Интимки.

НЕТ, Я ВОВСЕ НЕ ПУШКИН

Я не Пушкин, не Тургенев

И не Лебедев-Кумач,

Мне не близок ихний гений,

Я совсем иной рифмач.

Мне один, быть может, ровня

Лишь божественный Гомер,

Остальные — просто говня,

Арестанта бледный хер.

- Лейтенант Пидоренко-Голембиовский

෴✰෴

Вторник.

Пары в университете — вещь сугубо замечательная. Это Одри знала, пускай посещаемостью не блистала. «Учиться всегда пригодится», «кто владеет информацией — владеет миром», и проч. и проч. — скажете Вы, и, возможно, будете правы. Заученные истины, которые непременно имеют смысл. Но не для Одри. Для нее в университетских аудиториях главным стало вовсе не обогащение ума или умножение знаний, а саморефлексия. Звучит пафосно, но это так: чем еще заниматься, если из речи преподавателя понимаешь едва ли что, а сидеть по команде «смирно» — час и еще половину? Вот и сейчас профессор, чье имя ей решительно не вспоминалось, витиевато изъяснялся о каком-то «мозговом песке». Но она не слушала. Пыталась — да. Старалась сосредоточиться, хотя бы из уважения, но всё напрасно. Мысли, как назойливые комары, кружили в голове, а попытки отогнать их были сродни орудованию мухобойкой в ночном лесу с голой жопой наперевес. Она сдалась. Столько же всего произошло за последнее время! Первое, и самое основное — Кевин. Одри трясло и коробило: почему, почему ей этого подонка не жаль? Она старалась: прочла целую пачку статей по бешенству, посмотрела гору роликов с жалкими остатками жизни больных, пыталась хоть немного проникнуться сочувствием. Но ни-че-го подобного! Осознавала ли она, что подобной участи не заслуживает никто: ни вор, ни детоубийца, ни военный преступник — чего уж говорить про сливщика интимок? О да. Считала ли случившееся несправедливым? Определенно. Упивалась ли страданиями бывшего? Еще как! Впервые «несправедливость» оказалась на стороне ее врагов, а не на ее собственной. «Одри Сейнт — вечная неудачница!» — так говорили ей в приюте. Неуклюжая, тогда еще — немного полная, постоянно попадает в переплеты, и всегда собирает все люли! И теперь наконец леди Фортуна ей улыбнулась —второй раз за всю жизнь. Первая улыбка принесла с собой поступление в ВУЗ. Ее всегда учили благословлять проклинающих, молиться за обижающих — и Одри ненавидела себя за то, что сейчас на евангельское отношение способна не была. Все Синнер и его «откинь от себя обветшалые нормы морали»! Чем она теперь отличается от животного? С другой стороны, Тот, кто проповедовал любовь к врагам, кончил не очень-то славно. А кончить она хотела на Синнеровских простынях, а не на кресте. «Стыдилась бы так, что трахаешься с собственным профессором! — думала Одри. — Как легко переступила через свою совесть в этом случае! Чего стоят тогда другие мои убеждения?» Синнер занимал изрядное количество мыслей — с каждым днем все большее. И теперь представал в совершенно ином свете: не казался эксцентричным молодым профессором. Он устрашал. Одри разрывалась меж двух огней: либо все кругом сходят с ума, либо Синнер и впрямь у судьбы в любимчиках. Иррационально, конечно, но… Кто знает, может, сигилы и инфернальные значки развешаны по его кабинету не просто так. А после того, что она узнала о нем в воскресенье, сомнения в неслучайности Синнеровской удачи только крепчали. Что она узнала в воскресенье, и причем тут Синнер? И почему только сомнения — не так уж много, стало быть, узнала? Синнер — не презумпция невиновности, In dubeo coge eum idere ad fututum. Но Одри не могла, и, что самое мерзкое — сама не понимала, почему. Все, что происходило между ней и Синнером казалось наваждением, сном в летнюю ночь. Да и что, собственно, происходило-то? Ничего толком: подумаешь, сходила в храм! Но сознание предательски подбрасывало то одну, то другую деталь, правда, открывая теперь их в совершенно ином свете. Прикосновения, слова — все они никак не шли из головы. Не так, как не идет из головы симпатичный парень, или желанная шмотка в бутике — мозг нарочно акцентировал внимание на том, что, по его мнению, предвещало опасность.

Воскресенье.

Они с Кассом уже давно закончили разливать суп, оставалось лишь прибрать все вокруг. Наводить порядки не хотелось: бездомные — контингент непростой, не все готовы принимать помощь с должной толикой благодарности: повсюду валялись использованные стаканчики, пластиковые тарелки, фанфурики. Браться за большую работу всегда тяжело, а потому Одри и Касс сидели на поребрике, болтали, а Одри все еще мяла в руках пухлую булку батона — будто бы раздача еще продолжалась, хотя и суп и лапша — вся еда, кроме, пожалуй, той самой булки, кончилась. Время неумолимо шло, смеркалось: но уходить отчего-то не хотелось. Виной ли тому необходимость в уборке или приятная компания — Одри не знала. Рефлексировать сейчас ей не хотелось совершенно. Великолепный теплый вечер, наконец-то пришедшее чувство нужности — еще бы! Стольким людям помогла наесться! Увлекательная беседа. Даже Синнер с его утренней выходкой в храме мелькал в голове не так часто. Уйти сейчас — значит вернуться к себе: неопределенности будущего, параллелям с прошлым. Еще и к Синнеровской индивидуальной домашке. Солнце уже практически полностью перевалилось за горизонт, когда царящую на заднем дворе Sacra Terra атмосферу уютных разговоров ни о чем и сочных спортивных сплетен, нарушил шкрябающий звук. Звук этот перебивался тяжелым дыханием, время от времени заходящимся в кашле. Одри узнала его сразу: хоть видела единожды, издалека, да и лица различала с трудом. Узнала по походке: по характерной подволоченной ноге, по устало-затхлому виду, по запаху, какой бывает только у конченных ханыг — не перегара, нет, их печень спирт уже не перерабатывает. Сомнений быть не могло: это тот самый Синнеровский препод. Еще не продумав, что вообще в такой ситуации можно сказать, Одри уже подлетела к когда-то профессору-латинисту. По крайней мере, по словам Малека. — Добрый вечер, — даже не побрезговала остановить его, скользнув рукой по грязному тряпью на предплечье. «Наверное, он сочтет меня за сектантку или аферистку, задним числом оформляющую на бездомных кредиты и симки», — промелькнуло в голове. Но Одри ошиблась. Бывший профессор быстро ее распознал, что, признаться, не могло не привести в шок: — А-а, очередная Синнеровская шлюшка? «Очередная Синнеровская шлюшка» сейчас молилась, чтобы решивший присоединиться к беседе Касс, находящийся сейчас в нескольких метрах, ничего не услышал. Тему определенно стоило перевести. — А Вы знакомы с профессором Синнером? Ханыга словно только этого вопроса и ждал. Он остановился, облизнулся: повеяло спиртом. Только сейчас внимательно оглядел Одри: молодая, в одежде не по погоде. Куртка дешевая — и чего эта девица тут забыла? Явно же не рядовая посетительница Sacra Terra. Сегодня воскресенье — а по воскресеньям Синнер тут не бывает. Он же в своем этом богом покинутом месте ошивается. Тогда что здесь забыла его потаскуха? Студентка — это ханыга сразу понял. Многолетний преподавательский опыт, как-никак. — Зна-аком. Был когда-то. А он ваш профессор, даа? Одри кивнула: — Судебная психиатрия. — Тьфу, — на асфальт шлепнулся сгусток мокроты. — Этому чертову отродью во врачах не место. Тем паче — в психиатрах, — не обращая внимание ни на Одри, ни на подоспевшего Касса, ханыга вдруг развернулся и пошкрябал прочь. «И что, это все?» — нет, Одри не могла позволить диалогу кончиться тáк! Она и в прошлое воскресение все помойки облазала в его поиски, и сегодня обошла все подвалы! От нее несет потом, приправой и смрадом городских закоулков, весь день потратила на никчемные поиски! И только сейчас улыбнулась удача: возможность хоть немногим больше узнать о Синнере! И она ее не упустит! — И почему? Что не так с психиатрией-то? — унизительно? Да. Но Одри чуть ли не бежит вслед за удивительно быстрым для волокущего ногу стариком. — Фью… Тут без поллитры не разобраться… — протяжно ухмыляется ханыга. — Без поллитры и сигаретки. Намек понят. Кассу происходящее нравится не особенно, но объясниться Одри он не просит — хоть и спортсмен, но не дурак, сложить два и два может. Наверняка этот керосинщик — тот самый «один из бомжей, когда-то препод Синнера». На которого тот водил смотреть Одри. Только почему ей не плевать? Так хочется нарыть грязного белья на своего научника? Однако, интересоваться Касс не стал — не из вежливости, нет. Скорее понимал: Одри и сама не найдет, что ответить. В гастрономе неподалеку Одри быстро сообразила пузырек рябиновой настойки, кое-что на закуску. — Мне еще сигареты… — кассир окатила девчушку подозрительным взглядом, явно оценивая возраст. — Какие? Она не курила. Какие бывают сигареты — не знала. Наверное, разные. Сзади напряженно вздыхала очередь. Первое, что всплыло в памяти — пачка смятых Marlboro на столе Синнера, в отеле. — Давайте Marlboro. Да, да, вот эту. Сколько с меня? Черт бы побрал этого бича — и так денег с гулькин нос, а ему еще на выпивку и курево траться! Но интуиция словно подсказывала: диалог того стоит. Вообще, Одри и впрямь могла бы выйти неплохим психиатром. Будь возможность взглянуть на ситуацию со стороны, быстро и точно поставила бы «диагноз». Дело же далеко не в чуйке или желании поболтать с этим алконавтом. Не-ет, весь цимес — тот, о ком алконавт этот будет рассказывать. Но анализировать себя куда сложней, едва ли Одри докопает так глубоко. Смочь то сможет, только не станет. Кассир назвала сумму, но кошелек подвел — в нем снова не отыскалось нужного количества денег. Неважно, расплатится картой — там-то хоть какие-то бабки оставаться должны. Гнев очереди нарастал с каждой потраченной на проглядывание личного счета секундой. Еще немного — наконец, унижение кончилось, расплатилась она на удивление легко — проблем со средствами на балансе не возникло. Напротив, там нарисовалась весьма значительная сумма. «Пришел Синнеровский грант», — догадалась Одри. Вскоре парочка студентов уже уселась на поребрик — слушать рассказ ханыги. Водка сделала его куда более разговорчивым и приятным: слова заструились изо рта как из рога изобилия. Казалось, мужик рад найти новых слушателей для своего пьяного бреда, и даже если б средств на спиртягу у них не нашлось — все равно бы заговорил. Чтоб послушал хоть кто-то, чтоб по крайней мере на полчаса рассказа в жизни замаячил смысл. Ханыга закурил — дым, гонимый ветром, немедленно утонул в густых волосах Одри, но мужика такая мелочь слабо беспокоила. Вглядываясь куда-то в окна Sacra Terra, он, шепелявя и отвлекаясь на отхаркивание табачной слюны, затянул: — Как только поступил, Малек сразу блеснул — яркой звездочкой. Перевернутой. Да фамилия еще какая! Син-нер, — каждый слог ханыга намеренно тянул, отталкивая «н» от практически разрушенных зубов. — Синнер! Чертовщина, не иначе! — Обычная, — Одри пожала плечами. — Немецкая. Так работников забойных судов называли. Но ханыга слушать и не думал — вручил на «подержать» сигарету, хлестнул немного водки, забрал сигарету обратно, и, как ни в чем не бывало, продолжил: — De Diabolo Discipulus, неиначе. Я ж где его первый раз повстречал-то, а-а? Думаешь, на паре по латыни? А вот хуй там! На перекрестке-е, — окурок с какой-то особенной ненавистью оказался всаженным в асфальт. — Стоял там, хуже беса посреди леса… Аккуратный такой, в холенном костюмчике, волосы по-пидарски уложены. Все под стать высококлассному студенту. Или продавцу — того и гляди, Кирби тебе вот-вот втюхает. У нас так на филсфаке не одеваются, мы же — о духовном… — глубину «духовности» тут же продемонстрировала еще одна влитая рюмка водки. — О чем бишь я? Духовное… А он и сейчас такой же пидарас: только в костюмчике уже не за сотню долларов — видел его, вчера! — он теперь ходит в пальте от Prada. У-у, говорят же, дьявол носит Prada, да? Ха-ха, он в пальте от Prada, а я, — ханыга умудрился встать, правда, чуть не свалившись, и покрутиться, демонстрируя аскетичность своего «прикида», — А я в пальто от Pomoika. Потрясающий парадокс, не так ли? Ученик, который мог бы спасти своего учителя — чего ему стоит-то? С таким-то пальто! — А выбирает равнодушие, как Пилат выбирал умывание рук! Как Петр трижды от Христа отрекся, от своего Учителя! И петух пропеть не успел! Только ни Пилата, ни у Петра не было того взгляда — тёплого, тягучего, как варёный грех. Словно в сахарном расплаве обваляли всю его ссученность, все его безбожие…        Он же на меня каждый день так смотрит! Каждый… Божий… День… А когда проходит мимо меня? А-а, мимо, медленно, и глядит, пялит: будто на древнюю статую, для всех, может, и какая культурная ценность — а для него мусор! Как есть — мусор! И каждый раз я окликаю его. Все думаю перестать, а-а! Но окликаю! Говорю что-нибудь, я ведь еще не забыл свой хлеб, э? Что-то вроде: «Meministi, Malek? Tu olim discipulus eras…» А он не отвечает! Ни единожды еще не ответил! Молчит, пидорас! Только голову повернет, авось, в мою сторону. А вчера! В тот миг — я поклялся: его глаза... не были человечьими. Не были! Знаешь, оно ведь как: ученик, которому случайно на голову валится успех, теряет часть души…        — И ничего не валится. Профессор Синнер работает, как проклятый. Почти не спит.        — М-м… Правильно сказала — как проклятый. Он ведь и впрямь проклят! Ты еще такая маленькая и наивная, девочка! Глу-упая, считаешь, если много работать — будет много денег… Больше всех в колхозе работала лошадь, но председателем так и не стала, — ханыга засмеялся. — А я тебе, как есть говорю, нет у него души! Плотин говорил, что душа, приближаясь к Единому, отбрасывает земное. Но он ошибался: душа, приближаясь к баблосу, отбрасывает человеческое. Я когда-то учил его: всему учил! Согласованию времен, падежам! И чем мне платит это дьявольское отродье? Теперь óн учит меня. Учит меня молчанием!        Вы, ребятня, подумаете, конечно: я завидую. Не отрицаю: завидую! Еще как! Практически сгораю от зависти этой блядской! Я — жалкий Диоген, разве что даже и бочки нет! Ха-ха! И не смешной. Ничтожный. А о-он? Син-нер? Этот сучонок не иначе, как душу Лукавому продал за свой дьявольский успех! Разве может быть иначе? У него на лбу написано: ученый-й. Не у него — у того студентика, каким он был при поступлении. Утренняя звездочка всея Бриджпорта… Пришел — сырой и зеленый, а предметом владел похлеще меня! Мы с ним о многом говорили тогда, я думал… Я думал… У него идея, у него о-ру-жи-е! Пойдет на кафедру! Да где там! Он и на кафедре — зачем только? С такими-то бачами!        Но он выбрал не Логос, не Науку — он выбрал презренный металл! И я теперь... для него притча, неучтивое воспоминание.               Касс вдруг встал с поребрика, нарочито громким звуком отряхнул джинсы и протянул Одри руку:        — Пойдем, а? Он же несет какую-то околесицу! Ничего толком-то не сказал. Лепечет что-то про справедливость и проклятие, мы с тобой сегодня таких диалогов уже наслушались. Он вообще хоть что о твоем Синнере-то хоть знает?        Ханыга смерил Касса жалостливым взглядом. Словно это ему, бомжу и алкоголику, жалко перспективного студента и спортсмена. Говорил он теперь только с Одри.        — Ты думаешь, я брежу? Думаешь, я просто пьян и стараюсь очеловечить свою обиду через дьявольщину? Я бы сам так подумал. Но вот Псевдо-Дионисий писал, что демоны — это не просто злые существа. Это падшие интеллекты. Сущности, которые знают истину, но отвергают её. Et ecce, discipulus meus…        — Я не понимаю… — растерянно почти проплакала Одри. Разбирать пьяную речь было сложно, практически невозможно. Но она же будущий психиатр… Помимо того, что все же хотелось побольше узнать о Синнере, хотелось и себе самой доказать: она справится… Ведь получит лицензию — ей с таким контингентом и работать.        — Да что тут не понимать-то, куколка? — ханыга уже начинал выходить из себя. Но новая порция водки гнев его усмирила достаточно быстро. — Чего тут не понимать? Я тебе ответственно заявляю: Синнер — настоящий дьявол во плоти. Дьявол, или одержим им. Черт! Хтонь! Бес! Ты вообще его видела? Вся эта его сатанинская атрибутика — он же даже в отеле живет в номере шестьсот шестьдесят шесть! А машина? Его машина! Да они же танки для вермахта делали!        — Подумаешь… Раньше — танки, сейчас — машины. А что до атрибутики, — Одри пожала плечами, — кризис среднего возраста?        — Кризис среднего возраста? А культ, секту его ты тоже «кризисом среднего возраста» объяснишь? Noli esse incredulus, sed fidelis! Да он же демон! Ему и поклоняются такие же сатанисты! Чтут его, молятся, возносят свои руки: высоко-высоко! «Аве Царь, аве Князь» скандируют! Близок Сатана! Близок, дети мои! И он не просто грядет, нет! Он уже здесь! Он знает добро. Он знает, что я — не просто прохожий. Он чувствует. Но он не идёт ко мне. Он не уходит. Он наблюдает. Я его вижу ночью, на краю моих снов. Он стоит у моего ложа, но не делает ничего. Демон — это не клыки. Это бездействие в момент, когда ты мог бы спасти. Демон — это холодный выбор: «Я могу. Но не хочу». Он бес! Бес! Бес!        Одри даже передернуло от искрящейся ярости в голосе ханыги. Он смеялся, бился в своем безумстве, хохотал — белку что ли словил?        Но бич все продолжал кричать и биться, словно в эпилептическом припадке, только вместо пены изо рта лился бессмысленный поток слов:        — Дьявол! И это я, это я его создал! Я создал сатану! Ха-ха-а! Я породил культ! Я убиваю всех этих людей, я морю их голодом! Я держу их на цепи, я скармливаю им человечину! Все я! Я! Я!               Касс схватил Одри, потянул на себя, отстраняя от беснующегося ханыги.        — И зачем ты только ему выпивку купила? Смотри, он совсем с башкой не в ладах.        — Прости…        — Я вообще такой тяги к Синнеру не понимаю. Стоил рассказ какого-то сумасшедшего бездомного этого, а?        — Касс…        Они зашли за угол здания, окончательно оставив ханыгу вне поля зрения.        — Что, Одри? — голос его прозвучал почти раздраженно, на выдохе. Она даже съежилась под таки́м звучанием своего имени.        И, конечно, на подобный тон он имел полное право. Одри и сама не заметила, как в разговоре с ханыгой выдала парочку своих секретов. Да, она действительно гуглила происхождение фамилии «Синнер». Действительно замечала, что профессор почти не спит и считала его жертвой рано начавшегося кризиса среднего возраста. Одри не заметила, как проболталась, зато заметил Касс. И, видно, счел подобный интерес к пусть даже и научному руководителю странным.        — Я не хотела тебя задерживать. Понимаю, ты устал, мы раздавали суп…        — Не в этом дело, Одри. Ты напоила того, кому, предполагалось, мы должны помочь. Погляди — у него совсем чердак щербатый! Куда ему больше пить-то?        — Я напоила? Это была оплата за разговор! Он сам попросил!        — В качестве эквивалента оплаты услуг люди давным-давно изобрели деньги.        — Ты же понимаешь, что он все равно купил на них выпивку, верно?        — Он. Но не ты.        — К чему эта бессмысленная мораль? Горе тем, через кого приходят соблазны? Старая церковная присказка! А ты сам-то зеркала в своем доме завешиваешь, а? Закон ради закона! — Одри выпалила быстрее, чем успела обдумать, что именно собирается сказать. Выпалила и пожалела. Она виновата перед Кассом: сама вплела его в волонтерство, а потом, по окончании, еще заставила выслушивать пьяный бред грязного и не самым приятным образом пахнущего киросинщика. Теперь еще и в совершенно ненужный спор полезла. Браво, Одри! Высший класс!        — Общение с Синнером явно не идет тебе на пользу, — попытался свести все в шутку Касс.        Но в каждой шутке лишь доля шутки… Что, если он прав? Слишком много внимания в последнее время уделяется ею Синнеру. Вот даже и сегодня в храме: она ждала, она была готова…        «Да, готова, Одри! И не смей хлюздить — давай, хотя бы себе признайся!», — маячило в голове.        Была готова его поцеловать. И, сделай он первый шаг, никогда бы не отстранилась. И от кого? От того самого безумно строгого препода с тонной домашки? От того, кто еще не так давно ее обсмеивал на парах? От того, для кого она не больше, чем дешевая шлюха? Нет-нет, пора кончать все это! «Все это» включало в себя бесконечные попытки узнать о Малеке чуть больше, немного приоткрыть завесу тайны, за которой он кутался. Перестать с ним заигрывать — вспомнить хоть ту выходку в лекторской, когда она стянула с себя рубашку. Да и что уж греха таить, на пары к Синнеру (если она, конечно, не опаздывала из-за того, что в очередной раз проспала) всегда надевались лучшие наряды.        «Отныне и впредь только наука и секс. Больше ничего, — решила она для себя. — Никакого Синнера! Никакого, блять, Синнера!»        Самые искусные лжецы люди сами для себя, и Одри это знала. Каждое действие, каждое обещание, каждое слово, непроизнесенное, застывшее в самых мрачных уголках сознания, являлось живым мертвецом: вроде и есть оно сейчас — думается, переживается. Может, неким образом даже опосредованно влияет на жизнь. А вроде его и нет — не сегодня-завтра раствориться, сгинет, поменяет значение. Можно ли в таком случае несдержанное это слово считать ложью? Ведь из памяти оно исчезает совершенно бесследно — человек полностью уверен, никогда такого не думал, никогда ни о чем подобном не размышлял.        Каждая такое «невысказанное» слово, каждая мыслеформа должна обретать аватар в физическом мире, свое воплощение. Незримую печать, скрепляющую контракт с самим собой. Иначе, считай, и не было ничего — как отличить данное себе слово от потока проходящих мыслей?        — Касс?        — Что, Одри? — его голос теперь не был раздраженным. В нем проступала усталость, неестественное какое-то желание жить и двигаться — или, по крайней мере, сменить тему разговора.        Она и сама не поняла, как так вышло: шаг вперед, и уже целует его. Милого парня, такого открытого, понимающего и всепрощающего — как сам Иисус Христос. Умный, красивый, заботливый — что еще нужно? К черту Синнера с его картофельным пюре из философии, науки и бога в голове — он ненормальный! Касс прав, ни к чему ей с ним екшаться — хорошим не закончится. Что если она и впрямь перенимает его повадки, отношение к жизни? Думать о том, что доля правды была и в словах ханыги и вовсе страшно — культ, цепи, поедание человечины… Малек ведь хороший психиатр — тогда, на пожарной лестнице еще, сказал ей, что сомневается — не шизофрения ли это. А, может, и шизофрения. Скорее всего она — выдумал какую-то околесицу, смеется с нее и несет в массы.        А потом уже он целует ее. И еще, и еще. И поцелуи — такие приятные, как топленое молоко, сладкие, отдают теплом и карамелью. Так все должно быть! Так, и никак иначе! Касс — милый парень, футболист; она — девочка из группы поддержки. Разве их пара не самая естественная? И пусть этот поцелуй сургучом склеит все ее обещания себе — больше никакого Синнера!       

Вторник.

       И то ли Одри безвольная тряпичная кукла, то ли, напротив, особо изощрена в искусстве самообмана, но и скрепленные поцелуем обещания не работали. Синнер из мыслей так и не шел. Не шел настолько, что, задумавшись о нем, Одри даже прозевала свою любимую музыку — звонок с пары. Себя она обнаружила малюющей каракули поверх конспекта в уже опустевшей аудитории. Часовой перерыв на обед. Есть не хотелось совершенно — кусок в горло не лез, зато в голову лезло другое: чувство вины. Подогревало его и воспоминание: наигранно-обиженный Синнеровский голосок «а я специально составлял, старался…». Справиться с индивидуальной домашкой так и не удалось: хотя, видит Бог, она тонну усилий приложила! Ночами корпела над заумными книжками, да толку?        Задачку профессор ей подкинул, конечно, не из простых. И, как всегда, не без нарушения всех принципов научной этики.        — Профессор Синнер? — Одри неуверенно постучала в дверь кабинета шестьсот шестьдесят шесть. Постучала раз, другой, и на мгновение замерла, услышав, как звук глухо затихает за тяжелым деревом, — словно давал ей последний шанс одуматься и уйти. Одри не знала: хорошая ли это идея. Хотя… Скорей, наоборот. Знала: идея — хуйня. Но всё-таки стояла здесь. Не ушла. Во-первых, хотелось загладить перед профессором вину. Малек — прирожденный манипулятор, опять умудрился использовать ее тошнотворную слабость. Его манипуляции — типичные и мелкие, ничего они не стоили в разгадке — Одри прекрасно их видела, но против них, блять, так сложно выстоять! Все равно она чувствовала себя дерьмово: в понедельник эссе она не сдала, пропустила дедлайн, а ведь Малек «так старался»! Ей было стыдно. Во-вторых — и она бы врала самой себе, отрицай это — ей действительно хотелось знать правильный ответ на задание. Синнер всегда, как óн говорил, требовал немногого: думать. Пыхтя над дурацкой домашкой, она буквально слышала его голос: «давай, О-одри, пораскинь мозгами!» А ведь она умела! Но не будь она дурой, знала бы правильный путь! И в-третьих, её слегка задела та скорость, с какой Синнер вчера убежал с лекции — просто испарился. Обычно он всегда задерживался, отвечал на вопросы, иногда даже немного не к месту: с легким налетом артистизма что ли, будто наслаждался своей ролью. Но не вчера. Вчера он исчез — как по щелчку, ни секунды не выделил на разговор, хотя у неё — впервые за все время! — действительно были вопросы.        — А? Войдите-войдите!        Одри с заметным усилием потянула на себя массивную дверь. Та скрипнула, будто тоже считая: не стоило девчонке тут появляться, но открылась. Настолько неохотно, правда, что ей пришлось прошмыгнуть боком в образовавшуюся щель, словно не входила в обычную комнату, а пробиралась в убежище киношного суперзлодея. Кабинет профессора моментально принялся давить своей атмосферой — гнетущей, мрачной, как туман, стелящейся вдоль кладбища. Вся комната казалась заколдованной: воздух плотный, густой — в нем эхом звенел теперь ее собственный парфюм. Точнее, конечно, Синнеровский — его же подарок. Первым в глаза бросился даже не сам профессор — а часы со зловещим сигилом Астарота-Астарты. Резные фигуры живо поглядывали на нее, цепляясь насмешливым взглядом.        Каждый раз, собираясь изменить свою собственную личность на корню (это случалось приблизительно раз в месяц), Одри залезала глубоко в себя и принималась считать: сколько субличностей отыщется внутри? Та, что любит красивые шмотки и брендовую косметику. Та, что убивает себя тренировками и может неделю не стирать форму потому, что ей лень. Сладкоежка, лелеющая мечты о шоколадных эклерах, и сортсменка, до умопомрачения боящаяся поправиться. И проч. и проч. Иногда у них появлялись имена, иногда куски характера оставались неназванными, бродящими по подсознанию призраками прошлого — но это неважно. Помимо всех прочих, в этом адском котле находилось еще две девчонки: Одри-ученая, все еще надеющаяся найти свое место в мире статей и библиографий, как-то впихнуться туда. И Одри, начинающая каждое свое утро с обновления страницы «горскопы на каждый день». Нет, разумеется, она прекрасно понимала: положение звезд на ее жизнь не влияет никак, выпавшие арканы таро — простая комбинация сочетаний из семидесяти двух карт, а демонические сигилы — способ, каким люди в прошлом объясняли что-то для себя непонятное. Или избавлялись от надоевших любовниц. Не порчей, нет. Обвинением в колдовстве. Но какая-то часть внутри Одри все еще не желала связываться с оккультными практиками — мало ли? По старой христианской привычке ли, или просто из здоровых опасений перед неизвестным — непонятно. Тут уже никакая наука не поможет, когда тебя случайно переедет пополам трамвай. Или цапнет зараженное рабиесом животное. Совершенно случайно.               — Одри? Ты чего здесь? — казалось, профессор и впрямь ее визиту удивлен. Неужели, считает ее настолько бестолковая студенткой, что не может даже прийти и поинтересоваться материалом?        — Хотела задать вопросы по домашке… Вы говорили, можно позвонить, но я решила лично.        Малек, до того спешно пихающий по папкам различные согласия-расписки, остановился. Облокотился на стол — в своей излюбленной позе, и стал внимательно изучать «решившую задать вопросы лично» студентку. Опять она ему «выкает». Какая эта Сейнт забавная! Уголок губ ме-едленно пополз выше, а взгляд - напротив, ниже: к области декольте. На Одри — удивительно милая блузочка.        — Я не работаю по вторникам, Одри. В конце-концов, должно же у меня быть время для себя, а? — по комнате разлился смех.        Не работает по вторникам? Серъезно? «Время для себя»? Да кому он пиздит: сам же ей недавно говорил: работает так много, что и хобби никаких нет. Или он таким образом выставить ее хочет?! Тогда что тут забыл, раз не работает?        — Простите…        Озадаченность на лице студентки Малека позабавила: такая удивленная, растерянная. А, значит, там, где-то глубоко-глубоко внутри, бойкая девчонка: искренне удивляется, если все устроено не так, как она представляла. Малек поспешил расставить все точки над «i»:        — Забежал на пару часов, та-ак, с бумажной волокитой разобраться. Кое-что подписать, что-то переподать… Хлопочу о переводе в наш университет Рут.        — Рут? В наш университет?        — Ага. Прелестная девчонка, — профессор нарочно тянул слова, наслаждаясь каждым. Растянутые слова эти на фоне стремительного потока речи особенно выделяли смысл сказанного: хлопочет за Рут… — Так будет лучше для всех нас, не считаешь? Мы вчера очень мило с ней поболтали, и она рассказала про свои проблемы с учебой, а ведь девчонка-то стара-ательная. Не сложилось с деканом, — Малек пожал плечами. — А тут я за ней присмотрю, а она, в качестве благодарности, сделает нам с тобой одолжение — посидит на аппаратах чу-уточку дольше. И, коль уж скоро, учиться будет все равно здесь — сможет делать это чу-уточку чаще. Ну, как тебе мой план, Сейнт?        Как ей его план? Господи, да как и все, что вытворяет Синнер: беспардонно, неэтично, бесчеловечно в чем-то даже! Ведь Рут — ее подруга детства! Да и так ли тут причем эксперименты? Болтали вчера — виделись лично? Как Малек ей сказал тогда в храме? «Всегда нравились рыженькие»?! Но, помимо прочего, чего уж лукавить: Одри ужасно интересно. Всю начерканную профессором методику эксперимента она изучила вдоль и поперек, но так и не поняла, к чему нужны странноватые диафильмы в конце — раз не должны были идти к публикации. Как он сказал? «Его личная маленькая прихоть»? И так интересно узнать… Реакции мозга на спорные мотивы? Сострадание homo sapiens к hominem sapientem как отражение низкой внутривидовой агрессии и отвращение к повешенным (самоубийцам ли или военным преступникам) по религиозным соображениям? Но одной Рут мало — нужна группа.        Вопрос Малека, судя по всему, был риторическим. Так или иначе — ответа он ждать не стал:        — Раз уж пришла: давай, вываливай свои вопросы, — под профессором скрипнуло кресло — так резко он в него опустился. Одри даже вздрогнула, в нерешительности протягивая профессору жалкие черновики к своей домашке.        — Присаживайся, — бросил, указав на кресло напротив, через стол. — Ну и как тебе моя задачка, О-одри?        — Не вынуждай меня тебе хамить, Малек.        А Малек снова расползается в улыбке: теперь она с ним «на ты». Занима-а-ательно.        — Что, не понравилась? — и снова смех.        «Только подумать: и как у такого беспринципного человека может быть такой красивый смех!»        — Мне сложно представить что-то более неэтичное и богохульное, профессор Синнер, — Одри натянула на себя ироничную ухмылку.        — Так понрáвилась-то?        — Чего греха таить: это интересно, — Одри зашелестела черновиками.        Улыбнувшись — еще бы, не было ей интересно! — Малек, силясь разобраться в веере разноцветных листочков, вываленных Одри на стол, притянул к себе распечатку задачки. Задачку Синнер и впрямь выдал фееричную, в этом весь он: на основе житий святых, operum magnorum и документов с процесса канонизации поставить диагноз. «Пациент» — занимательней некуда. Психическую болячку определить предстояло Фоме Аквинскому. А еще проанализировать в свете выявленного «диагноза» правовые последствия, учитывая законодательную деятельность «исследуемого». Только Синнер так мог: сомневаться в душевном здоровье общепризнанного всеми церквями святого.        — Ну так что, что скажешь?        — Я потому и пришла — не знаю я, что сказать. Хотела спросить, какой из вариантов правильный. Я запуталась, — Одри резко упала головой на руки, видимо, выражая крайнюю степень своей «запутанности». Резкое движение шевельнуло воздух, несколько листов слетело со стола. Утруждать себя подниманием с пола бесполезного мусора Одри не стала. Все равно все отправлять в помойку: клинические симптомы не сходились, непротиворечивая картина не выходила никак — каким бы учебником она не пользовалась. Что говорить о Фоме, как о законодателе, она и подавно не знала — удалось нарыть пару более-менее современных прецедентов, когда у конгрессменов выявляли ту или иную болезнь по ее профилю, но задание-то касалось XIII века. Синнер — извращенец, а она и того хуже — хуевый психиатр.        — Запуталась… Вот как? — Малек поднял разлетевшиеся бумажки сам, и теперь пытался скомпоновать сданную ему макулатуру во что-то более-менее читабельное, не задев при этом Одри, рядом с которой теперь стоял. Оперировать с ее заметками через стол — миссия невыполнима.        — Так какой правильный ответ?        — Я не знаю, Одри. — В смысле?        — В прямом. У меня есть пара соображений на этот счет, но так — в порядке шутки. Мне было интересно познакомиться с твои́ми мыслями, — его взгляд жадно заскользил по строчкам.        — Ты дал мне задачу, которая заведомо не имела решения? — Одри коробило. И она несколько ночей просидела над тем, что и не могло быть сделано правильно?!        — Понимаешь, Одри, в своей деятельности ты редко будешь сталкиваться с пациентами, клиническая картина которых будет строго укладываться в изученные тома старых и умных дяденек. Ты, конечно, мне возразишь: дяденьки-то были старыми и умными, предусмотрели много чего — и это правда. Но психиатр судéбный частенько вынужден работать в условии недостатка данных: никто не даст тебе провести с подсудимым несколько дней, и в стационар его к тебе никто не отпустит. Приходится собирать все по закоулкам: нарывать что-то из прошлого, что-то из слухов. Справляться о мелких деталях у коллег, знакомых. Шерудить ящики с нижним бельем — если понадобится. Я счел, такая домашка будет для тебя куда полезней скучных переписываний работ Фелонии.        Уличенная в списывании, Одри непременно бы зарделась, не будь столь распалена разговором. Он же врет! Нагло пиздит! Дела ему нет до судебной психиатрии: для него это так, пшик! Еще один гвоздь в крышку гроба свободного времени!        — Хорошо-хорошо, я Вам верю, профессор Синнер, — она вдруг сжала кулачок и несколько раз ударила по столу: тук-тук-тук. — А с Малеком поговорить можно? Сегодня же не понедельник и не среда.        Вот, значит, как. Самые игривые котята — те, что в возрасте прорезывания зубов.        — Хочешь начистоту? — Малек наконец отыскал нужный ему листок. Но, как бы ему ни хотелось прочитать, все же перевел взгляд на Одри: о да. Она хотела «начистоту», и это не могло не забавлять! Обиженно надувает губы — считает, что убила кучу времени зря. С силой вжимает свои писульки в столешницу — не хочет делиться мыслями с ним, стесняется. Голова чуть подалась вперед — но вместе с тем, ей любопытно, он сумел развести в ней азарт. Что ж тут скажешь: спортсмен не бывает спортсменом только на тренировках.        — Выкладывай.        — Честно? Я хочу потрогать твою мораль, Одри.        Глаза Одри — размером с червонец: меньше всего сейчас она ожидала почувствовать на себе ладони профессора Синнера. Кресло взвизгнуло, когда Малек развернул его к себе. Руки медленно заскользили выше — к юбке. Блять, какая же она дура! А сколько талдычила себе «теперь только наука и секс, ничего больше»! Она сама не понимает почему: как кролик перед удавом, но так хочется, чтобы эти пальцы поднялись выше! Профессор буквально пригвоздил ее к сидушке руками, и теперь говорил: сбивчиво, неразмеренно. А его руки такие горячие! И дыхание — Одри могла чувствовать на себе его опаляющее дыхание!        — Мне было интересно узнать, под каким углом ты взглянешь на подóбные действия со стороны твоего Бога-Любви, а? Каково это, Одри?        Ох, она бы сказала, каково это, когда такая противоречивая личность, как Синнер, лезет к тебе под юбку. А ты и не против, хотя еще с час назад клялась и божилась, что сведешь все отношения с ним к сухому общению исключительно по необходимости.        — Каково это, прослужить Ему всю жизнь: страстно молиться, исписать тонны чернил и страниц, полвека простоять на коленях, и в конце — на смертном одре, оказаться не у дел? Что должен человек в такой момент чувствовать? За что твой прекрасный любвеобильный Бог обрек своего верного слугу на подобные муки? Одно дело, овощем на кушетке лежать, когда ИВЛ продувает легкие, и совсем другое — овощем себя ощущать, в душе, внутри. Summa Theologiae — три миллиона слов ради одной фразы: “всё это — солома”. Чем святой отец мог такое заслужить, что скажешь?        А тем временем руки - уже под юбкой, на резинке трусов. Интересно, вопрос риторический или он все-таки ждет ответа? Что она скажет? Чтобы чертов Малек Синнер не задавал глупых вопросов и не останавливался. Ей достаточно поднять коленку — слегка-слегка, чтобы ощутить, к чему клонится дело. Но у Малека, кажется, планы немногим другие: он наклонился так близко — совсем недалеко от ее губ.        Он уже дурил ее так, и не один раз: Одри, хоть и без вина пьяная, последними остатками рассудка поднимает на него взгляд. Немой диалог: и в больших неестественно темных глазах легко читается ответ: нет, на этот раз все без обмана. Он наклоняется к ней, она — к нему. Одри ощущает теплоту профессорских губ своими, такие сладкие. И это не метафора — правда, сладкие. Похоже на какую-то вкусную гигиеничку. Забавный он: строит из себя серъезного доктора наук, а у самого — помада как у пятилетней девчонки! Губы сохнут? И тут вдруг ее осенило: в храме он почти ее поцеловал, она только и делала, что на его губы смотрела — гигиенички не было. Сохнут губы с недавних пор, глаза — темные-темные, и руки — там, где она хотела, конечно, их обнаружить, но не ожидала — вот совсем. Может, и не такой уж и плохой она психиатр?        И Одри шепчет ему в губы, едва-едва отстранившись:        — Ты же въебанный, да? Малек отстраняется, глухо и раздраженно выдыхая: мол, все тебе надо испортить, приставучая Одри Сейнт! В два шага доходит до дивана, куда и падает.        — Имею полное право. В университете у меня сегодня выходной. Только не начинай ставить мне диагнозы, Сейнт.        Одри фыркнула. Еще бы она стала ставить ему диагнозы! И не подумает! Он опять все поломал! Только склеила шатко-валкое «ничего, кроме науки и секса», как этот придурок… Станет она ему помогать! Обойдется! С другой стороны… Если Малек и расскажет ей что-то о себе, то только сейчас — когда язык развязан волшебным порошочком. Ей даже спрашивать не надо, отчего-то профессор сам начинает болтать:        — Я не могу спать, Одри.        Он сказал это просто и буднично — констатировал факт. Одри очень хотелось сострить: вкинуть что-нибудь около «может, не стоило тогда лекции первыми парами ставить», но она сдержалась. Черта с два он же пойдет со своей проблемой к врачу — сам слишком умный, сам все знает! Да, с десяток секунд назад она была зла и помогать не собиралась. Но теперь дурацкая «любовь к ближнему» взяла верх: почему-то чувствовала себя должной помочь. Хотя бы разговором.        — Для этого люди снотворное пьют, а не… что это вообще?        — Кокаин. Сам предлагать не буду, но если попросишь — угощу горсткой бодрости. Небодяженный, имей в виду.        — Я не знаю, какие у тебя отношения со сном, и ты вряд ли расскажешь — вы, мужики, вообще проблемы в постели признаете неохотно. Но, может, все же вместо очередной дорожки покажешься сомнологу?        — Дорожки? Как вульгарно! Предпочитаю per os, — Малек рассмеялся. — Ох, какая же ты забавная, Сейнт!        — И ничего смешного, мне бы не хотелось лишиться уже второго научника. Здесь речь о здоровье.        — М-м, о здоровье? Во-от, значит, как? Хорошо, договорились. Я вместо очередной дорожки пойду к сомнологу. Сразу после того, как ты перестанешь дрочить своими очаровательными пальчиками свое не менее очаровательное горлышко, и по окончании очередного приступа обжорства побежишь не к унитазу, а на прием к психотерапевту-нутрициологу.