Образ действия

За окном светает, но воздух в стенах «Modus Operandi» остается густым и неподвижным, пахшим ночной пылью, остывшими процессорами и едва уловимым ароматом чернил от принтера. Никто не спешил включать основной свет, поэтому пространство продолжает тонуть в полумраке. Единственным источником жизни оказывается мерцающий экран мощного монитора, за которым с раннего часа сидел Джисон. Его взгляд, острый и сфокусированный, прикован к крошечному участку чертежа — узлу сопряжения несущей балки с остеклением фасада. Он увеличивает масштаб до предела, проверяя каждую резьбу на болтах, каждый миллиметр допуска. Где-то там, за стенами бюро, уже просыпается город, готовый к суете, но мир Джисона сужается до этого соединения на чертеже, который накануне вечером Чанбин закинул ему на почтовый ящик. От него зависело, будет ли здание просто красивой картинкой или надежной конструкцией, способной выдержать и ураган, и время, поэтому он делает еще одну пометку, и цифры на экране, холодные и безжизненные, выстраиваются в гимн абсолютной точности. Это его тихая, одинокая война с силой тяжести, и сегодня утром он в ней побеждает. Джисон откидывается на спинку кресла, закрыв глаза, и в тишине представляет себе не цифровую модель, а реальное здание: шум людей, шаги по паркету, и режущий глаз луч солнца на восходе. За панорамным окном, занимавшим всю стену, лежит поздний октябрь. Небо в этот период года чаще всего просто серое, но сегодня — свинцовое, низкое и тяжелое, налитое влагой до самого горизонта. И сейчас оно давит на город, приглушая краски: кирпич соседнего здания потускнел, стекла небоскребов поблескивали тускло, как потухшие угли. Дождь не льет, но накрапывает — мелкий, назойливый, почти невидимый. Он не струится по стеклу, а покрывает его муаровым мерцающим слоем, искажающим очертания мира. В воздухе висит предчувствие снега — первое, острое. Чувствуется, как земля замирает в ожидании, затаив дыхание перед тем, как надеть белый саван. Джисон поворачивает голову к стеклу, чувствуя исходящий от него холодок даже через рубашку. Взгляд, привыкший дробить мир на линии, пропорции и объемы, бессознательно ищет опору в этом размытом пейзаже. Он видит, как свинцовый свет давит на крыши, сжимая пространство, уплощая перспективу. «Интересный эффект» — проносится в голове. Пальцы сами собой складываются в рамку, выхватывая фрагмент: искаженные муаровым слоем воды контуры небоскреба напоминают акварельный эскиз, где форма уступает место настроению. Идеальная иллюстрация к старой истине: даже самый прочный материал, будь то сталь или стекло, в конечном счете подчиняется свету и небу. Он мысленно представляет фасад на экране монитора не в ясный день, а вот в такую погоду — живой, дышащий, меняющийся. Возможно, в этом есть своя, особая красота. И все-таки холодает. Хан замечает, что его пальцы снова бессознательно тянутся к кружке остывающего кофе — его последнее, ускользающее тепло на ладонях кажется единственной реальной точкой этим утром. Вокруг холод иного свойства — не бытовой, а экзистенциальный. Холод бетонных плит, стального каркаса и идеально загерметизированных швов, которые, несмотря на все расчеты, не могут удержать человеческое тепло. Джисон знает это лучше любого. Он, архитектор, чья работа — ограждать пространство, делая его послушным человеку, с горечью осознает иронию. Отопление исправно гонит в трубах горячую воду, но здание остается равнодушным. Оно не просто «пропускает» холод; оно его впитывает из промозглого воздуха, накапливает в своих бетонных жилах и теперь медленно выдыхает ему в лицо. Это холод материалов, холод точных расчетов, который оказался живее и настырнее любого сквозняка. Он сидит в сердце спроектированной кем-то оболочки и чувствует, как она отторгает его тепло, оставаясь верной лишь своим физическим законам и безразличному октябрьскому небу за окном. Он знает коэффициент теплопроводности каждого материала в этой комнате, может с закрытыми глазами нарисовать схему вентиляции, но остается бессилен перед тихим, неумолимым просачиванием внешнего мира сквозь толщу стены. Но. Эта резонансная дрожь кажется ему знакомой. Вымученно выдохнув, Джисон тянется за пультом от кондиционера — холодный пластик, испещренный следами пальцев, — и с нескрываемым раздражением выстраивает необходимый температурный режим. Тихое шипение системы кажется ему в этот момент оглушительным. Затем он выхватывает взглядом движение в стороне и незаметно вздрагивает: он совсем забыл о чужом присутствии. В дальнем углу, уткнувшись в яркий экран планшета, сидит Чонин. Синий отблеск монитора ложится на его молодое лицо, подчеркивая резкую линию скул и тень от длинных ресниц. На уши давят массивные, звукоизолирующие наушники, матовый черный корпус которых кажется инородным предметом в этой полумрачной комнате, но даже у них не получается создать полный вакуум: сквозь плотную пену пробивается приглушенный, ритмичный стук дождя по стеклу и мерный, сухой щелчок стилуса о силиконовую пленку экрана. Он ведет им по дисплею с хирургической точностью, и виртуальная камера послушно вращает белую, стерильную модель будущей гостиной. Несмотря на это, движения его кажутся механическими, лишенными вдохновения, будто он не творец, а сборщик на конвейере. Он что-то подчищает, увеличивает узлы соединений, вращает объекты, полностью уйдя в цифровой мир — этот податливый, послушный универсум линий и полигонов, который был куда более предсказуемым и управляемым, чем неуютная, холодная реальность за его спиной. Воздух вокруг него заряжен тихим, почти зловещим гулом концентрации, отгораживающим его от всего остального мира непроницаемым барьером. Тишину разрезает мягкий, но настойчивый звук — приглушенное шуршание пальца по матовому стеклу экрана. Это Феликс, развалившись на низком диванчике у стены, заросшей монстерой и филодендронами, листает ленту в телефоне. Его поза — воплощение мнимого расслабления: одна нога поджата под себя, спина сгорблена, словно он пытается стать меньше, спрятаться. Он сильнее кутается в мягкий кашемировый кардиган цвета темного шоколада, вцепляясь в его складки пальцами, но, кажется, никакое тепло не может прогнать пронизывающую сырость этого утра, которая поднимается от самого пола и оседает на коже ледяной росой. Яркость телефона заливает его лицо мертвенным, синеватым светом, выхватывая из полумрака усталый разрез глаз и легкую дрожь ноздрей. Взгляд скользит по экрану беспокойно, без интереса, не задерживаясь ни на ярких картинках, ни на текстах — это просто рефлекс, бессмысленное бегство от давящей реальности комнаты. А кончики его свободной руки, отбивающие на колене неслышную, нервную дробь, выдают внутреннее напряжение, скрытое под маской апатии. Каждый удар подушечки пальца о ткань брюк — это тиканье внутренних часов, отсчитывающих время в ожидании чего-то, что никак не может наступить. Джисон не до конца понимает, что они оба забыли в его кабинете в восемь утра, но чувствует, что его сознание все еще плавает в густой, похожей на кисель, предрассветной дремоте. Он не то чтобы не выспался — он просто еще не полностью воплотился в свое тело, и утруждать себя подобными логическими вопросами было равносильно попытке думать на незнакомом языке. Мысли вязли, как в паутине, и единственным ясным ощущением был горьковатый привкус кофе на языке и тяжесть век. — Небо сегодня похоже на мокрую вату, — вдруг доносится с дивана. Феликс все так же лежит, не отрывая взгляда от телефона, его пальцы продолжают бесцельно листать ленту, но голос, слегка хрипловатый от утреннего безмолвия, звучит неожиданно громко и четко в этой застывшей атмосфере, — Такое ощущение, что, если ткнуть в него пальцем, хлынет не дождь, а сразу снежная крупа. Чонин на секунду снимает одно ухо наушника. Движение его резкое, почти машинное, будто его отвлек системный сбой. Из динамика на мгновение прорывается приглушенный, булькающий бит электронной музыки, тут же оборвавшийся. — Что? — его голос звучит глухо и отрешенно, взгляд, привыкший к фокусному расстоянию экрана, затуманен и не может сразу сфокусироваться на реальном мире. Он словно физически присутствует в комнате лишь наполовину, пока вторая его часть все еще парит в лабиринте виртуальных стен и линий коммуникаций. — Ничего, — машет рукой Феликс, совершая раздраженное, широкое движение, и снова вздыхает, на этот раз глубже, откидываясь на спинку дивана так, что кардиган сползает с его плеча, — Просто жду, когда это серое нечто за окном наконец разразится чем-то внятным. Морось действует на нервы. Он бросает телефон на сиденье рядом с собой, и мягкий глухой удар о ткань дивана звучит как финальная точка в его монологе. В воздухе повисает невысказанное взаимное понимание того, что день, начавшийся таким образом, обречен быть длинным и бесцветным. Джисон на него уже не смотрит. Он переводит взгляд на размытое отражение в стекле — на свое бледное, усталое лицо с тенями под глазами, похожими на синяки, на сгорбленный силуэт Чонина, застывший в сиянии монитора, и на расплывчатое пятно дивана, где сидит Феликс. В этом отражении, подернутом рябью дождевых капель, мир кажется еще более плоским и безжизненным, словно акварельный эскиз, размытый водой. Реальность за стеклом и ее призрачный двойник сливались в одно унылое полотно. — Подождем, — тихо, больше самому себе, бормочет он, и слова превращаются в белесое облачко пара на холодном стекле, тут же исчезающее. Он имеет в виду снег. Или, может, новый проект, чертежи которого еще не могут обрести четкие очертания в его сознании. А может, просто момент, когда можно будет, наконец, щелкнуть выключателем, и резкий искусственный свет разгонит эту утреннюю мглу, сделав вид, что серость за окном не просачивается внутрь, не заполняет все щели, как холодная, неумолимая вода, и не заставляет кожу покрываться мурашками. Он смотрит, как за его призрачным отражением по настоящему небу плывет одинокая темная птица, и мысленно уже видит, как первые снежинки, белые и беззвучные, начнут хоронить этот промокший мир под чистым, безмятежным саваном. — Доброе утро! — входная дверь с тихим лязгом распахивается, ударяясь о стену и заставляя вибрировать стеклянную перегородку. Чанбин, весь в движении, с разгоряченным от утреннего кофе лицом и каплями дождя, поблескивающими на кожаной куртке, виновато жмет губы, но все же широким шагом проходит в кабинет, внося с собой запах холодного уличного воздуха и влажной кожи, — У вас что, свои кабинеты закончились? — он кидает пару быстрых, вопрошающих взглядов в сторону Феликса, бесформенного под кашемировой тканью, и Чонина, чья спина застыла в напряженной дуге над планшетом. — До начала рабочего дня еще сорок минут, не нуди, — тут же отзывается Феликс, приглушенный воротом кардигана. Он даже не утруждает себя оторвать взгляд от дисплея, лишь его пальцы замирают на секунду, прервав бесцельное скольжение по экрану. — И чего вы тогда все тут делаете? — Чанбин, не снимая куртки, резко щелкает выключатель. Раздается сухое, громкое щелканье, и по глазам, привыкшим к полумраку, болезненно ударяет резкий, холодный свет люминесцентных ламп, выхватывая из теней каждую пылинку, парящую в воздухе, и безжалостно освещая незавершенные чертежи на столе и пустые кофейные чашки. Джисон, ослепленный, недовольно выглядывает из-за монитора, его лицо, искаженное гримасой раздражения и усталости, кажется еще бледнее под яркими лучами. Он щурится, его зрачки сужаются до точек, и в воздухе повисает невысказанное, но отчетливое желание, чтобы этот навязчивый шум и свет немедленно исчезли. — Сам-то, — просто комментирует он и откидывается на стуле так далеко, что старый механизм с треском протестует против резкого движения, — Я твои чертежи подчищаю. Сегодня сдавать проект, еще помнишь? — он проводит рукой по лицу, смахивая невидимую паутину усталости, и его взгляд на мгновение задерживается на экране, где идеальные линии его творения соседствуют с красными пометками об ошибках, оставленных ведущим архитектором. — Помнишь, — передразнивает его Чанбин, беззастенчиво копируя его утомленную интонацию, и опускается на широкий подлокотник дивана рядом с Чонином, отчего тот слегка вздрагивает. Он ненадолго замолкает, и его внимательные глаза, привыкшие подмечать детали, следят за плавными, почти гипнотическими движениями стилуса в руках младшего коллеги. Затем он вдруг продолжает, нарушая ритмичный стук дождя за окном, — Вчера говорил с Чаном. Он сказал, сегодня приходит новый проектный менеджер — из какой-то крутой компании урвали. Вы ничего не знаете? Джисон, до этого казавшийся полностью погруженным в созерцание собственного отражения в мониторе, любопытно вскидывает брови. В его усталом взгляде проскальзывает искра внезапного интереса, сухая трещина на гладкой поверхности апатии. — И чего это он ушел из «крутой компании»? — переспрашивает он, и в его голосе слышится легкая, циничная нотка, — Залет какой-то был? Или крышу снесло от скуки? — он лениво покручивается на кресле, отчего слышится монотонный скрип, и его взгляд, скользя по потолку, рассматривает подвисные лампы, чьи черные шнуры спускаются вниз, как лианы в бетонных джунглях, будто ища в их строгой геометрии ответ на свой невысказанный вопрос. В воздухе повисает незримое напряжение — смесь любопытства и предчувствия перемен, которые этот новый человек неизбежно принесет в их замкнутый, привычный мирок. — Тоже подумал об этом, — Чанбин выдыхает, и его плечи слегка опускаются, выдавая легкую досаду от отсутствия четкого ответа, — Но Чан сказал, что парень вроде как искал подходящие вакансии в связи с переездом, — он делает паузу, пока пальцы барабанят по узкому краю дивана, отбивая неслышный, беспокойный ритм, — Но причину переезда не озвучивал, — его взгляд скользит по планшету Чонина, задерживаясь на сложном узле коммуникаций, — Эй, смотри, — он вдруг вытягивает руку и указывает застывшим в воздухе пальцем на едва заметный участок чертежа, — Здесь, в зоне вентиляционного короба, пересечение. Чонин, оторвавшись на секунду от цифрового транса, следит за движением, его глаза сужаются, затем он коротко, деловито кивает, и его пальцы снова оживают. Стилус с легким щелчком касается экрана, и он начинает активно, почти яростно водить им по поверхности, подчищая, исправляя, перерисовывая. Наверное, где-то ошибся, пропустил эту мелочь в часы утренней монотонной работы. — А кто такой вообще? — оживает Феликс, его голос теряет апатичную тягучесть, становясь выше и четче. Он приподнимается на локте, сбрасывая с плеч остатки сонливости, и его взгляд, наконец, полностью отрывается от экрана телефона, обращаясь к Чанбину. В глазах загорается искра неподдельного, живого любопытства, размывающая утреннюю вялость. — Не в курсе. Фото нет, связей общих вроде бы тоже. На планерке познакомимся, думаю, — Чанбин пожимает плечами, разводя руками в широком, немного театральном жесте незнания, и его взгляд переключается на Джисона, застывшего в кресле, — Джис, — голос становится нарочито легким, просящим, — Щелкни чайник, пожалуйста, а то от этого кофе сердце в пятках стучит, а согреться все равно не получается. Воздух в кабинете снова застывает, но теперь в нем витает не усталость, а легкое, электризующее напряжение от новости о незнакомце, чья тень уже вошла в их комнату, полную полумрака, мерцающих экранов и невысказанных вопросов. И тихий щелчок включения чайника становится первым конкретным звуком в этом новом, еще не начавшемся дне. — Я заказал две штуки. Случайно, — Хенджин звонко щелкает языком, разрывая упаковку с гирляндами. Яркие золотые лампочки, похожие на засахаренные фрукты, вываливаются ему в ладони, — Возьми себе одну, обмотаешь комнату дома, будет создавать тебе праздничное настроение. Да и вообще гирлянда — это знаешь как атмосферно! Джисон слушает его вполуха, медленно вышагивая по коридору в сторону переговорной. Ему нравилась эта предновогодняя суета, все эти атрибуты в лице той же гирлянды, теплое свечение которой действительно делало вечера уютнее. Но ему совсем не улыбалась перспектива потратить вечер на ее крепеж на гардину, балансируя на шатком стуле. В прошлый раз, когда его посетила подобная идея, он нелепо свалился на пол, подвернул ногу и потом две недели хромал, с трудом скрывая это от коллег. Поэтому крайние пару лет он благоразумно ограничивался скромной, но безопасной искусственной елью в углу возле балконной двери. — Спасибо, конечно, — говорит он, тормозя у приоткрытого кабинета, — Но, пожалуй, обойдусь. Да и рановато для новогодних настроений, не находишь? — Да брось, тебе просто лень, — Хенджин подмигивает и, не дожидаясь ответа, аккуратно складывает одну из гирлянд и сует ее Джисону в карман джинсов, — Держи, на всякий случай. Одумаешься. Представляешь, вечером, выключаешь основной свет, включаешь вот это… — он делает широкий взмах рукой, — Сказка! Даже одинокому волку вроде тебя станет теплее на душе. Джисон проходит в кабинет, вываливая этот скруток на стол рядом с папкой его чертежей, и это соседство выглядит немного сюрреалистично. Он вздыхает, но убирать ее не спешит. Возможно, Хенджин по-своему прав. Может, в этом году стоит рискнуть и добавить чуть больше света. Они усаживаются на свои места, и старые кресла встречают их знакомым, негромким скрипом. Утренние планерки всегда обладали сонным, немного размытым настроением, а с наступлением осени, когда за огромными окнами даже в девять утра царил тусклый полумрак, так и вовсе хочется занырнуть в теплое одеяло и не показываться из него до самого окончания совещания. Джисон, прикрыв веки, зевает, широко и беззвучно, чувствуя, как влажная пелена усталости застилает глаза. Он лениво переводит взгляд на матовую стеклянную дверь, которая с тихим шипящим звуком отъезжает в сторону, пропуская Феликса и Сынмина. Они о чем-то негромко переговариваются, их голоса сливаются в приятный, неразборчивый гул. Феликс жестом, полным утренней грации, поправляет прядь темных волос, упавшую на лоб, а Сынмин, улыбаясь чему-то, снимает с плеча сумку из мягкой, протертой на сгибах кожи. Они неторопливо, почти медитативно шагают к полированному столу. Нарушая эту размеренную картину, следом за ними в конференц-зал забегает Чанбин. Он сжимает в руке высокую кружку с остатками кофе, заваренного еще полчаса назад в кабинете у Джисона — напиток уже остыл и покрылся маслянистой, темной пленкой. «Черт бы побрал эти совещания!» — бросает он сходу, его дыхание немного сбито, и он торопливо, стараясь не расплескать содержимое кружки, занимает ближайшее свободное кресло, устраиваясь на нем с таким видом, будто только что пробежал марафон. Джисон лениво оглядывает присутствующих, его взгляд скользит по знакомым лицам, задержанный утренней сонливостью. Он мысленно сверяется с внутренним списком, понимая, что в полумраке конференц-зала не хватает только двух силуэтов: вечно задерживающегося Чонина и Чана, который, как ожидается, сегодня должен представить им того самого нового сотрудника, чье появление благодаря Чанбину за последние полчаса обрастало легендами и самыми невероятными слухами. Погрузившись в эти мысли, он не замечает, как рядом с ним бесшумно появляется Чонин. Резкий, сухой стук тяжелого планшета о глянцевую столешницу вырывает Джисона из задумчивости. Он вздрагивает и поворачивает голову. Чонин уже сидит на соседнем стуле, а пальцы нервно барабанят по защитной крышке устройства. На его лице — не обычная утренняя апатия, а какое-то странное, сдержанное возбуждение. Кажется, он принес с собой не только планшет, но и часть той напряженной атмосферы, что царила ранее в кабинете. Когда на пороге появляется Чан в своем неизменном темно-синем костюме, Джисон успевает только беззвучно открыть рот, ощущая, как все тело мгновенно сковывает странное оцепенение. Инстинктивный порыв — встать и выйти в ближайшее сквозное отверстие этого здания, чтобы глотнуть холодного воздуха, — настолько силен, что ему приходится с силой вцепиться пальцами в мягкую обивку стула, дабы просто удержать себя на месте. Он проводит взглядом вошедших от самой двери, мимо бледной стены с логотипом компании, до центра стола, понимая с нарастающей паникой, что не может издать ни звука, не может даже элементарно кивнуть или пробормотать «доброе утро». Горло пересохло. Он несколько раз моргает, пытаясь очистить поле зрения от внезапно поплывших контуров, и приходит в себя лишь тогда, когда натыкается на пристальный, изучающий взгляд Феликса, сидящего напротив. Тот, не меняя выражения лица, лишь коротко, почти незаметно кивает в сторону человека, стоящего чуть позади Чана, и вскидывает темные брови в немом, но отчетливом вопросе. Джисон, чувствуя себя полным идиотом, нелепо и резко машет головой в ответ на его косвенный намек, словно пытаясь отогнать назойливую муху. И только когда Хенджин резко и ощутимо дергает его за рукав рубашки под столом, заставляя остро почувствовать давление на запястье, он наконец полностью собирается, с силой выдыхая и заставляя себя выпрямить спину. Он силится побороть навязчивую, абсурдную мысль, что все происходящее — не что иное, как жестокий, вымышленный глюк еще не проснувшегося мозга в его привычной, упорядоченной жизни. Воздух в комнате становится густым и тягучим, как сироп, а стук собственного сердца отдается в висках оглушительным барабанным боем, заглушая первые вступительные слова Чана. — Всем доброе утро, — он широко и лучезарно улыбается, как делает это всегда, и белые зубы ослепительно ярко смотрятся в тусклом свете конференц-зала. Он поворачивается и опускает свою ладонь на плечо человека, стоящего слева от него, в унисон-костюме идеального кроя, — С сегодняшнего дня в наш штаб в должности проектного менеджера вступает Ли Минхо, — Чан мягко, почти по-отечески, треплет его по плечу, и этот жест кажется одновременно и одобряющим, и обозначающим собственность, — Обо всех нюансах, я думаю, он при желании поведает сам, но так или иначе, будьте знакомы! Воздух в комнате замирает на долю секунды, прежде чем раздается сдержанный, вежливый гул приветствий. И в эту самую секунду Джисон замечает на себе взгляд нового коллеги — темные, проницательные глаза Минхо, кажется, выхватывают его из полумрака, будто он был единственным человеком за всем столом. Взгляд не дерзкий, но невероятно внимательный, изучающий, заставляющий кожу на запястьях покрыться мурашками. Джисон силится выстроить на своем лице что-то менее похожее на откровенный скепсис или оцепенение. Уголки его губ судорожно подергиваются вверх в попытке изобразить нейтральную, вежливую улыбку, но получается лишь напряженная гримаса, больше похожая на оскал. Он чувствует, как мышцы щек деревенеют, и отчаянно надеется, что со стороны это смотрится как обычная утренняя заторможенность, а не как тихий ужас, разрывающий его изнутри. Его пальцы, спрятанные под столом, сжимаются в бессильные кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь через физическую боль вернуть себе хоть каплю самообладания. Он отводит взгляд первым, делая вид, что поправляет рукав рубашки, понимая, что эта немая сцена длилась всего мгновение, но ощущая ее растянувшейся на долгие, мучительные минуты. — В одиннадцать часов состоится презентация проекта загородного отеля, — Чан плавно опускается на свой стул во главе длинного стола и складывает руки перед собой в плотный замок. Как быстро, почти мгновенно, вернулась привычная рабочая атмосфера, сметя все личные недоумения и вопросы, нависшие в воздухе, — Джисон, все готово? — его голос ровный, деловой, но в глазах теплится искра одобрения. — Да, я все проверил, — прочистив горло, чуть хрипловато отвечает Джисон, чувствуя, как десяток взглядов устремляется на него. Он чуть подается вперед, опираясь локтями о прохладную столешницу, — Внес небольшие правки в расстановку мебели в лобби, но в целом проект готов и может быть представлен заказчику, — он говорит это, глядя прямо на Чана, но краем глаза все равно видит неподвижную фигуру Минхо, который слушает с вежливым, непроницаемым выражением лица. — Хорошо, — Чан мягко кивает, и его взгляд скользит дальше, за джисоново плечо, к белокурому Хенджину, развалившемуся в кресле с видом ленивого кота, — Хенджин, у тебя как обстоят дела? Эскизы соответствуют чертежам? Последняя визуализация нигде не противоречит конструктиву? — Это чертежи должны в идеале соответствовать эскизам, а не наоборот, — усмехаясь, парирует тот, вертя в длинных пальцах карандаш, — Искусство прежде всего! Но так или иначе, на этот раз у нас все сходится. Никаких войн между вдохновением и расчетом. Я отправлял финальные рендеры Чанбину еще на той неделе, — он лениво указывает кончиком карандаша в сторону ведущего архитектора, и его ухмылка становится чуть шире, будто он наслаждается небольшим нарушением формальностей. Джисон в этот момент ловит на себе взгляд Минхо — быстрый, оценивающий, скользящий от его лица к планшету, лежащему на столе, и обратно. Взгляд не враждебный, но до неприятного заинтересованный. И этот молчаливый интерес кажется Джисону куда более весомым, чем все вопросы Чана, вместе взятые. — Ну и славно, — уголки губ Чана мягко подрагивают, образуя мимолетную улыбку удовлетворения. Он делает небольшую паузу, давая информации усвоиться, — После презентации жду вас всех в приемной. На консультацию записалась семейная пара с проектом дома, — его взгляд на секунду задерживается на Феликсе, который, уткнувшись в свой блокнот, что-то быстро набрасывает на полях, — Насколько я понял из предварительных объяснений Феликса, у них несколько… разнятся взгляды на будущее семейное ложе. Придется выступать в роли дипломатов. Будем разговаривать, разбираться, искать компромисс между «романтичным балдахином» и «строгим минимализмом». Он опускает взгляд на планшет, лежащий перед ним, и проводит пальцем по экрану, медленно прокручивая список заметок. Проверив, есть ли еще неотложные вопросы к обсуждению, и не найдя ничего существенного, он поднимает голову, взглядом обводя всех присутствующих по кругу, и на мгновение задерживается на новом сотруднике. — Итак, — Чан складывает ладони вместе, — У кого какие вопросы могут быть? По текущим проектам, по расписанию, по чему угодно? — в его голосе звучит открытость, но и легкий нажим, показывающий, что время планерки подходит к концу. В воздухе на секунду повисает тишина, нарушаемая лишь тихим гулом вентиляции и шелестом страниц. Джисон чувствует, как Хенджин под столом снова коротко дергает его за рукав, будто подталкивая сказать что-то, но слова застревают в горле. Он лишь переводит взгляд на Минхо, который сидит совершенно неподвижно, его лицо — маска профессионального спокойствия, и лишь легкое движение пальца, поправляющего манжет рубашки, выдает внутреннюю собранность, а возможно, и оценку происходящего. — Я могу взглянуть на итоговый проект отеля? — внезапно раздается спокойный, но четкий голос Минхо. Он не меняет положения, его руки по-прежнему лежат на столе, но все внимание в комнате мгновенно фокусируется на нем. Джисон, почувствовав, как под взглядом новичка кровь приливает к лицу, только открывает рот, чтобы дать уклончивый ответ, но его резко перебивает Чанбин. Тот откидывается на спинку стула, на что его кресло отзывается громким скрипом. — Он уже завершен и подписан, правки вносить никто не станет, — говорит Чанбин, и в его голосе слышится легкая, но отчетливая нотка раздражения, — Да и ты не занимался им изначально. Для чего это? Просто удовлетворить любопытство? Минхо медленно вскидывает руки в примирительном жесте, его ладони раскрыты, но выражение глаз остается непоколебимым. — Я не собираюсь ничего править, — его голос ровный, но в нем появляется стальная нить, — Просто хочу быть в курсе дела во время презентации. Знать, что я представляю клиенту, если возникнут вопросы. — Тебе не обязательно на ней присутствовать, — из своего угла тихо, но весомо откликается Чонин, чуть нахмурив брови и не отрывая взгляда от экрана планшета, — Ты не участвовал в проекте. Логичнее заняться вводными по новым задачам. — Я все же схожу, — парирует Минхо, и на этот раз его тон звучит несколько резче и суше, чем все ожидали. Он не смотрит на Чонина, его внимание всецело приковано к Джисону, сидящему напротив, — Лучше быть переподготовленным, чем недоподготовленным. Так я взгляну? — он повторяет свой вопрос, и теперь он звучит как мягкое, но неумолимое требование, — Я так понял, итоговый материал у тебя. Все внимание, от изучающего взгляда Чана до насмешливого Феликса, теперь оказывается приковано к Джисону, ожидая его реакции. Даже Хенджин под столом перестал его дергать, затаив дыхание. Джисон чувствует, как его ладони становятся влажными, поскольку понимает, что любое его слово — уступка или отказ — теперь будет иметь вес. Наступает секундная пауза, в которой слышалось лишь едва уловимое жужжание проектора. — Как тебе угодно, — как можно ровнее, с легкой, почти незаметной усталостью в голосе, бросает он в сторону Минхо, намеренно избегая прямого зрительного контакта. Затем плавно переводит взгляд на Чана, сидящего во главе стола, глазами выражая единственный четкий вопрос, — Можно идти? Презентация через полтора часа, мне нужно все проверить в последний раз. Чан, слегка склонив голову набок, изучающе смотрит на него в течение пары секунд, а затем отвечает коротким, удовлетворительным кивком, больше похожим на легкое движение подбородка, — Конечно. Удачи. Не дожидаясь дальнейших комментариев, Джисон решительно, почти резко поднимается со своего стула. Деревянные ножки кресла с глухим скрежетом отъезжают по полу. Не глядя ни на кого, особенно на нового менеджера, он коротким, прямым маршрутом обходит конец стола и направляется к выходу. Его шаги гулко отдаются в наступившей тишине зала. Джисон чувствует на своей спине тяжесть множества взглядов — любопытных, оценивающих, возможно, даже сочувствующих. Рука находит холодную металлическую ручку двери. Один поворот — и он оказывается в прохладной полутьме коридора, оставив за собой напряженную атмосферу совещания, но унеся с собой осадок от этого первого, неожиданного столкновения. Дверь с мягким щелчком закрывается за его спиной, словно подводя черту под этим эпизодом, но оставляя в воздухе неразрешенное напряжение. Почему он? Какой-то плохо срежиссированный розыгрыш. Широким, почти яростным шагом он возвращается в свой кабинет, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь тяжелой усталостью. Дверь с глухим, резким хлопком закрывается за его спиной, и этот звук эхом отдается в пустом помещении. Он тяжело падает на стул, который откатывается назад под его весом. Пальцы нервно прогоняют мышь по коврику, и экран монитора вспыхивает, снова выводя на передний план оставленный открытым чертеж. Он всматривается в знакомые линии, но взгляд его скользит рассеянно, не цепляясь за детали. Контуры будущего здания расплываются в глазах, превращаясь в абстрактный лабиринт, в котором он не может найти выхода. Сознание упрямо возвращается к прошедшему разговору, к настойчивому взгляду нового менеджера. С силой, почти болезненной, он трясет головой, заставляя себя сосредоточиться. Затем еще раз тщательно, почти механически перепроверяет все детали — расстановку мебели, расчет нагрузок, расположение розеток. Каждое действие отмечено знаком одержимости, попыткой вернуть себе контроль над ситуацией через контроль над чертежом. Наконец, откинувшись на спинку кресла, он глубоко, с усилием выдыхает в потолок, наблюдая, как луч утреннего света медленно ползет по белой поверхности. Тишина кабинета, которую он так ценил, сегодня казалась гнетущей. Он отвлекается от разглядывания потолка только через пару минут, когда в дверь раздается осторожный, но настойчивый стук. Звук, короткий и четкий, словно вбитый гвоздь в его уединение, заставляет его вздрогнуть и нахмуриться. — Войду? Голос за дверью спокойный, но в его ровных интонациях чувствуется несгибаемая уверенность. Прежде чем Джисон успевает издать что-то кроме сдавленного вздоха, дверь приоткрывается, и в щели показывается лицо Минхо. Его взгляд мгновенно оценивает обстановку: Джисона, откинувшегося в кресле, и мерцающий экран монитора. Не дожидаясь ясного ответа или приглашения, Минхо бесшумно проходит внутрь, мягко прикрыв за собой дверь. Он пересекает комнату, его темные туфли почти не издают звуков на мягком ковровом покрытии. Джисон подбирается на стуле, выпрямив спину, только когда тот оказывается вплотную к его столу, нарушая незримую границу личного пространства. Минхо останавливается напротив, и его силуэт буквально врезается в свечение монитора, отбрасывая длинную тень на клавиатуру и разбросанные чертежи. — Смотри, сколько хочешь, — сквозь зубы бросает Джисон и демонстративно, с преувеличенным усилием, разворачивает кресло к огромному окну, подставив спину незваному гостю. Он впивается взглядом в тусклый рассветный город, стараясь сосредоточиться на каких-то деталях — на высоком окне в соседнем здании, на одинокой птице, пролетающей между крышами. Дождь, кажется, расходится: его тонкие струйки сменились редкими, тяжелыми каплями, с размахом бьющимися о стекло. Но внутри кабинета атмосфера остается такой же густой и напряженной, как и прежде. За спиной Джисон слышит тихие, размеренные щелчки мыши — Минхо изучает его работу, его — их всех — детище, с холодным, непроницаемым любопытством. Каждый щелчок отдается в тишине словно выстрел. — Тебе серьезно есть дело до проекта, который ты даже не вел? — резко оборачивается он, с силой толкая ногой пол, так что кресло с визгом отъезжает еще дальше. Его взгляд, горящий холодным раздражением, сталкивается со спокойным, изучающим взглядом новоявленного коллеги. Минхо не моргает. Он медленно, с преувеличенной вдумчивостью, откладывает мышь в сторону. — У тебя есть еще варианты причин для моего нахождения в этом кабинете? — он однобоко, левым уголком рта, улыбается, отвлекаясь от изучения материалов. Опираясь локтем о столешницу, подпирает скулу пальцами и внимательно глядит Джисону в лицо. Джисон возмутимо поджимает губы, сжимая челюсти до боли, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Ну, Джисон-и, — Минхо растягивает его имя, и в этом звучит фамильярность, от которой сводит зубы, — Я слушаю твои предположения. Почему я здесь? Идиот. — Идиот, — он с силой выдыхает это слово и поднимается на ноги, резким движением отбрасывая со лба упавшую прядь волос. Ему нужно движение, нужна дистанция. Он двигается в первую случайную от себя сторону — к небольшому столу с вечно кипящим чайником и сложной кофейной аппаратурой, стоящей безмолвным укором его нелюбви к технологиям. — Все еще злишься? — голос Минхо преследует его. Он звучит неприлично беспечно для этой давящей атмосферы, — Два года прошло, — он разваливается на опустевшем стуле Джисона, тот самый скрип кресла теперь звучит как издевательство, и наблюдает за хозяином кабинета с видом пресыщенного зрителя, — Можем обсудить. Как взрослые люди. — Ты увидел, что хотел? — делая вид, что поглощен изучением загадочных кнопок на кофемашине, бросает Джисон через плечо. Ему этот разговор с настроением вскрытия старых ран, не нужен абсолютно. — Да, — ответ Минхо мгновенный, плоский и окончательный. — Тогда на выход, — Джисон не оборачивается. Он смотрит на свое отражение в матовой стали кофемашины — искаженное, бледное, с глазами, полными безмолвной ярости. Он слышит, как сзади раздается мягкий скрип кресла, затем — легкие, почти бесшумные шаги. Джисон продолжает смотреть в неподвижную черную панель кофемашины, не поворачиваясь, пока острое, животное чутье не подсказывает ему — Минхо подошел слишком близко. Настолько близко, что он чувствует легкое движение воздуха и улавливает едва заметный шлейф дорогого парфюма — тот же аромат, что и два года назад. Но даже тогда он не двигается, лишь сильнее впивается пальцами в холодный, почти ледяной край стола, до белизны в костяшках, пытаясь вернуть себе контроль над предательской дрожью в коленях. — Я не предавал тебя, Джисон, — голос Минхо звучит тихо, почти интимно, прямо у него за спиной. Слова падают мягко, но каждое из них обжигает, как капля кислоты, — Ты не был готов к тому шагу, и я просто решил тебя отпустить, потому что понял это. Только лишь для того, чтобы мы не тянули друг друга в разные стороны. Джисон замирает, переставая дышать на секунду. Он не понимает, шутит ли Минхо, издевается над ним или действительно, искренне верит в то, что говорит. Эта альтернативная версия прошлого, такая удобная и чистая, вызывает у него тошнотворную волну горечи. — Издеваешься? — наконец вырывается у него. Его собственный голос звучит хрипло и неестественно громко в тишине кабинета. Он резко разворачивается, и теперь они находятся в сантиметрах друг от друга, — Ты называешь это «отпустить»? Оставить все без единого слова? И теперь ты стоишь здесь и рассказываешь мне, что это было благородно? Что это было про заботу? Его грудь тяжело вздымается. Он видит свое искаженное яростью отражение в темных зрачках Минхо. — У тебя был выбор, Ли Минхо, — Джисон делает шаг вперед, нарушая и без того минимальную дистанцию между ними. Его голос становится совсем низким, — И этим выбором был не я. Никогда. Не приукрашивай такой очевидный проеб. Минхо не отступает, его поза остается расслабленной, но взгляд твердеет, будто из темного стекла. — Мы с тобой разговаривали, Джисон. Много раз, — он произносит это устало, будто повторяет заученную истину, — Это никогда не заканчивалось ничем дельным. Ты либо уходил в молчание, либо взрывался. Ты прекрасно знаешь, что для меня было важно то предложение. Это был шанс, который выпадает раз в жизни. — Поэтому сейчас ты здесь? — язвительность в голосе Джисона ударяется о стены кабинета, звонкая и ядовитая. Он разводит руками, указывая на окружающее их пространство — его кабинет, его проекты, его нынешнюю жизнь, — Чтобы в очередной раз доказать что-то? Напомнить мне о том «шаге», который я не сделал? Или… — он запинается, подбирая слова, и в воздухе так и остаются висеть так и не высказанные предположения. Пальцы снова сжимаются в кулаки, но теперь это движение не скрыто. Он стоит, дыша неровно, ожидая ответа, который, он знает, не принесет ни облегчения, ни правды. — Я там, где хочу быть, Хан Джисон, — Минхо произносит это с очевидным спокойствием, и его слова падают в пространство между ними, как отполированные камни, — Не надо искать в этом второе дно. Все куда проще, чем ты пытаешься нарисовать в своем воображении. Его взгляд, темный и нечитаемый, скользит мимо плеча Джисона, выхватывая из полумрака угла тот самый кофейный аппарат — сложный, с сенсорным экраном, который, кажется, никогда не использовался по назначению. Минхо задерживает на нем глаза на пару секунд дольше, чем нужно, и уголок его рта подрагивает в беззвучной, почти призрачной усмешке, обращенной к каким-то своим внутренним мыслям, к воспоминанию, ключ от которого есть только у него. Возможно, он вспомнил старую, вечно ломавшуюся кофеварку в их первом общем офисе, которую Джисон так и не научился правильно использовать. Затем он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, возвращает внимание на человека перед собой — на Джисона, который все еще стоит, впившись в него взглядом, полным негодования и прожитой боли. Кажется, каждый мускул в его теле напряжен до предела, готовый сорваться в любое мгновение. — Ты всегда усложнял простые вещи, — тихо добавляет Минхо, и в его голосе вдруг проскальзывает оттенок чего-то, что могло бы быть усталостью, а могло — сожалением, — И всегда видел предательство там, где был просто выбор. Но мне честно жаль, что ты так и не смог меня понять. Он не делает движения, чтобы уйти, и не делает шаг вперед. Он просто стоит, принимая этот горящий взгляд, будто ожидая, что на этот раз Джисон действительно взорвется — или, наконец, услышит. Воздух сгущается, наполняясь тяжестью всех невысказанных слов, всех обвинений и оправданий, которые копились все эти два долгих года. — Тебе жаль? — Джисон давит из себя этот вопрос всеми силами, потому что каждая буква жжет язык раскаленным железом, и эта боль отдается в уголках глаз предательской, непрошеной влагой, которую он яростно отказывается признать. Голос срывается на полуслове, становясь хриплым и уязвимым, — Тебе, блять, жаль? — он пораженно выдыхает, отшатываясь назад, как от физического удара. Его поясница больно встречается с острым краем столешницы, но эта боль кажется далекой и незначительной по сравнению с той эмоцией, что разрывает его сейчас изнутри, — Жаль, — повторяет он как в бреду, почти бессмысленно, глядя на Минхо расширенными от неверия глазами. А потом волна ярости накрывает его с новой силой, смывая минутную слабость, — Да что с тобой, блять, такое? Ты стоишь здесь, спустя два года, в моем кабинете, и серьезно думаешь, что меня интересует, жаль тебе или нет? Он с силой проводит рукой по лицу, пытаясь стереть и напряжение, и навернувшиеся слезы, которые так и не пролились. Дыхание сбилось, грудь болезненно вздымается. Вся комната, вся его упорядоченная жизнь, вдруг закачалась и поплыла, оказавшись хрупкой декорацией, которую один этот человек мог разрушить парой фраз, произнесенных с ледяным спокойствием. — Ты поступил как последний кретин, знаешь? — Джисон издает короткий, горький и сухой звук, похожий на смех, но лишенный всякой радости, — Просто сбежал, когда стало трудно. Вот и все. Никаких высоких материй. Он видит, как по прежде непроницаемому лицу Минхо пробегает тень. Легкое подрагивание века, почти незаметное напряжение в уголках губ. Крошечная трещина неуязвимости, но Джисон ухватился за нее взглядом, как утопающий за соломинку. — Я не хотел бросать тебя, — произносит Минхо, и его голос, впервые за весь разговор, потерял стальную опору и дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. — Но бросил? — парирует Джисон, — Как же логично, черт возьми. Очень последовательно. Он резко разворачивается, и большим кругом, насколько позволяло тесное пространство кабинета, стараясь держаться от Минхо как можно дальше, возвращается к своему рабочему месту. Ладони с силой упираются в холодный стол, и он тяжело выдыхает, сжимая веки, силясь не поддаться импульсу — не схватить тяжелую стеклянную пресс-папье и не швырнуть ее во вдруг ставшее невыносимым спокойствие на лице этого человека. — Уходи отсюда. Пока я еще могу говорить это словами. Минхо стоит неподвижно несколько секунд — пока дыхание не выровнялось, а маска не вернулась на место — и просто смотрит на сгорбленную спину Джисона. — В ситуации выбора чаши весов не всегда равны, Джисон, — шепчет он тихо, но четко, — И правильный выбор не всегда самый легкий. Он может ранить, и довольно сильно. Он глубоко выдыхает, не дождавшись ответной реплики, и, кажется, не надеясь уже быть услышанным, беззвучно шагает к выходу. — Дай знать, когда достаточно повзрослеешь для конструктивного диалога, — рука опускается на дверную ручку, — Может тогда что-то выйдет. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Джисон не поворачивается. Так и стоит, вцепившись в столешницу, слушая, как эхо этих слов смешивается в его голове с яростным стуком собственного сердца. Слово «повзрослеешь» повисает в воздухе, ядовитое и несправедливое, и он понимает, что самым страшным было то, что Минхо снова, как и два года назад, заставил его чувствовать себя виноватым. Виновным в своей же боли.