мразью нужно быть, чтобы смеяться над умирающим? Но ей его не жаль, нет! Она не может простить - даже сейчас, хоть происходящее… печально - неверное слово. Лютый пиздец.        Она хотела что-то сказать. Хотела отвернуться. Хотела выскочить из этой чертовой больницы и никогда сюда не возвращаться.        Но не смогла.        Слёзы подступили к горлу, и она их не остановила.        Может, Синнер и прав? К черту мораль, если она мешает жить? Может, стоит позволить себе быть мразью? Синнер…        В голове вдруг словно сами собой нарисовались сказанные им в четверг слова: « А я-то все гадал, как на молодежном сленге называется выставка интимных фото своей девушки на всеобщее обозрение. Доксинг? Слив? Мм, а это, оказывается, лю-бо-о-о-овь. Неистовая и бешеная.» Как забавно он, выходит, угадал…