Интимки.

      Изображенный изувеченный труп — филигранная копия Одри; в лице так уж точно. А вкруг головы — поверх сепии и карандашных набросков — золотым маслом поблескивал нимб. Как такое вообще написать можно — загадка: нимб источал собственный слабый, едва уловимый свет, отчего лицо бликовало. Тончайшая работа со светотенью! И особенно заметна она на бесстыдно распростертой груди: мерцающая кожа, но матовые соски.              «Посмотрите на своего мужчину, а теперь — на меня. Снова на своего мужчину и снова на меня», — помните надоедливую рекламу old spice? Вот и Малек теперь выглядел, как по задумке, наверное, должен был выглядеть этой рекламы зритель: окидывал взглядом то картину, то саму Одри. Затем снова возвращался к картине — и так несколько раз. Последний — прежде чем заговорить — взгляд профессор бросил на Одри. Бросил с претензией. Кто знал, что одними глазами можно умудриться передать «ну и любишь ты ввязываться в истории с обнаженкой, Сейнт»?!              - Занятно-о. Молодой человек, объяснитесь? — почти пропел профессор.              Ну почему начинать нужно с самого скучного: расспрашивать о том, как паренек сюда попал, журить его, просить больше подобного не исполнять? В общем-то, и Малеку, и почившим (им-то уж точно!) до бедолаги, палящего на голые трупы, дела никакого. Если что и считать неуважением к мертвым — так их пребывание в учебном морге. Малек там бывал нечасто, но в последнее посещение имел «удовольствие» созерцать блюющую на несчастного жмурика первокурсницу. Э́то неуважение! А тут — ну посмотрел, ну нарисовал. Каждый дрочит, как он хочет. А вот что Малеку интересно — так это такого поведения причины. Н-да, хоть в последнее время он погряз в бумажной волоките и частных консультаций почти не брал — психиатром все еще оставался. Ради чего паренек вообще так запарился, разве цель «поглазеть на мертвецов» оправдывает трудозатраты? Как прошло его детство — часто сталкивался со смертью? Или, напротив, редко? Почему, в конце концов, на картине Сейнт, и почему вся ее фигура — вдоль и поперек — изрезана: до сухожилий препарирована правая рука, обнажены сосуды левой, выступает брюшнина, сняты верхние ткани с бедра (они, к слову, прикрывали место промеж ног). Неужели девчонка умудрилась расстроить внешне спокойно-меланхоличного юношу настóлько? Едва ли ему позволят эти вопросы задать напрямую, придется вызнавать все окольными путями. Это раздражало.              - И мисс Сейнт пускай не забудет сказать, почему эт у эт-того юноши еейная карточка.              Красноречивый взгляд теперь адресовался смотрителю морга:              - Не переживайте, с мисс Сейнт я поговорю обязательно.              - Профессор Синнер, верно? — внезапно голос подал Рафаил. — Одри тут ни при чем.              - Н-да. Всего лишь использовала свою студенческую ключ-карту, чтобы впустить в морг извращенца. А тот, в свою очередь, оказался пойман с утра пораньше — верно, провел в труповальне всю ночь, да? Так вот, оказался пойман, дописывающим обнаженный женский труп. С ее очаровательным личиком. Действительно, Сейнт тут совсем ни при чем. К слову, не отметить не могу — работа, что надо.              Малек пробежался глазами по картине еще раз. Сейнт и впрямь, уж извините за каламбур, вышла как живая: удалось даже запечатлеть ее взгляд: особенный, полумечтательный будто, немного стеснительный. Она частенько так сидела на парах: что называется, «думала о небесных кренделях».              - Спасибо, — процедил парень сквозь зубы, осторожно покосившись на смотрителя. Тот, кажется, не понимал совершенно: почему профессор вместо хорошей взбучки отсыпал извращенцу комплиментов?              - Вы ещ-ще хвалить этого подонка буите? Боже правый!              - Не переживайте, мистер Смит. Я во всем разберусь — будьте уверены, — профессор нарочито раздраженно вздохнул. Как мог, старался дать понять: охранник морга — здесь звено явно лишнее.              Синнера понимали без слов все (все, кроме ее самой — казалось Одри) — смотритель смиренно ретировался, оставив троицу наедине. Теперь Рафаил мог продолжить:              - Вы… Можете никому не говорить о картине?              - С чего бы это? Та-а-акие таланты-ы. Глупо ставить свечку под кувшин, а-а?              - Вы же, кажется, научный руководитель Одри? Наверняка знаете: она слетела со спортивной стипендии из-за одного… — парень протяжно вздохнул, — нехорошего человека. Я решил немного… помочь с получением стипендии — К-й фонд открыл тут одну — за успехи в искусстве, присуждается по результатам конкурса автопортретов, — поковырявшись в сумке, Рафаил выудил измятую брошюрку. Действительно, за некоторое количество баллов, приобретенных в деятельности, связанной с искусством, фонд готов был рассмотреть победителя конкурса как кандидатуру на получение стипендии.              - Автопортретов? — переспросил Малек, акцентируя приставку.              - Автопортретов. Поэтому, я прошу, не говорите никому! Портрет должен быть кисти Одри — условие стипендии.              - За-анятно! — Малек готов быть расхохотаться. — Смотри-и, Одри! Как тебе, оказывается, повезло с друзьями! Стараются, из кожи вон лезут — хотят со стипендией помочь, или, может, грант какой-то выбить. Похвально! Будем надеяться, их старания не напрасны, верно?              И зачем он так? Жирного намека в речах Синнера не увидит разве что слепой: издевается! А чего он ждал? Что Одри всех обзвонит, соберет в одном месте и во всеуслышание заявит: все хорошо, ребята! Больше меня не отчисляют! Почему? А потому, что теперь я ебусь с собственным профессором! Да-да, Касс, ты понял все правильно!              При воспоминании о Кассе глаза непроизвольно рухнули в пол. Блядство-блядство-блядство! И как теперь ей распутать этот змеиный клубок? Думала, будет решать проблемы по мере их поступления, но, оказалось, никакая «мера» проблемам несвойственна совершенно. Беда не приходит одна — где одна, там весь скоп.              - Хорошая дружба дорогого стоит, правда?! Да Вы и сами наверняка знаете, профессор. У Вас-то, должно быть, мно-ого друзей.              Верно говорят, с кем поведешься — от того и наберешься. Одри понабралась от Синнера, и теперь ему отвечала в его же манере: на растяг, с вызовом. Сам затеял эту игру: пусть сам и думает, почему время в ожидании собственной студентки он коротает не со старым другом, а с доской для настольных игр «3 в 1». И почему, вмазанный, разбивает партию в нарды с ней, а не с каким-нибудь профессором права. Или с кем там преподаватели обычно дружат?              Рафаил наблюдал за происходящим молча. Что-то о Синнере он слышал, и что-то это было не совсем уж и лестным. В редакцию газеты как-то даже забурилась ревущая заваленная им на зачете студентка. Просила что-то сделать, бушевала, рвала и метала. Но чай, сочувственное «бывают же такие индивидуумы!» и совет попросить пересдачу не у самого Синнера, а у комиссии, быстро ее успокоили. Впечатление же «Синнер — ебырь-террорист» осталось. Но, кажется, с Одри они более-менее спелись. По крайней мере, она не боится ему отвечать. Говорит практически на равных. Все, что оставалось бедному Рафаилу — наблюдать перепалку и надеяться, что Синнер придержит свой язык при себе — хотя бы ради своей поднадзорной.              Малек же смотрел на Одри и не понимал: не понимал, когда она успела стать такой? Хм, нет, неправильная постановка вопроса: «такой» — смелой, не боящейся дать отпор, готовой побороться за что-то ей дорогое, она была всегда. Только раньше показывать свои зубки отчего-то стеснялась. Теперь — он видел ее в полной красе — стеснения не было никакого. И он, наверное, виноват сам: как не пытайся разграничить учебу и секс, получится все равно скверно. Сложно стесняться кого-то «с 9:00 до 10:35 по понедельникам и средам» (или, как сегодня — во время замены), если этот «кто-то» не так давно разложил тебя на кровати и (и не по одному разу) знатно прошелся языком по месту, что Рафаил на картине так целомудренно прикрыл сепарированными тканями бедра. Конечно, Малек надеялся: накокаиненная Одри ничего не поняла, но ведь остается интуиция, внутренняя, так свойственная психиатрам, «чуйка». И будем откровенны, сложно стесняться кого-то «с 9:00 до 10:35 по понедельникам и средам», если недалече, как прошлый четверг, этот «кто-то» был готов на все, лишь бы ты не ушла, не оставила его в пустой кровати — нет, не одного. Вместе с дрянными мыслями.              И как он вообще до того докатился? Нюхает, чтобы проверять домашки, а, индуцированную веществами паранойю глушит промеж ног собственной студентки. Зато спортсменка — как и всегда хотел, трахает спортсменку. А толку? Гештальт закрыт, но едва ли ему лучше. Думал, переспит с чирлидершей пару раз, и прошлое перестанет казаться таким уж и никчемным: дескать, скромному парнишке в сутане спортсменки и не давали, зато дают харизматичному профессору судебной психиатрии. Но прошлое все еще казалось бессмысленной тратой времени и сил. Да что прошлое! — таким же казалось и настоящее. На что он разменивает свою жизнь? На жалкие попытки убежать от себя? И как, Малек, выходит? Как убегается-то? Может, спросишь у флакончика ванильных духов, которые ты заслал Сейнт вместе с ее рубашкой и теперь уже ее галстуком?              Баночки дешевых духов в подарок Малек стыдился особенно: и дело не в деньгах, и даже не в том, что ему пришлось обойти несколько парфюмерных магазинов и поприставать к бедняжкам-консультантам, тыча в нос грязным лабораторным халатом («не знаете, что это могло бы быть?»). Стыдно было признаться: ему вдруг необычайно захотелось, чтобы Одри пахла, как прежде.              Осознал он это в четверг: отправил Сейнт в душ, а сам заснул! Ненадолго, правда: едва только глаза прикрыл, как в голове тут же затарахтел видеопроигрыватель. В черепушку одна за другой полезли настойчивые мысли, назойливые образы. Опять снилась мать: только теперь не молодая, уже постаревшая, с всклокоченными волосами — такая, какой он ее не мог выносить. Но так же, как в детстве, она упрекнула его в невымытой шее, испачканной одежде и таких же грязных моральных принципах. Было что-то еще, но что — увидеть так и не успел — проснулся.              Проснулся почти сразу — дремы всего-то с десяток минут, но Сейнт уже не было. Оставила после себя немногое: мокрые следы на полу, пару волос на подушке, а под ней — рубашку, пропахшую душным ладаном, розовым мылом, дезодорантом и потом (еще бы! Попробуй под кокаином не вспотей!). Дурацкий ладан, смоченный только что минувшим кошмаром и попусками, душил, колол нос, кидал в монастырское прошлое. Хотелось блевать, хотя в целом духи-то приятные. Куда приятней приторно-ванильного иприта, все еще кутавшего его несчастный халат! Странно, но удушающий парфюм Сейнт успокаивал.              Обнаружил Малек это совершенно случайно, в тот самый день, когда гроза выбила окно кабинета, а мерзкий сон — землю из-под ног. Сил тащиться куда-либо не было: Малек прекрасно понимал, ни до Sacra Terra, ни до, уж тем более, собственной квартиры добраться он не в состоянии: посидеть бы в кабинете, скоротать время тут: над домашками ли, над статьей — над чем угодно! Но родной шестьсот шестьдесят шестой на этот раз гостеприимством похвастать не мог: вода отчаянно заливала бумаги, ветер хлестал по щекам, под ногами хрустела россыпь осколков, а дождь и аккомпанемирующий ему гром барабанили так, словно поставили целью взорвать его несчастную головешку. Ничего лучше, чем провести ночь в лаборатории, Малек придумать не смог. Хотя бы мышей и крысок своих развлечет: не все же им в клетках торчать? Стоило накинуть халат, взяться за скальпель, и яркие образы сна мало-помалу занялись тускнеть, почти полностью прячась за поволокой насущных проблем и головной болью. Ходульные ноты ванили бесили так сильно, что, казалось, злость на Сейнт занимала в черепной коробке все место, вытесняя тревогу. Этот дешевый парфюм, если можно так выразиться, «пах» его галстуком: свободой, настоящим моментом и беззаботностью.              Сложнее всего оказалось признаться себе самому: было в парфюме Сейнт что-то эдакое. Или дело не в парфюме? Так или иначе, куда приятней было бы, пахни эта рубашка сейчас настоящей Одри, а не тем, что он ей всучил. Последний факт признанию поддавался особенно тяжело: он, блять, взрослый мужик, а ведет себя, как котенок, впервые оставшийся дома один: зарывается в кучу пахнущего чем-то знакомым тряпья, и отчаянно не хочет наступления «дальше». Но не даром он психиатр! Хоть простых консультаций — «простых» в житейском плане, с распространенными проблемами, с обычными человеческими пороками и слабостями — он уже сто лет как не брал. Наверное, еще с самой студенческой практики. Как он сказал тогда новоиспеченной вдове? «Не можете поверить в смерть мужа? Не верьте. Верить не обязательно, но принять новую реальность, как данность, придется». Н-да, занятная дамочка была. И муж ее — занятный не менее, солдат армии, горячие точки, все дела. Но самым «занятным» был способ, которым той дамочке сообщили о гибели супруга. ( « — Алло? Это вдова капрала Беннета? — Жена. — Ну, у меня для Вас новости, мадам. Примите мои соболезнования».)                     Заботливо прислоненное к стенке полотно вдруг мощным хлопком съехало вниз, выбивая Малека из размышлений. Настроение ни к черту: он ведь уже загорелся идеей выяснить, почему на картине этого паренька именно Сейнт, и почему вся изрезана. Столько болячек, проблем, потаенных желаний могло скрываться за портретом! Могло. Но разгадка оказалась до неприличия проста и скучна: даже расспрашивать ни к чему. Карточка? Наверняка сердобольная Сейнт дала — попрактиковаться в анатомии. Паренек же увидел брошюрку со стипендией и решил отблагодарить — помочь девчонке. Но время поджимало: придумывать чересчур уж сложную композицию, набрасывать эскизы некогда. Но не даром же говорят, все гениальное — просто? Вот и всунул в полотно учебные зарисовки.              - Как картина-то называется? — вопрос на выдохе едва долетел до Рафаила. Малек присел на корточки — хотел поднять холст. Но все не поднимал — задержался взглядом.              - Автопортрет, — невозмутимо произнес Рафаил.              - Все гениальное — просто.              Рафаил пожал плечами:              - Иногда докручивать — ни к чему. Думал о чем-то вроде «препарации святости», но слишком уж пафосно. Не находите?              Малек наконец-то поднялся и теперь щурился на картину с расстояния вытянутых рук. Рафаил составил профессору компанию: критически оглядывал холстину, плечом к плечу с Синнером. Слишком близко для незнакомцев.              - Уж не знаю, кто в жюри конкурса, но, как коллекционер, «препарацию святости» я бы купил куда охотнее, чем «автопортрет». Оставьте первый вариант: это у Вáс обостренное чувство прекрасного, даже в названии. Большинство людей подобным вкусом не отличаются: люди любят пафос. — Малек всучил картину автору и тут же протянул руку. — Профессор Синнер. Ну да Вы, судя по всему, со мной и без того знакомы.              Перехватив холст за деревко так, что теперь мог удержать его и одной рукой, Рафаил ответил на рукопожатие:              - Приятно познакомиться с Вами лично, профессор Синнер. Рафаил, факультет искусств.              - Во-от как, и имя у Вас занятное: Матушка тоже ценила живопись?              - Отец. Он своего рода творец.              - Разумеется, отец. Вот что, Рафаил, кончайте этот балаган. Факультет искусств, говорите? Студенческий с собой есть? Дайте сфотографировать — оформлю Вам пропуск в морг. Хватит у Одри карточку таскать. То-то я смотрю, ей система количество часов в анатомичке бешеное насчитала. Я уж думал, она учиться решила.              Одри, до того молча наблюдавшая за всем происходящим, прикусила губу и вжалась в стену особенно тихо. А она ведь правда начала учиться… Насиживала часы в библиотеке, разбиралась со статьями. Неужели, ее старания совсем уж незаметны? Конечно, куда уж профессору до ее жалких потуг в науку, будто ему заняться нечем больше! Будто, вчера Рут не растрепала ей об очередном свидании.              - Она и учится — честно! Я карточку втихушку стянул сначала, а она почти сразу заметила, подумала, правда, что потеряла. Пришлось копию снять, — немного приукрасить действительность — не значит соврать, верно? Вот и Рафаил ловко действительность приукрасил: разумеется, ничего он не воровал.              Это прекрасно понимал и Малек, но одергивать паренька не стал: мальчишка ведь просто прелесть. Во-он как подружку выгораживает. Одри действительно с друзьями повезло. Хотя, повезло ли? Раз за нее готовы вступаться (а ведь Малек мог бы инициировать разбирательство, потребовать у факультета искусств отчисления Рафаила. Рычаги-то были: стоило только захотеть, перень тут же вылетел бы пробкой от шампанского. Но все равно не испугался, вступился за подружку), значит, Сейнт и правда человек хороший. За него вот, за Малека, случись что из ряда вон, просить не стал бы никто. Да, у него были полчища должников, хорошие связи куда не сунься и много денег. Но чтобы так: по собственной инициативе, даже без ведома самого благоприобретателя… Н-да, Сейнт и впрямь та еще вещица!              Еще несколько минут назад паршивое, настроение вдруг переменилось, до неприличия резко. По лицу Малека даже поползла Джокондовская ухмылка: хах, ха-ха! Кажется, теперь он понял, почему тогда, на препарации рилера, Сейнт «забыла» халат.              Тусклый коридор залился вспышкой.              - Готово. Через Одри тогда передам, как закончу с оформлением — нужно будет еще ко мне в кабинет забежать, расписаться. Впрочем, приходите где-нибудь… скажем, через недельку — постараюсь успеть. Шестьсот шестьдесят шестой.              Молчавшая до того и сгоравшая со стыда, теперь Одри вдруг решила вклиниться в разговор:              - Там уже закончили с заменой стекол?              Джокондовская улыбка медленно переросла в нечто, коль уж начали говорить за искусство, напоминавшее выражение лиц ангелят — все тех же, возрожденческих. Все чудесатее и чудесатее! Выходит, Одри приходила к нему, но, вместо встречи с профессором, поцеловалась с дверной ручкой. Хотя нет, даже не ручкой! Коль уж скоро она знает: окна менять нáчали — не просто видела их выбитыми или слышала сквозняк через дверь. Наверняка застала и сами работы. Во-от значит как, Сейнт! И что же ты хотела обсудить? Домашку?              - Закончили. Если захочешь навестить своего научного руководителя — можешь не стесняться. Тебя я рад видеть всегда.              Неожиданное откровение прервал университетский звонок, надрывно оглашавший середину пары.              - Приятное знакомство, Рафаил. И при весьма интересных обстоятельствах. Расскажете потом, чем ваша затея кончилась. Скоро-то конкурс этот? Впрочем, будет еще время, наговоримся. Мне хотя бы половину лекции провести. Не все ж одной Одри по мне скучать, другие, наверняка, тоже соскучились.              - Взаимно. И… спасибо. Большое спасибо.              Малек кивнул, и исчез в аудитории, настойчиво придерживая дверь, тем самым намекая: лучше бы Одри последовать за ним. Все, что она успела: приложить кулак с оттопыренными пальцами к уху — созвонимся, мол, и прошептать «спасибо».                     И к чему только Синнер ее утянул? Понимал же прекрасно: из лекции усвоит она огромное и жирное «ничего» — голова под завязку забита свалившимися новостями:              Нет, она определенно не заслуживает такого друга, как Рафаил! Он и без того многое для нее сделал, помогал разрулить ситуацию с интимками, как мог, очерк в газете написал. А теперь вот вписался и в помощь с восстановлением стипендии. Вписался, ни слова при том не сказав: не хотел обнадеживать раньше времени? Мало того, как все всплыло, ни секунды не думал — оговорил себя в краже, лишь бы ей не досталось. Вряд ли, конечно, Синнер поверил, что карточку Одри случайно потеряла, а потом точно так же случайно нашла, ничего при том не заподозрив. Но это Одри, проведя с ним достаточно времени, могла сказать: в общем-то на поведение студентов, да и вообще на все, происходящее в унике, профессор клал большой и толстый хуй. А напускная строгость — не больше, чем способ развлечься. Ну и поддержать дисциплину: все-таки начитывать что-то в беснующуюся толпу не особенно приятно. Рафаил же о столь глубоких аспектах психологии Синнера знать не мог. Не будь профессор неэтичным ублюдком без устоявшихся норм морали, едва ли подобное прокатило. Даже у самого ленивого преподавателя взыграла бы гордость, и он потащил бы ситуацию дальше, довел до декана, или, бери выше — ректора. И все равно паренек ни секунды не думал, прикрывая Одри собственной репутацией.              А что она? Как она его за это отблагодарила? Выходит, она безжалостный манипулятор? А как иначе: наговорила (точней: наревела) кучу слов: де такая она бедная и несчастная, в сеть утекла обнаженка, из команды поддержки выгнали, учебная часть грозит отчислением. Наныть — наныла, а, разобравшись со всем (весьма экстравагантным способом, впрочем), о том, что больше она не несчастная и не бедная, сообщить забыла. Хороша подруга! Как плакаться в жилетку, так первая, а как доверить постыдный, но способный успокоить друзей секрет — только пятки сверкают.              И дело не только в Рафаиле: она со всеми ведь так. О «сделке» с профессором, решившей большинство ее проблем, не знала ни Фел, ни Давид, ни Касс. С последним вышло омерзительней всего: парень за ней ухаживает, полностью в ее вкусе — ну слабость у нее на спортсменов! — добрый и, в отличие от некоторых (не будем называть имен и показывать пальцами), с адекватными представлении о «плохо» и «хорошо». По Крайней мере, не догадался устраивать тотализатор на бомжей. Молодой человек мечты, не иначе. А она его все морозит, раздвигая при том ноги перед собственным преподом. Уж хотя бы Кассу-то сказать могла? Поймет же, Одри уверена. Но она трусиха — не решилась. Как всегда.              Почему не решалась? Подумаешь! Разве Кассу она что обещала? А с профессором трахаться подрядилась потому, что тот взамен подписал бумажки на стипендию. Решала проблемы, как могла: хочешь жить — умей вертеться. А, может, ей потому́ рассказать стыдно, что понравилось, а-а? Закусив внутреннюю сторону щеки — так неприятна была ей эта мысль — Одри пробежалась взглядом по вещающему с кафедры профессору.              У него необычное лицо: скулы, острые черты. На контрасте — заспанные глаза. Совершенно разные, между прочим: теперь, когда он щерился на проникающее сквозь занавеси солнце, они — серые, блеклые и обрамленные седыми ресницами (осели меловые пылинки) — совершенно отличались от тех, что не так давно разгуливали по ее телу: ярких, иссиня-черных, с подрагивающими от постоянных попыток сконцентрировать размазанный взгляд веками. Хоть красавчиком его и не назвать — далеко не лицо с обложки — он красивый. Обычно, говоря про таких, как профессор Синнер, к слову «красивый» добавляют «неконвенционально». Красивые конвенционально — похожи на голивудских актеров, сравнимы с какими бы то ни было стандартами. Малека же сравнить было нельзя: ни на кого он не походил. Что удивительно, даже на себя самого: он казался разными людьми, стоило измениться хоть одной детали. Направлению света, например. Вот замигает в аудитории лампа — несколько потуг остаться в живых, но тщетно — потухнет, и перед Одри уже совершенно иной профиль: линия губ очерчена четче: так, что те теперь кажутся куда более пухлыми. Но Одри же их целовала — она знает, какие они на самом деле. Так ведь? Или накокаиненное восприятие искажает и такие вещи? А еще скулы грубее прежних. Да и в целом Синнер выглядит теперь лет на семь моложе, и из внешности пропадает ориентальный звоночек, теряется в тенях ямка на подбородке.       Одри пялится уже беззастенчиво: слишком увлечена мыслями, чтобы заботиться о подобных мелочах. Ей теперь думалось, что и с характером Малека происходило что-то аналогичное: каждая ситуация раскрывала профессора по-новому, и новые оттенки личности херили шатко-валко, но устоявшийся психологический портрет, который она выстраивала с таким трудом! Выкинет Малек что-то, и Одри оставалась снова в мешанине из разрозненных паззлов — здравствуй, очередная пересборка! Вот как теперь: она совершенно не понимала, во что ввязалась: что произошло между ними в четверг, как он теперь к ней относится?              Одри закинула ногу на ногу — попытка справиться с вдруг возникшим свербящим чувством внизу живота. Тунная, впрочем. Может, ей, и впрямь, нравилось: память вспышкой прожгло ощущение горячего дыхания на внутренней стороне бедер, нежных прикосновений губами — на них даже после изрядного количества поцелуев все еще оставалась гигиеничка. А его внимание? Целиком и полностью на ней, даже разрывающийся мобильник — она и теперь не знала, чей именно — не сумел его отвлечь. Одри стала героиней когда-то любимой ею детской сказки (папочка, а зачем тебе такие большие зрачки? Чтобы лучше тебя видеть, крошка), и ощущение это отозвалось очередным теплым всплеском где-то промеж ног. Черт, как же она влипла! Да что же с ней такое? Никак не идет из головы этот чертов Синнер!              «Это он тебя хочет, не наоборот!» — за этой мантрой Одри чуть было не пропустила очередную профессорскую выходку.              Малеку предстояло впихнуть пару в академический час (в его умении впихивать Одри не сомневалась), он спешил, пропускал «лирические отступления», которые так любил, в попыхах метался между слайдами. Но уделить время посмертным снимкам из дела некой Джейн Доу успел — водил указкой по увечьям на полуголом (в одном нижнем белье) трупе и элементам окружающей обстановки, комментировал каждую деталь, по которой можно сделать вывод: это не психическое заболевание, а посмертная инсценировка. Все записывали особенно отчаянно. Чутье подсказывало: непройденное отправится в качестве домашки, с которой каким-то чудом предстоит справиться. Сконцентрированная на учебе аудитория даже не сразу отреагировала на вдумчивое размышление Синнера:              - Впрочем, убийцу можно понять. Признаться, за подобный выбор нижнего белья я бы тоже убил. Такая красивая девушка, а изуродовала себя безвкусным кружевом и совершенно неподходящем к ее подтону кожи оттенком. Страшно осознавать: мы живем в мире, где и симпатичные девчонки не могут усвоить простое правило со школьных уроков ИЗО: оливковому подтону холодное не идет. Кто создаст на change.org петицию о смертной казни за неумело подобранное неглиже — зачту домашку.              Студенты, осознавшие, наконец, «элемент юмора», разразились гоготом. С ними за одно, казалось, засмеялся звонок:              - Можете быть свободны. Домашку вышлю старостам.              Вот как? Даже не задержит?              Одри вздохнула, поднялась с места и осторожно стала пробираться к кафедре. Она себе не признается, конечно, но суетливо мнется у кафедры она вовсе не потому, что боится сдавать свою «индивидуальную» домашку. Боялась она разговора с Малеком: он так спокойно отреагировал на произошедшее в коридоре — Одри и думать забыла, что произошло нечто из ряда вон! И только сейчас поняла: наверняка ей сейчас за это о-ой как прилетит! Прилеты ей не впервой, справится; а вот доверие Малека терять не хотелось. Блядство! Да какое доверие: он прямо в лекцию лифчико-панталонную вставку ввернул! Заткнул ее за пояс: дескать, смотри, Одри! Провел лекцию по подбору нижнего белья, как и обещал!              «Он над тобой издевается», — твердил мозг, но что толку? Сердце уже расплавилось: так ему приятно! Целый перформанс: слайды, размеренная речь, обращение к аудитории. И все исключительно для единственного зрителя — для нее одной!              - Что-то хотела, Сейнт? — нарочито медленно укладывает материалы лекции в портфель. Укладывает и улыбается: нравится ему над ней трунить, не иначе! И, что страшнее всего, кажется, это начинает нравится и ей.              - Домашку сдать, — Одри протянула аккуратно исписанные листки Синнеру. — И… извиниться. Я… Я не хотела Рафаила подставлять, он знать не знает, какие у нас порядки: можно ли посторонним в морг, нельзя ли. Сказала ему: приложишь карточку, войдешь. Дура я.              Малек отмахнулся: не от Одри, от ее слов. Неосторожная фраза Сейнт в свою собственную сторону его разозлила: дура, это правда. На месте, где другие бы с пеной у рта выгораживали себя, или, на крайний случай, загоняли телегу о необходимости свободного доступа к знаниям для всех, она виновато вешает голову и просит прощения. Но ответить что-то он не успел: милая беседа оказалась прервана аккуратным — чисто формальным — стуком. В аудиторию вошла Рут.              - А… Рут? Проходи-проходи. Рановато ты как-то.              Рут взглянула на часы и пожала плечами:              - Не знаю. Может, часы спешат?              Одри покосилась на обрамляющий тонкое запястье подружки детства циферблат: не спешили. В самый раз — время точное.              Но спешила сама Рут — спешила сменить тему, врезалась в Одри объятием:              - Рада тебя видеть! Постигаешь азы учебной психиатрии?              - Судебной, — Одри обводила глазами то Малека, то Рут попеременно, силясь понять происходящее. Как ей реагировать то? Что показать? Насколько прилично завести разговор, де, ха-ха: домашки вот сдаю? Если Рут здесь за урегулированием последних тонкостей с переводом — это одно. И, знай она о Рут со слов только Малека, ей бы стоило подумать именно так. Но Рут-то ей рассказывала: Малек периодически таскает ее на свиданки. Правда, что свидания эти частые настóлько — Одри понятия не имела. А Синнер? Ему самому-то как? Что он хочет от Рут? Затащить в постель? Или, как думала сама Рут, чего большего? Как вести себя ей, Одри? Вдруг ненароком покажет лишнего? — а заносит ее, признаться, частенько. Рут правильная, если узнает, что, водя ее по ресторанам, Синнер продолжает трахаться с Одри — к черту пошлет обоих. Синнера — за аморальность (интересно, как она этого до сих пор в нем не увидела? Неужели, Ру́т профессор чести посмотреть на бои без правил (и определенного места жительства) не удостоил?), а Одри — за подлость. Это ведь, и впрямь, подло: трахаться с тем, про кого твоя подруга (пусть «подруга» и в далеком-далеком, почти забытом прошлом) прожужжала все уши? Что между этими двумя? Рут если не влюблена — заинтересована точно. А Малек? Его как разгадать? Одри уверена: если бы Рут для него не значила ничего, едва ли он приглашал ее на свидания. Так, трахал бы в дешевом отеле, и все. Хотя нет, этот мог себе позволить трахать и в дорогом. Со всеми развлечениями: алкоголь, азартные игры, кокаин.              «И как только я умудрилась в подобную ситуацию встрять!» — орала благим матом Одри. Но только про себя. На деле же ничего, кроме чересчур уж закушенной щеки, позволить себе она не решилась. Разве что мельком — всего на пару мгновений — взглянуть на Малека. В поисках немой поддержки ли? Или крошечного экивока хотя бы!              Намеком Синнер ограничился весьма пространным:              - Наконец от Одри домашек дождался! — перед носом Рут замаячили листки.              Оправдывается? Или констатирует факт?              Но Рут осталась равнодушной: она из тех, кто судит людей по себе. Ей и в голову не пришло бы, периодически обедая с Синнером, увлечься кем-то другим. Следовательно, как ей казалось, и Малек иметь виды на кого другого не может. А уж на собственную студентку тем более! Это же почти как инцест!              - Вы.., — Рут оборвала себя на полуслове, а веснушки начали отливать румянцем. — Ты, то есть… Ты говорил, что регистрации порой долгими оказываются. Я переживала: вдруг опоздаем — решила, раз студенческий теперь у меня есть, посмотреть, на парах ты еще или, может, разминулись случайно.              - Регистрации? — случайно же вырвалось! Блять. Ну вот! Вот ее и занесло! Десять из десяти, Одри Сейнт! Более неподходящего сочетания момента и фразы и не придумать!              Какая еще регистрация-то? Брака? От абсурдности первой пришедшей в голову мысли щеки залила горячая волна стыда. Ну вот еще! Но в голове — эхом от их встречи в баре — все еще звенел высокий голосок Рут, рассуждающий о недопустимости секса до свадьбы.              Вообще, в той среде, где все детство вращалась Одри, поспешные браки не были чем-то из ряда вон. За неделю успевала состояться и помолвка, и благословение на брак, и само венчание. Теперь щеки пылали не только стыдом — правую засаднило воспоминанием. Так отчетливо и живо: молодая соцработница влепила ей приличную пощечину, когда Одри, не разбирая приличий, искренне удивилась: «Как же это, мисс Н., называть Вас следует «мисс», а по ночам к Вам в комнату захаживает мистер Х.?!» Может, бить детей и не педагогично, но Одри бедную «мисс Н.» понимала: будь возможность, она и сама бы той малолетней Одри еще-не-Сейнт (или уже? Она не совсем помнила, когда именно ей предоставили новые документы) отсчитала неплохого такого леща. Нечего лезть в чужой монастырь со своим уставом. Или, в ее случае: пытаться протащить устав прочь за монастырские врата.              Окружающий мир, как оказалось, значительно отличался от того, каким описывал его отец. Он не был хуже, но и лучше не был тоже — он был другим. Маленькая Одри ждала греховных соблазнов за каждом углом, но их все не находилось. Так хорошо прятались? Она прекрасно помнила, как высекли девчонку из «шипплейс» — заметили: та целовалась с пареньком из соседней деревни. Теперь же Одри знала точно: никто ее не высечет. Да и добрые тетеньки с аккуратно выведенным словом «психолог» на бейдже, периодически интересовались, нравится ли ей какой-нибудь мальчик. А Одри нечего было им рассказать: она всегда думала, что за пределами «шипплейс» роятся искушения, но… Никто не спешил ее искушать. И тогда Одри поняла: даже за их, «бесов» то есть, внимание, приходится соперничать. Приходится соперничать за внимание таких опасных по словам отца грешников. И за внимание Синнера соперничать тоже придется — ничего не достается просто так. Хоть иногда и так хочется!              Портфель Малека захлопнулся особенно глухо — щелчок прогремел по всей аудитории, Одри поежилась, но, наконец, подняла глаза.              - Предложил Рут слетать на несколько дней в Вегас. Так, отдохнуть, — последнее слово нарочито вышло из стройного лада предложения. «Отдохнуть». Специально же, на семитский манер надавил на у — выделил слово! Чтоб и малейших сомнений не оставлять: нет, это не научная конференция, и не исследования на более точной, какую отыскать можно только в Неваде (а вдруг?), аппаратуре.                            «Ну и что тебя удивляет, Одри? Ситуация ясная до неприличия: Рут — его типаж, он сам говорил. Интересная и симпатичная; она до сих пор называет его «на Вы», да и к тому же в этом платье с завышенной талией похожа на викторианскую красавицу — леди из романа, самая настоящая. А еще Рут высокоморальная: вполне можно понять, почему на свиданки зовет он именно Рут, ее же приглашает и на отдых. Но при том спать с Одри не прекращает. Как там сама Рут говорила? «Кого-то трахают, а кого-то — любят». Н-да.» — увещевала себя Одри.              Стыд, и все еще саднящая в правой щеке неловкость вдруг перегорели — как вольфрамовая ниточка в лампе. Тьфок! И комнатка ее души упала в темноту: так быстро переменился стыд злостью. О, как она злилась! Злилась, разумеется, на себя саму: и с чего она, дура такая, подобным образом реагирует? Чего пристала к Синнеру банным листом, боится шагу без него ступить? Напротив, ей же лучше: грант уже подписал, а, глядишь, и впрямь втрескается в Рут — так освободит Одри от ее части сделки. И будет она свободней журавля! Ей бы радоваться! Но радости отыскать в себе никак не получалось: лишь неловкость, смятение, страх. И еще — совсем-совсем немного чего-то странно-пузыристого, где-то на дне души.              «Дура, какая же ты, Одри, ду-ура!», — почти сжимая зубы протараторила она про себя. Но вслух сказала другое: вежливое. И на том спасибо: хоть тут сумела удержать себя в руках!              - То есть, в понедельник у нас опять замена? Готовить конспекты к Бейзерману?              Никакие конспекты готовить она не будет — это Малек понимал прекрасно. По философии Одри такая же «отличница», как и по остальным предметам. Ему бы не замотаться — забежать к Бейзерману на днях и попросить за Сейнт. Старик сдастся — только домашкой перед носом помаши. Вот этой, которую до сих пор держал в руках Малек — забыл (или и не собирался?) упрятать в портфель. Интересно, что же Сейнт там настрочила?              - М-м, да-а, замена. Но конспекты можешь не готовить, и потоку, пожалуйста, не говори — сюрпри-из. Пусть присылают домашки. А что, боишься соскучиться? — такой вопрос должен задаваться украдкой, мурлыкающим голосом и с полуулыбкой на губах. Но не сейчас. Этот — сугубо проформа. Так, отмахнуться, словно от мельтешащей перед глазами мухи. И Одри вздрогнула: нет, такое не наиграть — Малеку и впрямь плевать!              - С корабля на бал? Впрочем, неважно. Хорошо вам, в таком случае, отдохнуть?! И, Рут, с тебя — кружочки! Я рассчитываю увидеть все! И Эйфелеву башню в частности! — воздушные поцелуи догоняют Рут, когда дверь с клекотом впивается в косяк.                     

***

                    Полет до Вегаса выдался муторным. Рут все что-то рассказывала: о своем детстве, о том, как любила есть мороженое по воскресеньям, о том, что когда-то слышала или читала. Почти все прошло мимо ушей — ничего выдающегося? Нет, в ее словах легко можно было найти и что-то интересное. Вот только искать не хотелось. Хотелось спать.              К концу перелета Малеку даже почти удалось задремать той особенной самолетной дремой, когда вроде и спишь, но частью сознания все равно цепляешься за дорогу и скорый приезд. Но сладкое и такое близкое наваждение тут же разбилось об острый голос динамиков: «уважаемые пассажиры…».              - Сколько-сколько сейчас времени? — словам, так резко выдернувшим его из небытия, Малек не поверил: переспросил Рут, не послышалось ли.              - Три. Точнее, четыре минуты четвертого, — ответила, как ни в чем не бывало, обшаривая карманы и седушку, не забыла ли что.              - Разве у нас не в половину четвертого был вылет? — Малек потянулся к карманным часам. Цифра на них — уже пять минут пятого — согнала остатки потустороннего, объяснила происходящее. Объяснила происходящее и Рут:              - Часовые пояса, — она пожала плечами. — Я рассказывала про воскресное мороженое, да? Так вот, одна моя подруга, — Рут говорит, а веснушки постепенно тонут в пунце. Н-да, с такой в разведку не пойдешь, та еще конспираторша! Сразу ясно, о какóй подруге она говорит, какáя подруга попросила держать рот на замке. — как только на природоведении рассказали про собственное вращение земли, она сразу придумала хитроумный план по получению воскресного мороженого дважды в день.              - Только одни билеты для этого хитроумного плана ей бы обошлись в сотню пломбиров и примерно такое же количество эскимо.              - А в карамельном эквиваленте? Мы карамельное больше всего любили.              - Это несколько осложняет ситуацию. Может, чуть меньше сотни?              Пожалуй, диалог о мороженом оказался чуть ли не самым приятным за весь Вегас. Город встречал палящими красками. Даже в ноябре Невада радовала теплом, легким ветром и тихоокеанским духом — атмосфера, располагала к диалогам «ни о чем» как нельзя больше. Казалось, бери да болтай, но не выходило. Диалоги обрывались на нескольких фразах — тоска.              Ну да они сюда не разговаривать приехали — и Малек готов был вспомнить старый добрый молитвослов, благодаря небеса, что ему есть, чем заняться в Вегасе — помимо прекрасной спутницы и бесчисленных развлечений. Дела были — предстояло переговорить кое с кем — тот еще вызов! Город казино, стрипушников и гостиниц тем и хорош — никогда не знаешь, на насколько отягощенного моралью человека нарвешься. В конце концов, большинство игорных домов здесь построены на деньги мормонов — забавно, а?              - Какие планы? — растерянно поинтересовалась Рут. Скорее из вежливости: ей не то чтобы хотелось знать, в конце концов, какими бы ни были: все равно для нее окажутся в новинку. Пауза у отеля сильно затянулась, вот она и спросила — тишина, прерываемая шебуршанием туристической листовки в ее руках, уже начинала действовать на нервы.              - М-м, есть кое-что занятное. Играла в баккару? — Ну что за буффонада? Прекрасно понимает же, не играла — с чего бы? Она-то и вино крепче причастного не пробовала. Хотя, кажется, даже и причастное в их секте безалкогольное. Прекрасно понимает: не играла, но все равно спрашивает. Так же, как и она о планах — из вежливости.              - Когда-то у меня были такие духи, и сейчас, наверное, есть. Раскрывались бинтами и йодом — я их почти не носила. Мерзко пахнут.              Ну, вот и доказательство. А Рут все-таки золотая девочка. Странно, что со всей присущей им, скажем так, «обостренной спиритуальностью», ее родители умудрились воспитать Рут золотой девчонкой, холили и лелеяли, как принца Гуатаму. Как только денег на это находили — и образование оплатили, и дорогие побрякушки.              - Ого, тут написано, — Рут потрясла уже порядком измятой брошюркой, — здесь вручают Оскар. Мне почему-то казалось, это в Лос-Анджелесе… Видно, в кино я еще больший профан, чем думала.              - О, милая Рут, действительно, вручают. Я даже был однажды, лет этак пять назад. Прелестное мероприятие, скажу тебе. Но явно не в твоем вкусе. Хотя, кто знает, правда?              Непонимающая растянутой улыбки профессора Рут наконец догадалась ознакомиться с брошюркой подробнее — до этого она лишь пробежалась глазами по жирному шрифту и заголовкам. За подчеркнуто-черным «церемония вручения Оскара» следовало несколько строк канцеляризмов. Слова «за выдающийся вклад в процесс создания порнофильмов» в строчках этих как-то терялись.                            Какая она забавная! Такое не отыграть — она и впрямь как свечница, краснеет от слова «секс». Но в отличие от свечницы, далеко ведь не наивная, и прекрасно понимает что к чему. Чего стоит одна ее игра в вежливость? Нарочито же задает вопросы так, чтобы сложить впечатление неплохого диалога, но по факту не говорить ничего, чего сказать бы не хотела. Высшее мастерство ведения светских бесед. А то, как она избегает ему «выкать»? Но и «тыкать» не решается — подбирает речь так, чтобы вовсе не использовать второе лицо. А ее согласие поехать сюда, в Вегас? Малеку доставило огромное удовольствие притворно щурить глаза, как бы между прочим бросая, какое же все-таки популярное направление этот Вегас! Такое популярное, что, к сожалению, для брони свободен только один номер — двухместный, но ведь она же не против? А Рут начала что-то рассказывать про грамотный маркетинг, не удивительно, мол, что даже в ноябре не найти свободных мест. Но все все понимали: Рут не из тех, кто согласится поебаться, да еще и сама на ушко нежно прошепчет где, как и в каких позах хочет это сделать. Но из тех, кто отлично понимает эзопов язык. Ей аккуратно намекнули: взрослому мужчине ходить по ресторанам уже порядком надоело. А она согласилась: такое положение вещей никуда не годится.              Бросили вещи, Рут налила на себя солнцезащитного крема — даже для Невады двадцатка градусов поздней осенью — многовато. Идти в казино в одиночестве Рут отказалась: «ну что я буду там делать? И совсем не в аморальности азартных игр дело — мне просто не нравится быть в шумных местах без компании, вот и все». Почему в одиночестве?              Провести в Вегасе Малек планировал порядка недели: договорился о заменах — с Бейзерманом на понедельник и с Донован на среду (ох, и чего ему это стоило!), выбил у Микаэля командировку — чтоб уж точно никто не доебался до отсутствия на рабочем месте. А еще попросил любовный интерес Одри присмотреть за мышками и крысками — даже ключ от лаборатории выдал. Про «очень серъезный эксперимент» и «важность отсутствия дополнительных стимулов» ему рассказал, надавал прорву рекомендаций — в общем, нанес откровенной чепухи, только воды налил. Кассу предстояло сделать ровно то, что парень и предполагал — вечерочком забежать в лабу и насыпать грызунам корма, поилку поменять.              - Да понял, понял я Вас, профессор. Двигать клетки, самцов к самкам подсаживать, свою еду приносить я и не собирался. Да и никто в здравом уме без отдельной просьбы такого делать не будет. Еще немного, и я подумаю, что Вам просто не хочется меня отпускать, — отшутился тогда Кассиэль.              - Не то что прям-таки не хочется отпускать… Скорей, хочется познакомиться поближе. Жаль, что кабинет я не запер, — а профессор вернул ему шутку.              В общем да, провести в Вегасе Малек планировал неделю, и хорошо к тому подготовился — главное было вернуться до воскресенья. Дел тут было всего ничего — встретиться со старым знакомым. В любой из семи дней можно было это сделать, но захотелось сегодня. В конце концов, «лягушку надо есть на завтрак» — так вроде? Хотя, Адам бы не согласился. Он любил подавать их вечером, под скудным освещением, и солил исключительно при посетителях, называя происходящее «балетом «лягушачье озеро»». Все-таки исключительный, даже не повар, нет — художник!                            

             И теперь он и Рут волочились по самым злачным улочкам агломерации. Только вот, «злачными» улочки в понимании Малека становились только в том случае, если снискивали популярность исключительно у коренных горожан — никаких туристов. Вегас — конечно, прекрасный город. Но ужесточение законодательства и ряд других правовых нюансов привели к тому, что он, подобно некоторым пациентам Малека, расщепился надвое — старый добрый Вегас с классическим «золотым самородком» (или наггетсом, тут уж как кому нравится), Бондовскими видами и прочими прелестями, и новый — слегка за окраиной города, Вегас-Стрип. Теперь уже и Стрип становился магнитом для туристов, но окраины всегда остаются окраинами, они могут поменять местоположение, но не суть.              - Славное место этот «Рай», а-а? А название-то какое… Даром что пригород, куда лучше пошлого «Лас-Вегас», как по мне. — Рай раньше был обособленным городком на несколько тысяч человек, но Вегас все рос и рос, и, в конце концов разросся так, что теперь огромные небоскребы и пошлые казино стояли и в Раю.              Восторга Малека Рут очевидно не разделяла. От потрескавшегося асфальта веяло жутью, в голове проносились новостные заголовки — вечно в этом «Раю» происходило что-то из ряда вон. А тем паче его окраины — и почему из всего города Малеку пришло в голову рыскать именно здесь?              Разномастные выцветшие и поблекшие заборы, некоторые — напротив, выкрашенные только что и завитые проволокой от нежеланных посетителей с черного хода. Заброшенный парк по правую сторону с его густо растущими деревьями и одичавшими кустами. Мрачное, нелюдное место — уж точно не «золотой наггетс», и не «сахара». Но «нелюдное» не значит бедлюдное уж совсем — то там, то сям сновал «антиобщественный элемент»: проститутки, менялы, мелкие наркоши и прочая шушера. Такой сброд в приличные места не пускали, а если б и пустили — делать им там совершенно нечего. Денег на казино нет, бадяженные наркотики никто там не купит, как не снимет и потасканную блядь. «Кошки — к кошечкам, собачки — к собачкам».              Ветер с шумом прокатил по тротуару жестяную банку. Испугавшаяся резкого шума Рут вжалась в Малека: холодными и худыми пальчиками уцепилась за локоть, на полшага вставая чуть за. А ведь она наверняка не раз и не два в подобных местах бывала, неся «благую весть» тем, кто «больше всего в ней нуждается». А все равно боится — это о многом говорит. Как бы не старался в свое время папаша Одри вбить в голову золотой девчонке Рут любовь (любовь, а не снисхождение) к ближнему, ничего у него не вышло. Хуево, стало быть, старался. Дети у него получались явно лучше насаждения морали среди деструктивного культа. Хотя убеждать он умел…              - Несмотря на то, что нервничаешь ты очаровательно — не думаю, что у тебя есть к этому повод. Уже почти пришли, немного осталась — до конца улицы и направо.              - А куда мы идем?              - В одно премилое заведение. Может, тебе даже понравится: там достаточно аутентично. По крайней мере, для тебя — новый опыт уж точно.              - Только для меня? А...              Несмотря на то, что стеснительность Рут Малека развлекала, издеваться над ней дальше он не стал, того и гляди, разорвется, решая, «ты» он для нее или все-таки «Вы».              - А я здесь не в первый раз. «Здесь» — не только про Вегас, на этой милой улочке тоже частенько бывал.              - Бурная молодость?              - Можно, сказать и так. Хотя я скорей назвал бы ее преданной делу. Заходи, — механическим жестом профессор отворил перед Рут дверь — наконец-то дошли.              Девушка кивнула и, пропищав нечто навроде «спасибо», прошмыгнула внутрь. Прошмыгнула, и только потом задумалась: а, собственно, куда? Не было ни вывески, ни указателей — и внутри, в самих залах, ничего не намекало о предназначении заведения.              Не прояснила ситуацию и хостес в заляпанной юбке, устало протянувшая:              - Добро пожаловать в «дом».              «Дом» оказался весьма просторным, но весь простор снедался пылью, распластанными по стенам маркерными надписями, и прочими атрибутами генделиков. Изобилие разбросанной по «дому» рябины глушило былой простор, даваемый широкими лестницами и широкими расстояниями между прилавками и секциями. И, к удивлению, также широко гулял и воздух, перемешивая щекочущие запахи дешевого алкоголя и спиртового парфюма, перегара, талька, которым обтирали свои руки стриптизеры, пережаренной закуски и горелого сыра.              - Спасибо, — Малек расползся в улыбке, а Рут с грустью опустила взгляд на полы пальто, которыми профессор подметал липнущий паркет. — Кстати, не подскажете, есть ли возможность организовать приватную комнату?              Хостес замялась. Посетитель выглядел небедно: приличная одежда, аккуратные руки, в кармане поблескивает цепочка часов, а брюки слегка топорщатся от внушительного бугорка — о, в таком она разбиралась! — очевидно, к такому эффекту привело пухлое от налички портмоне (а вы о чем подумали?) — в их заведении принималась только наличка. Уже здесь бывал? И что, такой как он, забыл в «доме»? Еще и девчонка эта рыжая — группа поддержки? Пришла сюда кариатидой подпирать своего мужика? Еще раз окинув Малека взглядом, как бы говоря «со своим нельзя», хостес вопросительно протянула:              - Для Вас с девушкой или позвать кого из сотрудников?              Малек заулыбался ярче обычного, ситуация его веселила. Да-а, из сотрудников. Только вот милая хостес ни в жизнь не признается, что таковой у них числится. Слышали же, что у казино никогда нельзя выиграть?              «Дом» на поверку — самый что ни на есть притон, получить там можно было абсолютно все. Вопрос в том, в каком качестве. Здесь раздавали баккару и покер, наливали. За баром скучающе караулили потенциальных клиентов проститутки, изредка перекидываясь словом-другим с барыгами. Программы у заведения почти не было, но кое-какие танцовщицы и певички в штате числились. Иногда кто-то даже являлся на работу и исполнял номер или два, прежде чем заинтересовавшиеся посетители оплачивали уже индивидуальное выступление. И комнаты для таких «индивидуальных выступлений» имелись — можно было на несколько часов завалиться: со стриптизершей ли, с проституткой или эйфоретиком. Сброд, что тут ошивался, в приличные заведения — на подобие того же наггетса — не пускали, да и понятно почему — от них бед и убытков больше, чем потенциальной прибыли в пару десятков долларов.              Крупные игорные дома, привлекающие своих клиентов кристально чистой репутацией, нанимали целые математические институты для исследования выигрышных стратегий, и, получая результаты, немедленно меняли правила (так, к примеру, для отсечения стратегии мартингейл д’Аламбера, применяется весьма хитрая система депозита, минимальной и максимальной ставок).               Крошки вроде «дома» такого себе позволить не могут — да им и незачем, целевая аудитория совсем ведь другая. А потому в уголке всегда потягивал пиво «простой рабочий мужик в клетчатой рубашке — только что отпахал смену и теперь не против проветриться». Счастливчик, который вдруг начинал выигрывать у казино, этого «простого рабочего» непременно заинтересовывал, и спустя несколько конов бедолага, поверивший в себя, уходил ни с чем.              Разумеется, никаким везением и даже особыми талантами в комбинаторике и теории игр «рабочий» не обладал, да и работал он вовсе не на заводе, а на «дом» — имел свой процент. Но это не значит, что он не был талантлив в других вещах: в области психологии и ловкости рук равных ему не найти.              С этим-то специальным сотрудником Малеку и надо поболтать, но к чему нервировать хостес? Работенка у дамы и без того непыльная. А потому профессор обворожительно — как только умел только он — защебетал:              - Я здесь ради встречи со старым знакомым — учились когда-то вместе. Правда, пути разминулись, теперь по разные стороны континента с ним. Поболтаем, вспомним прошлое… Он, наверное, уже ждет меня в зале. А пока мы будем ностальгировать, у моей очаровательной спутницы появится возможность познакомиться с настоящим Вегасом. Она у меня будущий психолог, ей полезно.              Рут залилась краской и тут же потупила взгляд: ну все, этой своей фразой Малек стер последнюю ее надежду на протест. Теперь напроситься с ним (или отпроситься прочь) значило поставить под сомнение свою квалификацию: профессор ведь прав, она будущий психолог, а это — ее контингент. Материала по аддикциям, потери смысла жизни и проблемам в семейных взаимоотношениях тут хоть отбавляй. Кроме того, это неплохой такой шанс попрактиковаться в пятипальцевом евангелии.              «Не здоровые нуждаются во враче, но больные», — мысленно убеждала себя Рут. Да и потом, сама виновата — Малек ведь предлагал ей остаться в отеле и пойти развлекаться без него — вон ту же башню для Одри заснять. Но Рут настояла, и теперь пожинала плоды в виде времяпрепровождении в обрыгаловке.              - Пойду, угощусь тогда коктейлем. Или чаем, — протянула она, с грустью направляясь к барной стойке. Малек лишь кивнул.              Удивительно, но оставить спутницу вот так: одну посреди полупьяных полуугашенных посетителей «дома», ему было совестно. И едва только Рут увлеклась, разъясняя бармену, что разница между понятиями «безалкогольный» и «всего десять градусов» все же есть, и существенная, Малек поспешил к залу представлений. Заходить внутрь не было надобности, окончившая очередную песню-пляску девочка (если так можно было выразиться, она ведь лишь немногим моложе его самого), так и не найдя клиента, поспешила к выходу сама. Наверное, совсем новенькая и только пробует себя в «мире шоубизнеса»: об этом говорила неуверенная походка и совершенно глупо подобранное время выступлений. Посетители, что были выходными, пришли с утра и уже успели нажраться, а те, что обычно заглядывали после работы, прийти еще не успели — вот и осталась барышня без приглашения на «индивидуальную сессию».              - Сколько? — нежничать Малек не стал.              Будь девочка чуть опытней, то, отметив несвойственный месту профессорский прикид, непременно запросила бы больше. Но она, то ли по застоявшейся детской наивности, то ли из каких-то глупых жизненных принципов ответила честно:              - Сотня, и полтинник сверху, если придется сосать. Только с резинкой.              Н-да, посмотрел бы Малек на того, кто отважился покувыркаться со снятой здéсь девочкой без резинки.              - Плачу вдвое больше за то, что развлечешь мою подружку.              Только теперь леди додумалась рассмотреть клиента. Все недобро щурилась и переминалась с ноги на ногу. Испугал экстравагантный по меркам «дома» заказчик? Постояв так с полминуты, все вглядываясь в Синнера, и уже порядком тому поднадоев, девочка вдруг рассмеялась:              - Какие-то не очень республиканские у Вас ценности, хахаха! — ее заливистый смех прокатился по коридору, отражаясь от необитых покрытием стен.              - А у Вас, стало быть, республиканские? Странно, я думал, Невада — демократический штат.              - Республиканские, республиканские, будьте уверены. Именно поэтому с девушками я не очень умею. Ну Вы понимаете, хахаха! — тушевавшаяся еще недавно девочка теперь, казалось, находила ситуацию забавной. Но Малеку не до смены настроений проститутки, со своими делами бы разобраться. Разговоров о политике еще не хватало! К чему тут они? Если эта леди с каждым своим клиентом их заводит, не удивительно, почему популярностью она не пользуется.              - Ладно, добавлю Улисса Гранта сверху. Как по мне, три с половиной сотни — неплохая оплата за твой острый язычок. — выгнутая бровь девочки заставила Малека осознать, как именно смороженное им прозвучало. Профессор поспешил исправиться: — Да не в этом, блять, смысле. Поболтаешь с ней, развлечешь, платья-рюши обсудите, или что вы, девчонки, любите? Поподдакиваешь ей, если на диалог не настроена, или расскажешь про то, как вновь сделать Америку великой, если так любишь трещать о политике — займешь ее, одним словом. Пожалуйста, мне неловко ее одну бросать, но так уж… сложились обстоятельства.               - Ладно, идет, — девочка, с лица которой ухмылка уже успела куда-то пропасть, решительно протянула руку. — Только политикой я уже давно не интересуюсь.              Малек принялся расчехлять портмоне. Выходило до ужаса долго, от бумажных денег он давно уже отвык. Неловкую паузу пришлось скрашивать ниочемным диалогом:              - Н-да, с каких это пор?              - С тех самых, наверное, когда перебралась в Неваду. — стопку отсчитываемых купюр наконец-таки завершил обещанный Грант. — А с Вами приятно иметь дело! — к девочке вернулась неловкая ухмылка.              - Взаимно, — вторя собеседнице, улыбнулся и Малек. — Спасибо. Правда.              Объяснив, где найти Рут, как она выглядит и каким образом с ней лучше завязать диалог, Малек отправился в игровую. Нужный ему человечек, как и обещался, расслабленно покуривал в уголке зала, ожидая конца импровизированной «смены».              - Высокие ставки? — Малек отодвинул стул и подсел к школьному товарищу — словно разминулись они только вчера. Максимум — с неделю назад.              - Зависит от того, каким боком повернута Фортуна. Мне вот сегодня везет. Может, повезет и тебе? Поставишь?              Малек пожал плечами. Для приличия поставил некоторую сумму на трещащей неподалеку рулетке, быстро, впрочем, проиграл, и, «желая запить горе» пригласил товарища в приватную комнату, «выпить» вместе.              Задаваться вопросом можно ли в приватных комнатах курить товарищ Малека не стал, без раздумий зажег очередную сигарету, вдохнул. Дым опасливо заклубился прямо вдоль свисающего с потолка белого грибка сигнализации, но ничего не происходило. Что и не удивительно: он тут работает чертову кучу времени, наверняка знаком и с такими нюансами.              - Будешь? Египетские. Или все так же планируешь дожить до ста пятидесяти?              Малек поморщился: сигареты пахли неприятно-сладко, и дымили уж чересчур. К таким он не привык. Но угоститься решил: после того, как закончился кокаин, он все чаще возвращался к табаку:              - Давай. И долго тут уже? Как бы не с десяток лет, если не больше. И не наскучило тебе это все?              - Мм, а с чего бы вдруг? Деньги на хлеб с маслом и икоркой есть, а местные девчонки делают мне неплохую скидку. Если наскучат они — всегда можно выиграть ночь с какой-нибудь милой леди в карты. Меня все устраивает.              - Талант свой проебыввешь.              - У меня и память отличная, и к языкам склонность. Что ж мне, ехать на Гаити библию аборигенам на креольском пересказывать? Это что ли «не проебывать талант»?              Малек, пристыженный старым знакомым, неловко повел плечом.              - Не знаю… — но реплику оборвал резкий стук в дверь.              - Проходи, проходи, Магдочка. Спасибо, рыба моя. Я взял на себя смелость и заказал напитков на свой вкус, ты же не против?              - Плачу́, так понимаю, я, — Малек вставил комментарий скорее из вредности. Заплатить он был не прочь: платил он часто и за многих, но тут совершенно другой случай. Это же Гарсиа! Тот самый Гарсиа, с которым они когда-то вместе считали монеты на шоколадные конфеты или, чего греха таить, журналы с порнушкой! Копали червей на продажу рыбакам, подначивали сельских бездомных на драки, делая ставки, и прочей ерундой занимались. Они почти из одного теста слеплены. Не то что товарищи, но общее прошлое слепляет так, что не разъединить. А потому, когда Гарсиа, прикончив окурок о неособенно чистый графин, сказал:              - Кто выше по статусу, доктор, тот и платит,              Малек поежился. Н-да, сложно считать себя выше по статусу паренька, с которым вы вместе курили за школой. Но отнекиваться не стал: махнул рукой, дескать, понято-принято.              - Дело есть.              - М-м, так бы сразу, — графин исторг часть себя в мутноватый стакан, Гарсиа сделал глоток. — И в чем суть?              - В том, что ты умеешь лучше всего: показать пару фокусов. И никому об этом не распространяться.              - Вот как? А подробней? И начни, пожалуйста, с озвучивания гонорара главному фокуснику.              С ни дня в жизни не работавшим «простым рабочим парнем» договорились они быстро. Гарсиа обещался выполнить все в лучшем виде — только предстояло уладить пару незавершенных дел, найти замену для дежурств в «доме» и еще несколько мелочей подчистить. Точной даты, когда «фокусник» освободиться, назвать он не смог: а потому обещался отписаться чуть позже, но все же в ближайшее время. А пока дела в Вегасе полируются, он как раз обдумает содержание «номера».                     Гарсиа остался допивать принесенное «его рыбой», Малек же, избавившись от дамоклова меча, спускался по скрипучей, а в некоторых местах — и того проломленной, лестнице со второго этажа. Именно там находились приватные помещения. Миновав, как оказалось, все-таки имевшийся в «доме» гардероб (черта с два он бы оставил тут пальто!), профессор буквально наткнулся на Рут, пулей выскочившую из закуточка бара и налетевшую ему прямо на грудь. Осознала оплошность она не сразу: закусила губу (она всегда так делала, чтобы не сказать лишнего), сделала пару шажочков назад, и только потом подняла глаза. Впрочем, сразу же их опустила:              - Простите…              Вот и кончился весь ее самоконтроль: любое мало-мальское волнение, и подбирать слова, как прежде, она не способна: растерялась и выкнула. Опять. Оправлять Малек ее не стал: что толку? Горбатого могила исправит.              - Что-то случилось?              - Да…Да нет, просто воздухом подышать решила. Душно в баре. Голова закружилась. Все в порядке.              - Вот как?              - Угу.              Смеркалось. Постепенно, даже в такие богом забытые места, как «дом», стекались посетители, улицы наполнялись бродягами и менялами. Окраины преображались, начинали цвести и пестреть, зажигались вывески. Что уж говорить о центре? Некоторые казино и кабаре начинали работать только теперь, многие заведения заказывали живую музыку, которая сейчас в разнобой скакала по улочкам, словно из ниоткуда вылезали мимы и аниматоры — бери да развлекайся! Жизнь в Вегасе начиналась только-только. Но Рут опасливо скользила своими кукольными глазами по его лицу: молча просила отправиться наконец в гостиницу и как можно скорее смыть с себя этот день? Да, его вина: не особенно здоровское заведение он выбрал для первого знакомства девушки с городом грехов, но, черт возьми, он и не клоун, чтобы ее развлекать! Рут девочка взрослая: если что-то ее не устраивает, всегда может просто сказать.              - Ну и что мне с тобой делать-то? Си́льно устала? Ничего не хочешь смотреть?              Она лишь виновато качнула головой.              - Хорошо, поедем в отель, еды закажем. Кажется, в приотельном ресторане там подают неплохой трай-тип. А, может, ты сладкое любишь? Ты знала, что в Вегасе одни из лучших пончиков в штатах, а-а? И матча с соленой карамелью, раз уж ты не пьешь.              Розовая коробка — а именно так называлась всештатно известная пончиковая — доставки, как выяснилось, не делала, и Малеку пришлось прогуляться самому. Благо недалеко. Прилавок пестрил разноцветными кругляшами: эклеры, донаты, берлинеры и шеллы — чего там только не было!              Молоденькая продавщица уставилась на него с молчаливым укором: вечер в самом разгаре, снующие то там, то сям туристы так и норовили попробовать «это, то, то и вон то, и еще с посыпкой и маршмеллоу сверху» — девчонка утомилась так, что даже на озвучивание недовольства сил уже не осталось. Так они и стояли друг на против друга, стояли и молчали, пока из потока размышлений Малека-таки не вырвал рассерженный голосок:              - Заказывать собираетесь?              Странно, он столько таскался с Рут по ресторанам, а даже не знает, что она любит, есть ли у нее аллергия, какие сочетания вкусов предпочитает. Как не старался, он даже ни одного заказа вытащить из памяти не смог. Да боле того — не смог вспомнить, заказывала ли Рут себе блюда вообще, или всегда за нее выбирал он? Наверное, заказывала — если бы за нее выбирал он, то и сейчас бы выбрал без проблем — уже по привычке. Все, что удалось наскрести в памяти — когда-то в детстве с Сейнт они любили карамельное мороженое. На этом все.              - Мужчина-а?              - Наполните коробку на свой вкус, хорошо? И еще матча с соленой карамелью, это же визитная карточка вашего заведения?                     - Ты как? — в номер профессор вернулся так скоро, что пончики даже не успели остыть. — Твой заказ, милая Рут.              - Я-то? Я-то в порядке, даже более чем. Спасибо. Это очень мило… — в нерешительности малышка даже закусила губу, — очень мило с твоей стороны. Обо мне так еще никто не заботился.              - Да брось, — Малек опустился на диванчик: старался аккуратно, но с его ростом и весом едва ли могло получиться. Чрезмерно мягкий матрас прогнулся, и Рут, как с ледяной горки, «скатилась» к нему ближе — даже была вынуждена выставить меж собой и профессором руку, чтоб не оказаться совсем уж бесстыдно сидящей почти на его коленях. Малек лишь ухмыльнулся. — Это всего лишь пончики. Пышки, шеллы, или как их там… — устал Малек как собака, но даже несмотря на это умудрялся флиртовать. Ох уж это его чертово природное обаяние! То самое, которое Рут проклинала неоднократно! Которое прямо сейчас проклинала и Одри, да и не одни они! Даже сам не замечает, как улыбается?              «А еще, будто знает, зараза, как сильно мне нравятся его очки!» — проносится в голове у Рут, стоит только Малеку вынуть излюбленные очки без диоптрий и нахлобучить на краешек носа, попутно потянувшись ослабить галстучный узел — по привычке. Узла (равно как и галстука), правда, профессор не нашел, пришлось расправиться с парой пуговиц.              Рут вынула из коробки пончик, немного покрутила в руках, размазывая по подушечкам и фалангам розовую глазурь. Откусила.              - Ох, Иисус, Мария и Иосиф, спасибо! Очень вкусно, да и я ужасно голодна. Я редко обедаю и дождаться ужина мне никогда не составляло труда. Но сегодня — исключение, есть хочу, как животное, — немного нелепо, но все же старалась освоить искусство светской беседы в приложении к Малеку Рут. Конечно, толкла что ни попадя.              Сама же по прибытии в Вегас пол дня распиналась про перевод часов, о том, как ей повезло быть гражданкой в Бога верующей страны, распластавшейся на шести часовых поясах, и проч. и проч. Еще и уколола нелепо попавшегося на такой глупости доктора медицины. Студентки (да и студенты тоже) на парах то и дело перешептываются, все никак не придя к консенсусу, какое из его достоинств больше: Хирш или… другое (впрочем, на ту же самую букву), а он не может разобраться, как это прилет получился раньше, чем вылет. Не может, зато хлеб свой в психиатрии все же даром не ест: во-он как быстро отсек все свои чувства, проанализировал, нашел себя заебавшимся и постановил: всему виною дополнительные два часа в сутках. Ему и без того вечно изгаляться приходится, чтобы занять двадцать четыре, а тут целых двадцать шесть. Но только ли два часа к верху всему виной?              На самом деле, конечно, давили не только они, пусть Малек признавал это нехотя. Давило что-то отдаленно напоминающее чувство вины. Раньше оно ему покоя не давало лишь по ночам, а теперь выползло и при свете Солнца (первые его отголоски Малек заметил, когда Солнце еще светило). Ему стало вдруг совестно. Непонятно разве что перед кем, зато ясно за что: совестно, что притащил сюда Рут. Начерта он вообще затеял всю эту пиздопляску? Рут хорошая: она нежная, носит точеные платья, ее волосы пахнут дорогим шампунем, а еще она боится дышать в то время, как заглядывает ему в рот. Помимо прочего, еще полностью в его вкусе: рыженькая и смазливая. Н-да, кажется, похожих девчонок ему доводилось видеть на обложке 18+ журнала (о, обложку лимитированного и дополненного выпуска №95 Малек запомнил отлично, ведь именно его отец Иоганн использовал (предварительно свернув в трубочку), чтобы всыпать бедному несчастному заныкавшему мальчиковое сокровище под подушкой Гарсиа по пятое число!).              Так или иначе, Малек никак не мог понять, в чем проблема. Рут дрожит, как осиновый листочек: и он прекрасно знает, от чего именно — совсем не от страха. А ведь он — всего-то! — спросил бедолагу, успела ли та поболтать с кем-либо из местных. Она-то дрожит, и невооруженным глазом заметно, как слабо туда-обратно прыгает тень на сонной артерии. Дрожит, стоит ему только наклонится немногим ближе. Будь Рут чуть опытней, высмеяла бы его неловкость: наклониться-то он наклонился, но дурные очки со стекляшками вместо линз наклонились с ним, съехали по переносице. Ну и черт с ними! — и он делает вид, будто так и надо, сведя голову вбок. Удивительно, но дрожащая Рут сама льнет ближе. Ну и ну. Заметка на будущее: в следующий раз, как будет в аптеке, стоит захватить гигиеничку: его кончилась, и теперь губы сухие — в такого рода ситуациях это чувствуется сильнее всего. Не зайдет в аптеку — опять придется покупать в супермаркете, еще возьмет идиотскую, для четырехлетних девочек. Так вот, Малек не мог понять, в чем проблема: Рут, кажется, в его вкусе, смотрит на него снизу вверх, даже сейчас: до конца не может поверить, что они целуются. Если прислушаться, можно услышать, как вращаются шестеренки в ее головушке, старающейся осмыслить происходящее. До этого он изрядно поводил ее по разного рода фешенебельным местам — все как полагается. Ну что еще нужно, чтобы влюбиться? Почему эта чертова биология не работает, когда так нужна!              Они целуются, но все, что чувствует профессор Синнер — необходимость поправить сползающие очки, а волосы Рут неприятно колют подбородок. В прошлый раз все ощущалось не так, но в прошлый раз он и не был трезвым. Трезвым он не целовался… был ли вообще хоть раз? Наверняка, когда-то был — но слишком уж давно, чтобы можно было свспомнить. Может, стоило выпить, и все бы пошло легче, плавней; приятнее? Все Рут со своим нелепым принципом глядеть на жизнь под углом в ноль градусов! Будь бы на ее месте кто другая, он бы заказал даме хоть бы и шампанского и выпил вместе с ней. Впрочем, может, не зря люди моральные принципы придумали — может, ничего не получается, потому что он с самого начала имел виды затащить девчонку в постель? С другой стороны, ну не выгуливать же ее, как померанского шпица, по паркам, пока он вдруг чего-нибудь не почувствует?              «Рано или поздно все равно должен почувствовать», — так он думал. Все для этого есть: Рут его бывшая пациентка, практически студентка, его подопытный кролик, а еще страстная и набожная христианка (со своим, весьма извращенным, должно сказать, представлением о Христе). Но ни один пункт списка не мешал ей стелиться послушной кошечкой. Соткана из противоречий: вроде и тянется к нему, но, вместе с тем, и сладкий запретный плод. Если что-то и чувствовать, то к ней. Но отчего-то не срасталось: что-то неправильно рассчитал? Может, она, так ко всем свое пристрастие проявляет? Да кому он врет? Он же психиатр, при том один из лучших в городе — он знает: ему только пискнуть стоит — она тут же ноги перед ним разомкнет.              Пищать, однако, не пришлось: на Рут совершенно не похоже. Без вина пьяная, что ли? Интересно, как долго она наскребала по сусекам пылинки смелости? Ну, врать, что, планируя поездку, он и не думал с ней спать — глупо. В том, что они проведут ночь, он был почти уверен, но рассчитывал, что инициативу проявлять придется ему. Однако Рут сама тянет руки к его ширинке, до этого стянув блядские очки. Но не потому, что он какой-то особенный, и она к нему что-то чувствует. Хотя нет, чувствует конечно — видит в нем отражение своего отца. Какого уже по счету?              Сколько у тебя их, Рут? Биологический, о котором ты и знать не знаешь (удивительно, неужели она никогда не задумывалась, почему унаследовала доминантный признак, хотя и у матери, и у «отца» — по рецессивному? Может, это профессиональная деформация, и подметить подобное можно только будучи M.D.? А, может, она просто не хочет замечать? Тогда ведь образ благочестивой матушки, на момент рождения Рут состоявшей в браке уже как три года, разлетится на осколки, с собой прихватив и важную часть мировоззрения.              «Отец», вписанный в свидетельство, которого она считает родным, и который платит за ее обучение — уже второй. Небесный — третий. Естественно, как без Него?              И теперь Рут вознамерилась отыскать четвертого — в его, в Малека, лице. Что, никакой из предыдущих трех не оказался достаточно хорош? Никакой не смог дать индульгенции на парочку эротических фантазий (самых скромных!)? Что ж, Рут думает, найти всепрощающего и доброхотно дающего папочку теперь в случайно подвернувшемся под руку профессоре Синнере? Ну уж нет, спасибо. На детско-родительские отношения у него как-то не стоит. Хотя, в последнее время не стоит у него ни на что — может, стоит начать принимать таблетки?              Между тем маленькие холодные пальчики уже умудрились разделаться с ширинкой. И с чего бы такой напор? Неужели сказался час общения с местной проституткой? Ох, Рут-Рут, милая внушаемая Рут! Хах, нужно с этим всем скорее кончать, пока не вылилось, куда не следует.              Нет, не в этом смысле!              Профессор отстраняется легко: они целовались так долго, а он все не сумел распробовать что-то особенное, ради чего стоило бы терпеть кондитерскую глазурь на губах и не очень приятное ощущение на языке.              - Знаешь что, пойду-ка я уточню у администратора, не появилось ли у них свободных номеров. Все-таки не очень прилично незамужней девушке и неженатому молодому… ладно, не такому уж и молодому, — ну, по крайней мере он попытался разрядить обстановку, пусть и нелепейшей шуткой, — … человеку в одном номере ночевать.              Если бы у слова «в ахуе» была бы своя страничка в толковом словаре, в качестве иллюстрации стоило размещать лицо Рут. Но Малеку плевать, пусть и в неловкой тишине пряжка проходится по пуговицам ширинки колокольным звоном. И портфель с собой захватил: не придраться, там же документы, а, если номер все же найдется (сомневаться в чем не приходилось), кто его оформит без паспорта-то? Но на деле крохотный жест нес в себе куда больше: он не хотел ее больше видеть. Не мог. По крайней мере, на сегодня лимит терпения исчерпан.              Однако, границы у «лимита» достаточно лабильны. Пустой безжизненный стерильно чистый новый номер заставил вспомнить, для чего вся эта катавасия затевалась в принципе: чтобы не проводить ночи одному, чтобы, еще не оклемавшись от очередного кошмара, найти рядом что-то теплое и предположительно испытывающее к тебе светлые чувства. Да еще и эти перебои с интернетом: в номере то и дело отваливалось соединение, даже беременными подростками или еще какой-нибудь ерундой одиночество заткнуть не получится. Блядство! На четвертом десятке обнаружить себя только что сбежавшим от подружки, намеревавшейся с тобой переспать, а теперь одиноко распластавшимся на кинг-сайз кровати — конечно не то, чего бы каждому мужчине хотелось.              - Хуйню исполняю лютую, бля-ять! — в стену с нежным шлепком влетел армбенд.              Исполняет хуйню, но по-другому отчего-то не выходит. Все, за что бы он ни брался, выходит, и даже стараниями Фортуны выходит неплохо, но — вот парадокс! — ничто не способно утолить ебучую жажду внутри. Как кот тычется мордой в дверь, а, стоит ей открыться — уже не очень-то кажется и нужной эта «наружа». Что опять не так? Да хуй знает! Предстоящее времяпрепровождение с Рут мрело чем-то страшным и непосильным. А ведь бронируя билеты, Малек его предвкушáл — да как! Даже все дела с воскресенья перенес, а делать это он ой-как не любил! Может, не стоит принимать подобные решения нанюханным? Но дело не в кокаине — пакетик с волшебным порошком, к слову, уже подошел к концу, и продлевать не хотелось. Слишком уж устал, да и толер вырос. Ему теперь и полчека — впустую. Вот уж действительно — снежок! Подержал на языке, и вся белая масса без следа испарилась. Так вот, дело вовсе не в кокаине — в Рут. Она покладистая, нежная, у нее, уж простите за моветон, большие сиськи. И не сильно озабочена подбором белья — то, что сейчас на ней, к бязевому платью не подходит совершенно (блять, ему и впрямь лекции по женскому белью бы вести!) — соски просвечивали сквозь вытачки на груди. В каком-то смысле даже сексуально.              Но стоило только Рут самой проявить инициативу, как ее хрупкая фигурка растеряла в его глазах остатки значимости. Запретный плод сладок, но через пять с лишком тысяч лет все считают тебя круглым идиотом: как можно было повестись на яблоко?!              Телевизор протяжно забубнил: республиканцы, демократы, места в сенате, бла-бла-бла. Н-да, тоска та еще. Лучше уж совсем без белого шума, чем с таким. Лента не обновлялась, а идти куда-то не хотелось совсем. К черту, лишь бы до завтра дожить — там уже можно понабрать экскурсий, утянуть Рут смотреть ядерные полигоны… Если экскурсовод попадется достаточно бойким — она и слова вставить не успеет!              Только бы занять себя до утра, иначе совсем сума сойдет! Весь багаж остался у Рут, там же и книги, результаты ее ЭЭГ, кстати, тоже там, зарисовки статей… Черт! С собой только портфель — но в нем чудом обнаружилась домашка Сейнт. И как он мог о ней забыть!              И от чего так неловко? Понимает, его вины тут никакой: ну растрепала Рут о поездке (а вместе с тем и о личном характере своих с профессором отношений), не сдержалась, что поделать? Но все равно щепотку совестливо — он же знает, как сильно переживает Одри. А еще смеялся над ее страхами! Мол, «ха-ха, смешная ты, Сейнт! Думаешь, появилась Рут, и я сразу же забуду про твою научку? Ха-ха! Как глупо!» Глупо. Только, ровно так и вышло. Малек оглядел листки в руках. Сейнт расписала домашки. Не домашку — домашки: даже ту, что он надиктовал под кайфом, такой же вставленной Одри. А ведь грозилась: пока Малек не закончит с Фомой, за новую — не возьмется. Старалась. А он не смог уделить ей должного внимания! Все, как и боялась Одри.              Малек заскользил глазами по аккуратному, уже успевшему стать знакомым, почерку. Обвел листок взглядом раз, обвел и два. Искал конкретно — буковку и несколько циферок рядом — код по МКБ. Желательно, обведенных чем-то ярким, блестящими ручками, например. С этим у Сейнт проблем не было — конспекты отменные. Интересно, а она сама подозревает, как веселят преподавателей ее блестящие ручки и вклейки?              Но ничего подобного так и не всплыло — опять, что ли, не поставила диагноз? Могла хоть на шару написать — глядишь и попала. Хотя, на диагноз-то Малеку как раз плевать: не в этом упражнение. Он хотел проследить образ мыслей: сможет ли Одри судить о человеке лишь — даже и не по отражению — по смутной тени? На что обратит внимание? Какую информацию будет использовать? Как бы сильно Малек не старался отражать собой амплуа Будды, выходило скверно: он порочный, аффективный и, как вишенка на торте — любопытный, прям как Сейнт — любопытный до одури. Хоть и думал, что любопытство в себе давным-давно умертвил. Но такое не отмирает! Знала бы Одри: несколько часов назад, в аудитории, он и впрямь от нее отмахнулся, ему и впрямь на нее было плевать. Потому лишь только, что поскорей хотелось прочесть дурацкий исписанный ею самой лист!              А еще… А еще он прекрасно кое-что помнил, хоть и не совсем понимал, что именно. Смутное ощущение… нет, даже туманный на него намек! Будто в прошлой Одри работе присутствовало что-то личное, будто Сейнт намеренно над ним посмеялась, вместо задания то и дело вставляя строчки психологического портрета, но не Фомы — его собственного. Дурацкое предположение, конечно — с чего бы? Но прочитать вторую попытку хотелось — опровергнуть глупое «а если?».              А потом все завертелось-закрутилось: прибежала Рут, чемоданы и регистрация, авиарежим на телефоне, перелет, и проч. и проч. Совсем забыл о ее — теперь уже второй — полностью самостоятельной домашней работе.              Зрачки поплыли вдоль строк, зацепились за особенно кудрявую букву «Р»:              «…Рационализация — защитный механизм, при котором для оправдания поведению, мотивированному бессознательными инстинктивными импульсами, даются очевидные логические причины. — определение согласно 𝔸ℙ𝔸», — так, где-то такое он уже видел. И, как и в прошлый раз, источник определения выписан утолщенным курсивом. Интересно… Не думает же Сейнт, что он — из того рода преподавателей, которым можно сдать одно и то же несколько раз и получить две разные оценки?              - Ну давай, не разочаровывай меня, Сейнт, выдай что-нибудь новое!              Красные чернила расплылись в игривом «было!», а Малек, еще не кончив с написанием восклицательного знака, уже читал дальше:              «Надеюсь, профессор Синнер, — сквозь строчки буквально проступала ехидная ухмылка. Нарочито Выкает ему и, Малек уверен, с этого смеется! — мне еще выпадет возможность услышать о механизмах защиты от Вас, — красная ручка характерно дополнила: ‘от меня, мисс Сейнт, можете не защищаться — обещаю не нападать’. — А еще от Вас мне хотелось бы получить отлично Ваше мнение: какой из двух механизмов подходит рассматриваемому случаю больше? Почему? Или, может, имеют место сразу оба? Вроде, они не взаимоисключающие, да? Жду обратной связи с нетерпением!»              Малека вдруг вновь уколол стыд: через строчки проступала не только улыбка, но еще и нетерпение — ее «жду с нетерпением» — не было простым словесным оборотом. Ей и впрямь интересно, и об этом вопит совершенно все. Во-первых, более смелая манера: эта домашка не в формате эссе, она составлена диалогом. Некогда обезличивать, вот Одри и вывалила все, до чего дошла, на листок: вместе с эмоциями. Во-вторых, скорость, с которой Сейнт все переделала. И в-третьих: видели бы вы, какими глазами смотрела она на него, протягивая записи! И как он мог отмахнуться?              Интеллектуализация — механизм психологической защиты, заключающийся в б е с с о з н а т е л ь н о й попытке абстрагироваться от своих чувств. При интеллектуализации человек признаёт (это слово было подчеркнуто фиолетовой ручкой) за собой некоторые эмоции, хотя часто недооценивает их силу и значение. Интеллектуализируя, человек как бы переводит свои эмоции на абстрактный, интеллектуальный уровень, рассуждая о них как о неких теоретических понятиях, имеющих к нему лишь опосредованное отношение.       П о л н о ц е н н о е п е р е ж и в а н и е п р и э т о м о т с у т с т в у е т.              

(Vaillant, Ego mechanisms of defence, 1992)»

      

      Ссылку Сейнт подписала многим позже, на полях и карандашом. Любимым Одри курсивом с утолщением теперь выделялось последнее предложение определения.              - «Полноценное переживание при этом отсутствует», — повторил Малек, размазывая красное пятно по запястью — уже умудрился изляпаться ручкой.              Н-да. Стоило отдать Сейнт ее первую работу: исчерканную и с незаслуженным неудом, но проверенную. Глядишь, перешла бы к чему-то конкретному. Определения, это, конечно, хорошо, но Малек хотел долгожданного вывода: вывода в виде диагноза, а, вместе с ним и вывода на провокацию! Хотел, чтобы когда-то верующая Одри Сейнт обозвала святого умалишенным. А приписывать, пусть святому, но человеку механизмы человеческой психики — разве ж это весело?!              - Значит, полноценное переживание отсутствует, говоришь? И, я так понимаю, этим ты собираешься объяснять милые отношения Фомы с женским полом? Думаешь, интеллектуализируя, парень просто разучился испытывать чувства? Ох, Сейнт-Сейнт, ну не занимаются этим психиатры!              Слово «защита», и впрямь, для Малека имело лишь два значения: презервативы и его работу в суде (нет, не гандоном, хотя, некоторые истцы, проигрывая дела, бросались словами и похлеще). Психологические защиты, какие-то там механизмы — может, на психоанализе что-то про это и говорили, да только там оно и осталось. А теперь Сейнт спрашивает его мнения, и искренне верит, что оно у него есть! В каком-то смысле это даже умилительно.              - Ох, Одри, знал бы я сам об этом хоть что-то! Ладно, что там дальше-то?              «А еще, профессор, мне ужасно интересно, что Вы скажете о точке зрения Винникотта:              Он пишет, что к чрезмерной зависимости от разума, логики, если хотите — интеллекта может привести непоследовательная забота о ребенке (или вовсе ее отсутствие). Интеллект в таком случае выступает в качестве замены материнской заботы. Некоторыми специалистами одержимость получением знаний рассматривается как намеренное отстранение от эмоций. Целью оно имеет т.н. самоматеринство (человек словно сам себе становится матерью), которое достигается посредством разума.              

Donald Winnicott).

      

(Rosalind Minsky)…»

             - Да-да, Одри. Всегда и во всем виноваты родители. Право, очень оригинально! Молодец!              Несмотря на браваду и оставленные скорее для себя самого пометки на полях (посмотрим еще, на каки́х специалистов ты ссылаешься, дорогуша — только появится интернет!), внутри заклокотало чувство: липкое, но уже знакомое. Хах, а он еще смеялся над фриками, которые бéгом Наруто штурмовали зону 51! Сам-то далеко ушел? Нет, бред! Не настолько Сейнт настырная и беспринципная, чтобы проворачивать подобное издевки ради. Но разве не он сам говорил ей выбросить мораль куда подальше? И неужели теперь Малек пожинает самый быстрый в своей жизни урожай?              Пропустив несколько абзацев с ссылками на работы и не совсем разборчивым текстом, Малек зацепился за аккуратную буквицу:              «…Не знаю, что именно сподвигло Вас, профессор, дать в качестве задания анализ конкретного этого человека. Рискну предположить, что Вы руководствовались заботой о профессиональном будущем своих студентов, — вот бестия! Прекрасно знает же: такое задание досталось исключительно ей! Хах, Малек буквально видел, с какой самодовольной мордашкой Сейнт это строчила! Хочет поиграться в понимающего-принимающего гуру психологии? Пожалуйста, пусть получает: красные чернила выписали «иллеизм!», а Малек продолжил чтение. — … святой или самый закоренелый убийца — на постановке диагноза статус пациента сказываться никак не должен, верно? Но проблема в том, что статус нередко несет за собой и определенное прошлое: его не учитывать не выйдет.              Судя по тому, что предыдущую работу Вы отклонили, в этой Вы хотите увидеть четкий диагноз, и разложенные по полочкам видения анализируемого: насколько мне удалось узнать, в видениях присутствовали и ангелы, и Дева Мария, и даже сам Христос туда захаживал. Подобная информация у такого профессионального психиатра, как Вы, доктор Синнер, несомненно должна вызвать лишь усмешку. Но диагноз, к сожалению (и к сожалению ли?), поставить я все еще не готова. Можете считать задание проваленным, я всегда рада готова выслушать дополнительные объяснения и все переделать. Но, возможно, Вы захотите ознакомиться с моими рассуждениями.              - Что ж, Сейнт, давай! Показывай свои рассуждения! Готова она выслушать и переделать! Ох, Одри-Одри, что ж мне с тобой делать? Сколько раз ведь говорил: ставьте диагноз и настаивайте на нем до конца, психика — дело лабильное, в психиатрии врачебную ошибку доказать невозможно практически! В суде тебе, конечно, делать нечего. Но ученый выйдет отличный, если избавишься от привычки сиськи мять — сразу к делу переходить надо! Ладно, что там у тебя? — Малек не заметил: вся тирада досталась пустоте. Он все говорил и говорил, говорил на эмоциях, а, закончив, принялся читать дальше:              Крохотный мальчишка — ну что у него в жизни есть, кроме мамы? Мама родила, мама выкормила, мама, мама, мама… Разве могут быть ребенку быть понятны концепты греха, праведности, будущего или прошлого? Он-то людей кроме матери с трудом воспринимает. Можете представить, что будет чувствовать маленький мальчик, если его — такого кроху! — отослать в монастырь: молиться, стоять на коленях, просить об оставлении грехов? Отослать куда подальше: подальше от отчего дома, от понятного и привычного ему мира, от матери! — Н-да, представить он мог. Более чем живо. — заставляют — как там было? — работать и молиться? Хороша родительская фигура! Спихнуть ребенка в монастырь, а потом искренне удивляться: и почему это он не хочет ничего, кроме как молиться и работать? Действительно, с чего бы вдруг? Пацан всю жизнь на коленях простоял за себя и за того парня: учиться ведь нужно хорошо, стать лучшим — так семья хочет. Может, он тогда перестанет быть одиноким? Может, тогда его наконец примут? Раз матушка определила его в монастырь, значит, чем меньше он будет грешить, тем больше его будет любить мать? И Отец… Но, очевидно, расчет не удался. Все старания, все, что пятнадцать лет паренек с таким трудом выстраивал, разбивается. Оставим, что любовь, по-хорошему, должна быть безусловной: жизнь все-таки — не радужное поле с цветами и единорогами. Он ведь и готов, готов был работать, чтобы любовь заслужить! И пытался! Разве ж он ребенок виноват, что слишком мало времени провел с матерью? Как мог знать, успехи на поприще духовном она понимает совсем иначе — не так, как учили его в монастыре? Вот Вам и непоследовательное воспитание по Винникотту, вот Вам и чрезмерная интеллектуализация впоследствии.              Имеем: юноша, всю сознательную жизнь (пятнадцать лет!) положивший на успехи в религиозной жизни, возвращается домой и узнает, от него, мягко говоря, требовалось не совсем то. И мать — та самая мать, которая в монастырь его и отсылала! — отчего-то вдруг начинает злиться, выходит из себя, то запирает в доме, то сама же и гонит прочь. Естественная реакция психики — отрицать происходящее. Человек только что узнал, что въебал провел впустую полтора десятка лет! Чем не потрясение…              В традиционной клинике «появление ангелов» после сильного аффективного переживания может рассматриваться как галлюцинаторная компенсация:              ✎ психика, пережив тяжёлую борьбу, создаёт образ “награды”, раз уж ее не оказалось в реальности, чтобы сохранить от распада супер-эго, уже тогда — сверхконтролирующее.              Имеем дело с:              → глубокой диссоциацией,              → резким смещением восприятия,              → активацией экзальтированной идентичности.              Ниже привожу несколько фактов в пользу моей точки зрения:              1. Рациональное богословие, основанное на «естественном свете разума» (богословие, познающее истину силой человеческого интеллекта).              Несмотря на то, что возможность чувственного «откровения» Фомой не отрицается (сверхъестественное откровение), в своей философии упор он делает на откровение естественное — познание истины посредством умозаключения. Сверхъестественное откровение доступно лишь через учение пророков — то есть только отдельным личностям. Естественное же откровение – это истина, доступная всем людям благодаря их человеческой природе и р а з у м у. Например, он считал, что существуют способы познать Бога рационально (см. «пять путей к Богу»), ДОКАЗАТЬ Его существование научно.              Он построил Summa Theologiae как рациональную модель бытия: вопрос — ответ — возражение — синтез. Это — эмоционально стерильная матрица, где даже Бог объясняется через свойства, а не чувства.              Чем не попытка заменить что-то чувственное логикой?              2. Он почти не пишет о себе.              У Фомы нет “исповедальности”. Нет лирики, несмотря на то, что основное влияние на него оказал Августин со своей «исповедью».              Это может говорить о вытеснении эмоциональной сферы через интеллектуализацию.                     3. Мистический опыт в конце жизни: реакция на него.              После экстатического переживания он называет соломой все, что написал до этого. То есть всю свою работу на протяжении жизни — все, что буквально составляет его как человека (по его же словам, коль уж скоро познавательная деятельность — основная привилегия человека): две суммы, аргументы, комментарии. Наблюдаем явную катафоризацию, только полем дискурса выступает человеческая жизнь: фактически, человека прикончила (по крайней мере, послужило финалом) то, что до того его спасало.              Это может быть интерпретировано как крах интеллектуальной защиты, когда эмоции о ощущения божественного перевешивают всю построенную систему.              Будто его внутренний эмоциональный мир, годами загнанный в формулы, прорвался. Неудивительно, что вскоре после этого человек скончался.              Вы, профессор, можете выводить диалог на провокацию сколько угодно, но ничего нового я Вам не выдам: я оцениваю происходящее как реакцию СОВЕРШЕННО ЗДОРОВОЙ психики на травмирующие события. «Диагноза» поставить я не смогу, как бы Вам того не хотелось — «потрогать мою мораль» (по крайней мере, в контексте этой домашки) Вы не сможете, увы. А если Вам действительно интересны мои мысли, как Вы сказали, то они изложены выше.              

С любовью,

Ваша самая прилежная

и теперь посещающая все лекции до единой студентка,

Одри Сейнт, группа ПФЛД-b»

             - Вот как…, — Малек отложил листы, под вспотевшими ладонями — немного промокшие. Такая забавная была работа, игривое и бойкое начало: он даже пропустил пару смешков, выделяя волнами писанину Сейнт. И в какой момент поток ее мыслей умудрился вылиться в ЭТО?              - Нет, ну этого просто не может быть! Бред! Нет-нет-нет! Господи, Синнер, тебе надо больше спать…              Так странно: беря на поруки Одри, он знал о ней все. Знал даже то, чего не знала она сама — малехой ведь была, когда ее забрали в фостерный дом: половины не понимала, а о другой — забыла. А у него, в отличие от малышки Одри, были кое-какие связи. И личный интерес: нечасто, знаете ли, может выдаться возможность поговорить (а еще провести и какое-то время) с единственным выжившим членом деструктивного культа, в свое время обвиненного в незаконной торговле оружием.              С «Шипплейс» Малек познакомился давно — еще на студенческой практике. Ситуация до ужаса смешная: ведший расследование и курировавший штурм агент вдруг влюбился. Любовь — чувство, наверное, прекрасное, но если твоя возлюбленная — звезда онлифанс, привкус у него может быть горьковат. Агенту потребовались деньги, и получить он решил их в суде. В свое время за ошибки в расследовании его неплохо так пропесочили, на время отстранили от службы, выписали штраф. Теперь же он решил несправедливость оспаривать — спустя нехилое такое количество лет, но срок давности еще не вышел (хоть и маячил не за горами). Так занятно, все обвиняют Штаты в бесконтрольном включении печатного станка: мол, не хватает денег — так они их нарисуют! Потому и живут так хорошо! В экономику Малек не лез: не его сфера деятельности, но обвинения находил забавными. Если все так, тогда почему за свои зеленые бумажки государство так давится? Выплачивать компенсацию бедному влюбленному когда-то верой и правдой на него работавшему агенту желанием оно не горело: наняло кучу народа, чтобы отстоять свои бачи. Патрона Малека тоже, а тот притащил ученика. Судмедэксперту предстояло оценить психическое состояние свидетеля со стороны государства: бывшего члена секты, которого оттуда чудом выдернула мать (по факту просто заперев в подвале).              И тогда Малек понял: вот, вот чего он хочет! Хочет понять, что движет теми, кто говорит и смотрит на простой черно-белый портрет в зале суда так, как восторженно и экзальтированно вещал тот паренек про отца Одри, время от времени благоговейно поглядывая на монохромное лицо. О, свидетель был в настоящем восторге — даже спустя столько лет! А кроме того, ему вдруг нестерпимо захотелось понять, что такого нужно сделать, каким человеком являться, чтобы тебя обожали вот так!              После суда (который, к слову, государство-таки проиграло, сделав еще одну онлифанщицу на несколько сотен тысяч долларов богаче) Малек начал ковырять бедный-несчастный «Шипплейс»: разузнал все о лидере, о том, кто подписал разрешение на штурм, что послужило к нему поводом. А еще о единственной выжившей девочке, о том, как ее передали в фостерный дом и сменили все документы. Каково же было его удивление, когда спустя много лет он увидел знакомую фамилию среди студентов лечебного факультета! А потом все само как-то закрутилось и завертелось: в общем, имеем то, что имеем.              Но все время знакомства с Одри — от папки в отделе до научного руководства — ему казалось: это он «приглядывает» за ней, это он знает о ней куда больше, чем она думает. А что теперь выходило? Неужели это онá его биографию от начала до конца пробила? Иначе объяснить этой ее домашки Малек не мог: ну не бывает таких совпадений! Да, девчонка, вроде как писала о Фоме, но так, словно знала: это его, профессора Синнера, мать крохой выслала в монастырь. Это его, профессора Синнера, слишком рано познакомили с концепцией греха и условной любви. Это его…              - Впрочем, черт бы с ним! Ебаная паранойя! Ебаный Вегас! Адский город!              Нет, если до этого он сомневался, то теперь решено уж точно: к дьяволу неделю в Вегасе, к дьяволу оплаченную экскурсию по Долине Смерти, к дьяволу таких трудов (и унижений перед Донован) стоившую замену среды! Надо возвращаться, тут ему совсем не место, да и… честно говоря, ему хотелось поговорить с Сейнт. Попытаться хотя бы вскользь выяснить, почему она написала… именно то, что написала.

      ***

             Одри никогда не курила. Не хотелось даже — до недавнего времени.              - Жить что ли надоело — со свечки подкуриваешь? — Рафаил постарался задуть огонек, но пламя лишь слегка отклонилось — ближе к Одри. Несколько секунд спустя дуть он бросил и свечку попросту отобрал. Но зато взамен протянул зажигалку.              Одри пожала плечами, затянулась, силясь не закашляться. Сигареты — мерзость какие тяжелые, с плотной набивкой. Выбирая в табачке неподалеку, она тыкнула в единственную известную ей пачку — что курил Малек. Как он вообще берет это в рот? (Ох, и лучше не вспоминать, что приходилось брать в рот ей).              - Я так понимаю, ты не куришь.              Дым разлетался по комнате: курить в помещении — удовольствие особенное. Комната Рафаила заставлена всякой дребеденью: чем-то напоминала кабинет Синнера, но выглядела куда уютней. Поверхность стола была развезена красками и рванными на палитры листами, завален книгами и вырезками из атласов пюпитр, скрипка и нечто напоминающее синтезированное фортепиано расставлены по углам. Потолок украшали редкие брызги: так бывает, если неудачно потрясти грязную кисть, и белые проплешины — следы скрученных пожарных датчиков.              Коменданты утомились бегать на седьмой этаж (а именно на нем жил Рафаил) наперевес с огнетушителем каждый раз, как срабатывала сигнализация. А срабатывала она ой как часто: датчики, как оказалось, не очень доброжелательны к взвеси из графитовой пыли и паров химического растворителя, что теперь то и дело разлеталась по комнате: Рафаил уж очень пристрастился к рисованию. Как только суровые женщины на него не жаловались: да толку? Разве обвинишь студента факультета искусств в том, что у себя в комнате он работает с масляной краской или делает наброски? В конце концов комендаты смирились, а для всеобщего спокойствия скрутили датчики, взяв с Рафаила честное слово, что общежитие жечь он не собирается.              И теперь Одри могла наслаждаться расслабляющей атмосферой: кряхтящий Шостаковича радиоприемник, впопыхах доделывающий ее автопортрет Рафаил и дым. Много-много дыма, вуалью ложащегося на столь чинную картинку. Все это чем-то напоминало ей собственную жизнь.              - С чего ты взял? — немного запоздало, но все-таки ответила.              - Курящие все знают, что от свечки прикуривать — к смерти. А еще курящие не спускают половину сигареты, глазея в окно.              - Не курю, ты прав. Просто… Мне так стыдно: я-то для тебя ничего подобного сделать не могу. И вряд ли смогу когда-либо.              Рафаил метнул грозный взгляд: прямо в лоб, промеж глаз — словно пулей прострелил:              - А ну, нацепи прежнюю мордашку. Мешаешь: свет по-другому на глаза теперь лег, — парень нахмурился, примеряясь к картине.              Одри же показательно натянула улыбку:              - Так лучше?              - Намного. — Несколько секунд парень молчал: нет, ему было, что сказать, просто теперь рот занимала другая — более мелкая — кисть. Закончив с нужным бликом, он продолжил: — Брось, Одри. Мне от тебя ничего и не нужно. Во-первых, я еще ничего не сделал. Во-вторых, даже если и сделаю: едва ли это для тебя. Мне, если ты не заметила, живопись нравится. В-третьих, ты пустила меня в морг: как сегодня выяснилось, рискуя собственной шкуркой. Ты почему мне просто не отказала? Сказала бы, мол, не сможешь устроить — и дело с концом. К черту практику такими жертвами! Хорошо хоть твой профессор душкой оказался: отчитывать не стал. Хотя, — он опять ненадолго затих, выписывая энную по счету «важную» деталь, — это только при мне… Задал тебе взбучку после пары?              Одри растерянно покачала головой, но, словив недобрый взгляд снова, ойкнула:              - Ой… Прости… Такая я неловкая… А что до взбучки: нет, ничего он не задал.              - Даже гадостей не сказал? Не пожурил? Это Синнер-то? Тот самый, про которого столько слухов ходит? А ты не подумываешь, случайно, с ним расписаться? Тогда он бы смог взять твою фамилию: ему она явно к лицу больше, чем Синнер, раз он такой святой.              - Боюсь не отбиться от толпы конкуренток: и без того желающие имеются, — буркнула Одри еще до того, как осознала, насколько глупо прозвучит. Но слово — не воробей… Оставалось лишь быстро сменить тему и надеяться, что Рафаил слишком увлечен рисованием и не слушает. — Он вообще популярный, как лекция кончилась — к нему девчонка, переводом которой он занимается, прибежала — документы, наверное, уладить хотела, — лучший способ солгать — завернуть ложь в несколько слоев правды, и Одри это прекрасно знала. Рассказала правду в целом, но немного солгала в частности — чтобы не показаться совсем уж беззастенчиво ревнующей дурой. — Я уверена, задаст мне по полной — только из командировки приедет.              - Командировки? И надолго он? А то я хотел воспользоваться его подозрительной добротой и таки зайти за пропуском.              Одри было пожала плечами, но вспомнила: двигаться ей нельзя.              - Не знаю… Но точно не раньше понедельника вернется: сказал, философа о замене просил.              - Пфф, так к тому моменту он уже сто раз остыть успеет!              - Нахождение в обществе трупов на пользу тебе явно не идет, дорогуша… — Одри как могла старалась держать серъезную мину, но не выдержала — стоило засмеяться Рафаилу, как в хохот ударилась и она сама.              - Не в этом смысле!              - Конечно-конечно… Не даром Малек подумал, что ты маньяк: все маньяки таки́е!              ‘‘«Малек»? Вот, значит, как. Одри-Одри! Хорошо, что психиатр, а не следователь — как Фел. Специального агента из тебя бы не вышло’’, — Рафаил не мог не улыбнуться. В таких мелочах люди себя и выдают. Верно, ему не показалось — эти двое и впрямь поладили.              - Так значит? И почему тогда ты преспокойно сидишь у меня в комнате? Не боишься что я тебя почикаю втихаря? А я очень к этому близок, Одри, — не выдержав, парень вышел из-за мольберта и принялся вращать кольцевую лампу. Но желаемого (одному ему только ведомо — какого именно) эффекта добиться не удалось, Рафаил устало вздохнул: — сидишь тут, куксишься — совсем не такое выражение, как на картине. Ну ты чего? Из-за взбучки переживаешь что ли?              - Да нет… — Одри зажгла еще одну сигарету и уставилась в окно. Вечерело: закат облизывал окна, и, стоило чуть приоткрыть шторы — распластался и по комнате, вывалился на стол и бумажные палитры. Красиво. Правда, так инородно: не вязался залихватский красный с муторной намешанной на бумаге сепией. Н-да, прям как и в жизни: в жизни тоже не вязалась ничего. — На личном фронте проблемы.              Рафаил окинул взглядом окно. Солнце разлилось по подоконнику: даже задерни он занавески обратно — все равно пролезет во все щели, засветит композицию. Да и угрюмая мордашка Одри работе не способствовала: что толку в последних, призванных внести идентичность в картину, штрихах, если выражение лица мечется с устало-раздраженного на печально-задумчивое. А он хотел надежды. Ситуацию стоило спасать. Парень щелкнул по чайнику, тот жалобно застонал.              Только у Одри закончилась сигарета, перед ней уже стояла наполненная апельсиновыми корками и заваркой чашка. Еще секунда — и содержимое утонуло в кипятке.              - Рассказывай. А я пока, как настоящий маньяк, поорудую ножом. Найти бы его только… — и Рафаил принялся копаться по углам в поиске ножа — хотел разрезать принесенный Одри для посиделок (и в качестве хотя бы маленькой благодарности за помощь) торт.              А Рафаил запомнил, как именно она пьет чай… Господи, и за что ты посылаешь ей таки́х друзей? Даже неловко от того, насколько он хорош: она такого отношения не заслужила уж точно.              - Да нечего рассказывать: никаких трагедий. И слава Богу, конечно… Просто… Я не знаю, все так запутанно, ничего понять не могу. Сливший мои интимки подонок внезапно вдруг сдох — а мне так все равно. Нет, я даже рада! Очень рада! В жизни как будто белая полоса началась после этого, странная, почему-то не приносящая радости, но белая полоса! Смотри, — «тук-тик-типс» — по экрану смартфона быстро застучали пальчики, открылся диалог. — Это мне написывает никогда не поверишь кто.              - Судя по тому, что зовет тебя на свидание — какой-нибудь спортсмен?              - Ага, щас. Не-ет, это Роджер — наш староста.              Брови парня привычно стянулись домиком: он всегда строил такое лицо, если чего-то не понимал.              - Погоди, то есть как — староста? Ты же вроде…              - Да-да, хвасталась тебе, сколько новых синонимов к слову «шлюха» узнаю от него каждый день. А теперь — бам! — и он словно забыл, что не так давно на задней парте ставки делал — как скоро, мол, я вылечу! Странно, а?              Рафаил пожал плечами:              - Будто мало на свете кончей. Шли его в блок — и дело с концом. С глаз долой — из сердца вон. Лучше остановись подробней на своей белой полосе.              Одри прикусила язык: очень уж хотелось пошутить, упомянув с какими именно белыми полосами познакомил ее Синнер. Но эту тайну — она уже решила — унесет с собой в гроб.              - Стала работать с Синнером, и мне даже нравится. Для тебя, наверное, странно это слышать: но это, действительно, первый раз, когда мне нравится учеба. Даже с тренировок пораньше уходить стала, чтобы в библиотеке посидеть.              - Звучит неплохо. Так чего расстраиваешься?              - Дура потому что, вот и все. Так, о своем, о женском думаю. И думаю всякую хуйню. Ну да к чему тебе это нытье?              Одри аккуратно поддела ложкой кусок торта, но удержать его не смогла: рука дрогнула под взглядом Рафаила.              - Ну допустим для того, чтобы закончить картину. Чем более искренние эмоции я увижу, тем лучше выйдет их передать. Это на случай, если ты не веришь, что мне впрямь может быть интересно. Уж не знаю, считаешь ли ты другом меня, но я тебя — определенно. И сейчас — я ясно это вижу — тебе неплохо было бы выговориться, иначе совсем себя закопаешь. Погоди, где-то у меня была бутылочка хорошего…              Через полчаса Солнце утонуло окончательно, лишь предсмертно хрипя желтой полосой где-то вдали. Продолжать картину можно было спокойно, но ни Одри, ни Рафаилу было уже не до этого. Под звенящее одно за другим «cheers!» и неплохое гави рябята обсуждали дела сердечные:        - Не… Ты угораешь! — Одри хихикнула.              - Нисколько! М-м, просто понимаешь, это другое!              - То есть ты действительно написал сонату некой Раде и анонимно опубликовал ее в группе универа? И когда Рада, по счастливой случайности оказавшаяся одногруппницей Фел, таки тебя вычислила и сама позвала на свидание, ты ей отказал потому что, цитирую: «муза должна оставаться музой»?!              - Да, Одри. Муза должна оставаться музой. Можешь называть меня дефицитарным нарциссом — или что вы, психиатры, обычно в таких случаях говорите? — но «препарация святости» мне нравится, даже очень. И ты, думаю, это отрицать ты не станешь, тут выступила моей музой. И не прими на свой счет, конечно…              - Но это не романтика, — докончила Одри. — Кажется, начинаю понимать. Как у Боттичелли с Симонеттой.              - Ну ты, конечно, дала маху: сравнила… не буду говорить что и с чем. Кстати, знаешь же историю картины «Венера и Марс»?              - Не хочу показаться невежей…              Рафаил лишь всплеснул рукой: Одри ему нравилась.Честно во всем признавалась — это многое упрощало. Та же Рада в свое время ходила вокруг да около порядка месяца, а он все не мог понять — и чего она так заинтересована упражнениями на скрипке…              - Вот, — перед Одри упал тяжеленный том: пропечатка картин Национальной Галлереи в глянце. Пара секунд и теперь на развороте красовался спящий парень и не особенно довольная златоволосая мадам (по возрасту, конечно, больше походившая на девушку — но, насколько Одри помнила, Венера была замужем. Это и не удивительно: странно ожидать другого от богини любви).              - Похожа на девушку из ракушки. И здесь Венера с Симонетты?              - Точно.              - А кто тогда натурщик Марса?              - Ее любовник — Джулиано Медичи. Если судьба занесет когда-нибудь в Лондон — проведай Боттичелли обязательно. Мне кажется, он придется тебе по вкусу. Просто взгляни! Я смотрю на эти картины, и не могу отделаться, что у художника характер на твой похож. Кстати о любовниках: теперь твоя очередь делиться переживаниями, если, конечно, считаешь нужным. Рассказывай. А я пока налью нам еще.              - Да собственно, рассказывать то и не о чем. Я… Хотела бы я понимать себя так же, как ты! Ума не приложу, как ты сумел разграничить отношение к девушке как к музе и как к любовному интересу! Как здесь не запутаться? Особенно, если это Рада — в такую не влюбиться сло-ожно.              Закончив с наполнением бокалов (как, собственно, и с бутылкой), Рафаил лишь развел руками:              - Не знаю, это словно на кончиках пальцев — приходит само. А если не приходит… не знаю, расскажешь подробней — может, смогу хотя бы советом помочь.              - Да все просто до безобразия: есть один парень. И-де-аль-ны-ый: симпатичный — полностью в моем вкусе, спортсмен. Добрый очень: даже Фел говорит, что он душка. А ты знаешь, как ей нелегко угодить! Внимательный. Да, о-очень внимательный.              - М-м, дай-ка угадаю, что будет дальше. Что-нибудь вроде «не екает»?              - Не совсем… Я… Я не знаю. Мне с ним и хорошо, вроде как… Но — но как будто бы нет возможности быть вместе.              - То есть как?              Вопросительный взгляд расплылся в стекле бокала, и Одри прильнула к нему лицом, медленно играя остатками вина. И как на такой вопрос ответить? Вздохнув и опрокинув последние капли, Одри взглянула на Рафаила еще раз. В красивой шелковой рубашке, выглаженной. Да толку? Благородный цвет слоновой кости беспощадно покрыт пятнами краски, а рукав теперь вульгарно-рыжий — залит растворителем. И все потому, что он битый час уродуется над картиной, чтобы ей помочь! А как он принялся ее выгораживать перед Синнером? Как же сладко она себя чувствовала, вворачивая Малеку блаженно-растянутое «у Вас, должно быть, мно-ого друзей»! Может, он безбожно богат и не менее интеллектуально одарен, может, он красивый, и на него только так вешаются девки, может, он всегда получает желаемое, но вечера он коротает не с другом за бутылкой вина и приятной беседой, а со студенткой за шахматной доской. С чем ей повезло, так это с друзьями. С друзьями, которым можно доверять. Сюрреалистично: еще несколько месяцев назад о таком она не решилась бы даже мечтать. А теперь… А теперь она так боялось потерять единственное, что в ее жизни хоть чего-то стоило — их, друзей, ответное доверие. И если раньше она о личном не особо распространялась потому, что не доверяла, то теперь предпочитала помалкивать потому, что боялась: доверять перестанут ей.              - Потому что я сплю с другим. Давно уже. Все как-то быстро получилось, — открывать все Одри побоялась: у ней и так не самая чистая репутация, рассказать о том, что спит не с левым парнем, а с преподом, и не просто так — а за грант, она не решилась, но и не говорить ничего вообще — не вариант. Обрисовала ситуацию, как смогла.              - Спишь, в смысле — спишь до сих пор? Почему не бросишь его? Зависишь от него как-то? Не можешь уйти?              - Могу. То есть… Теперь, — Одри краешком глаза полоснула по картине, — могу. Скажу так: возможность уйти есть или очень скоро представится, но… я все думаю — весь день думаю. Хорошó бы уйти — так нужно, и так будет лучше — я знаю. Но почему-то никакого воодушевления не чувствую. Словно туда что-то тянет. И я не пойму почему. Знал бы ты, какой он неоднозначный человек, Рафаил! Не-о-дно-знач-ный, — она просмаковала каждый слог, пробуя его звучание на язык. И все вместе они звучали более, чем глупо: даже несмотря на то, что на их переклики Одри смотрела под половиной бутылки. — Нет, не то слово. Он ебанутый! Аморальный, что пиздец, беспринципный. — В голове сама собою нарисовалась сцена: как бедную отдавшую свою жизнь зазря лабораторную мышку Синнер, и глазом не моргнув, отправил в помойку. — А еще жестокий. Вечно пытается меня чему-то научить, хотя об этом его никто не просил! А еще… А еще… Иногда мне кажется, что ему на меня плевать. Выбросит меня, как использованный гандон, наиграется только. Я не дура, я все-все-все осознаю прекрасно! Но почему-то только сейчас поняла: как же сильно я не хочу это терять! Терять то по сути нечего — а все равно не хочу. Блять, и как я в это ввязалась?              - Ситуация. А пробовала проанализировать: почему именно тянет? Может, дает тебе что-то, чего так не хватает?              Затянувшиеся сумерки за окном издохли окончательно: теперь Рафаил и Одри сидели практически в полной темноте: лишь кольцевая лампа мягко освещала стол. Рафаил, силясь занять чем-то руки — иначе непременно начал бы нервничать, как не крути — за Одри он переживал — пару раз щебетнул зажигалкой и, приметив на подоконнике подсвечник, зажег свечу. Фетиль затрещал, а огонек со свистом побежал вниз, давясь добавленными в воск травами, и от этого забавно кряхтя.              - Да не знаю я, почему тянет! Нет причин, и чувств тоже нет — ничего нет! Нет-нет-нет, но почему-то так грустно, — Одри улеглась на стол, смиренно глазея на свечку. От таящей вощины тянуло душицей и розмарином — приятный аромат. — В сглазы веришь?              - С чего ты взяла?              - Это, насколько я знаю, не простая свечка — в вощину травы замешаны, слышишь, чем-то пряным веет? И масла. Такие от сглазов крутят — у нас в школе подобные на ярмарках продавали часто. Пользовались спросом — у девчонок, которые имели неосторожность вызвать пиковую даму в туалете.              - А-а. Не назвал бы себя прям-таки скептиком, — Рафаил растерянно поднял взгляд к небу, но уткнулся лишь в изгаженный потолок и белые проплешины пожарной сигнализации. — Может, и есть что-то там. Но я особенно не интересовался, а свечку… а свечку Рада подарила — она такое любит.              - Вот как… А можешь, если тебе не сложишь, дать мне ее контакты? Может, она и для меня пару свечек скрутит. Я, разумеется, заплачу. Знаешь, я ведь сейчас только вспомнила: у того парня, — называть Синнера парнем было ой как непривычно, по спине даже пробежал холодок: ну какой же Малек, тот самый Малек, у которого она выиграла этот галстук (пальцы непроизвольно огладили узел), парень? — у того парня так много разномастной демонической дребедени — всего себя окружил! Пентакли там, хи-кси-сигма, чертята разные, языческие боги…              - Нет, ты несеръезно! Несеръезно же?              - Слушай, спасибо, что уговорил меня выпить. Втрепав полбутылки, гораздо легче признаться в какой-нибудь глупости. Тут как со старым анекдотом: подкова над дверью приносит удачу даже тем, кто в нее не верит. Кто знает, может, и привязка так же работает? Я в нее, конечно, не верю…              - А ты смешная, Одри. Не подумай, я уже говорил: ничерта я не скептик, разное повидал и во многое готов поверить. Во многое, — он улыбнулся, — но, при всем уважении, уж точно не в магические способности Рады. Знаешь, как представляется все мне? Я ведь тебя внимательно слушал: описывая свой любовный интерес под номером один, ты останавливалась на внешности, хобби, чертах характера. Так? Вспоминай же, ну! Говоря же о «парне» номер два, — на слове «парень» голос Рафаила чуть дрогнул, а сердце Одри пропустило удар. Запинка? Или он видел совершенно не покерное выражение ее лица, когда она называла Синнера «парнем» сама? Видел и обо всем догадался? А даже если так: по крайней мере, он продолжает с ней говорить, и даже услужливо пододвигает торт ближе. Не расстроился, и она совсем не упала в его глазах? Тогда и беспокоиться особенно не о чем. Одри вздохнула, а Рафаил все говорил: — … рассказывая же о парне номер два, ты использовала уже другие категории: мораль, принципы, милосердие — вернее, его отсутствие, но все же. Это, так или иначе, предполагает менее поверхностное знакомство.              - Какая же ты душка Рафаил, но ты меня переоцениваешь: я всадила чуть меньше поллитры вина на голодный желудок, и теперь не поспеваю за твоей мыслью. Что все это должно значить?              - Я не психолог, а тебе бы, по-хорошему, к нему. Но, как представляется мне, здесь может быть только два варианта: ты либо в принципе второго человека знаешь дольше и лучше, потому и тянешься к нему больше. Либо где-то в глубине души находишь свои с ним сходства, но боишься их принять.              - Блядство! — На пол грохнулся сочный кусок наполеона, да еще и омерзительно хлюпнул. — Извини…              - Стой! Если сдвинешься хотя бы на миллиметр, клянусь, я исполню пророчество Синнера и задушу тебя своими руками. Замри! Идеально! Вот теперь идеально! Именно этого блика и не хватало, — парень, позабыв о тезке французского императора, нашедшем смерть на ковре, бросился к мольберту. — Вот так! Сегодня я ее точно закончу — и в понедельник понесем на конкурс. И, если твой самый милый на свете преподаватель будет помалкивать в тряпочку, может, чего-нибудь да и выгорит.              Ебанный Синнер! Дай да Бог, чтобы что-нибудь выгорело: потому что пока выгорала лишь свечка Рады да задница Одри: ей очень уж не хотелось верить в правоту Рафаила.