Образ действия

— daughter «medicine»

new west «those eyes»

sia «angel by the wings»

by the coast «part of me»

Такси приезжает ровно через семь минут — целую вечность, которую они молча, не глядя друг на друга, делят под узким нависающим козырьком, пока редкие, но крупные капли дождя звонко и бессистемно стучат по жестяному навесу над их головами. Феликс, кутаясь в свое легкое осеннее пальто, которое явно не предназначено для такой погоды, нервно, почти безостановочно постукивает костяшками пальцев по гладкому черному чехлу своего телефона. Джисон, скрестив руки на груди, чувствует, как внутренняя дрожь от недавнего адреналина и выпитого алкоголя медленно отступает, оставляя после себя пугающую, зияющую пустоту где-то в районе солнечного сплетения. — Ты как там вообще? — наконец, нарушая тягостное молчание, тихо и без привычной иронии спрашивает Феликс, когда они уже устраиваются на прохладном кожаном сиденье салона. Машина плавно трогается с места, бесшумно уплывая от тусклого, одинокого света вывески «Якоря», оставляя его позади в сырой ночи. — В порядке, — почти автоматически, не отрывая взгляда от окна, врет Джисон, наблюдая, как городские огни плывут за пределами мокрого стекла, превращаясь в расплывчатые, лишенные четких контуров акварельные пятна. Он чувствует на себе взгляд Феликса, но не оборачивается, боясь, что все его притворство сейчас рухнет с одного лишь выражения его лица. — Он… — начинает Феликс, его голос звучит неуверенно в темноте салона, и он тут же запинается, подбирая более осторожные слова, переформулируя мысль, — Бывает же, знаешь, что люди возвращаются. Спустя время. Иногда это даже случается к лучшему. Джисон лишь горько, беззвучно усмехается в сгущающейся темноте авто, где только приборная панель отбрасывает призрачное синее сияние на его скулы. Его пальцы бессознательно сжимаются. — Возвращаются, — интонация выходит резкой и колкой, — Когда им это становится удобно. Когда осознают, что на новом месте трава не зеленее, или когда просто становится одиноко, — он поворачивает голову к Феликсу, и его глаза, адаптировавшиеся к полумраку, полны скепсиса и усталой боли, — А у тебя есть хоть какая-то гарантия, что он не передумает снова и не исчезнет через неделю? Или через месяц? Феликс ничего не отвечает. Он отворачивается и смотрит в свое окно, на размытые огни ночного города. Он понимает, что никаких гарантий, никаких страховок от сердечных ран не существует и быть не может. Воздух в салоне такси снова становится густым и тяжелым, наполненным горькой правдой, против которой бессильны любые утешения. У подъезда Джисона такси плавно притормаживает, и резина шин тихо шуршит по мокрому асфальту. — Доброй ночи, мой архитектор, — тихо, почти нежно кидает ему вслед Феликс, когда Джисон, ощущая каждым мускулом тяжесть вечера, устало выползает на холодный тротуар. Тот лишь коротко, почти незаметно кивает, глухо захлопывая за собой дверцу, отсекая себя от теплого, пропитанного запахом старого салона и чужими проблемами пространства. Он не оборачивается, когда машина плавно трогается с места, увозя его друга по следующему адресу, оставляя его в обволакивающей тишине спального района. Лифт, пахнущий озоном и слабым ароматом чистящего средства, поднимается на его этаж мучительно медленно, с монотонным тихим гулом, который кажется единственным звуком во вселенной. Джисон прислоняется лбом к прохладной зеркальной стене кабины, закрыв глаза, чувствуя, как усталость наваливается на него тяжелым, безразличным грузом. В памяти настырно всплывает застывшее выражение лица Минхо в те последние секунды в баре — растерянное, почти испуганное, с тенью непроизнесенной мольбы в темных глазах. «А чего он ожидал?» — ядовито, с горькой усмешкой думает он про себя, ощущая, как в груди снова закипает знакомая смесь гнева и боли. «Что я, как ни в чем не бывало, брошусь ему в объятия после всего этого?» Он открывает глаза, встречая в зеркале собственное бледное, искаженное усталостью отражение, и понимает, что ответа на этот вопрос у него нет. В квартире пахнет затхлым одиночеством и горьковатым ароматом утреннего неудавшегося кофе, стоящего в чашке на кухонной столешнице с самого утра. Он, не включая света, проходит в спальню, ориентируясь по слабому отсвету уличных фонарей, пробивающемуся сквозь жалюзи, и тяжело валится на кровать, даже не снимая промокших на плечах куртки и пиджака. Мысли путаются, хаотично перескакивая с деталей проекта семьи Пак на яркие огоньки гирлянды, с насмешливого, но понимающего взгляда Феликса на темные, полные раскаяния глаза Минхо. Под веками настойчиво стоят горячие, предательские слезы, и он изо всех сил сжимает их, впиваясь ладонями в глаза, пытаясь физической болью заглушить душевную. Внезапный, настойчивый звонок в дверь раздается так неожиданно в гнетущей тишине, что на мгновение смывает всю эту тяжелую реальность. Джисон резко поднимается на ноги, с головокружением от быстрой смены положения, и широким, почти грубым движением ладони проводит по лицу, стирая с кожи следы нахлынувших, но не пролившихся эмоций. Он тяжело шагает в прихожую, и его шаги гулко отдаются в пустоте. Дверь с тихим, но отчетливым щелчком замка отворяется, впуская внутрь ночную прохладу и знакомый силуэт на пороге. — И откуда у тебя, интересно, мой адрес? — вопрос звучит вымученно, лишенный всякой энергии, но у Джисона попросту не осталось сил ни на споры, ни на выяснение отношений. Минхо тупит взгляд в пол, нервно ворочая в руке свой телефон, будто этот холодный гаджет может дать ему нужные слова. — У Чана спросил, — тихо, почти шепотом отвечает он, закусывая нижнюю губу до побеления кожи, — Можно войти? Пожалуйста. — Зачем ты это делаешь? — чуть погодя задается Джисон срывающимся голосом. Он делает шаг в сторону, то ли для того, чтобы опереться о стену, то ли для того, чтобы дать тому пространство для прохода, сам еще не решив, что делает, — А? — Что именно? — Минхо поднимает на него растерянный взгляд. — Донимаешь меня, — вырывается у него почти истерично, — Сам бросил, сам вернулся, сам почему-то решил, что имеешь право вести себя так, будто все нормально. У тебя вообще совесть есть? Я уже… — он резко затыкается, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Говорить, дышать, стоять здесь — почти физически больно. Как же он устал от этой карусели эмоций, — Я не могу уже, ясно? Минхо, хватит, — резким, порывистым шагом он пролетает мимо, вглубь квартиры, оставляя его в пустом коридоре. Слезы, горячие и раздражающие, упрямо падают из глаз, как бы он ни старался их остановить, отменить или хотя бы смахнуть нервным движением руки. Минхо несмело заглядывает из-за приоткрытой двери, словно проверяя, не изменилось ли разрешение войти, и затем делает осторожный шаг в периметр комнаты. — Милый, — тихо произносит он, подходя ближе по скрипящему паркету. Его шаги звучат приглушенно, когда он медленно проходит к Джисону, который стоит к нему спиной, и осторожно, почти с благоговением, касается пальцами его предплечья, ощущая под шерстяной тканью пиджака напряжение каждой мышцы, — Прости меня, — выдыхает он и мягко, но настойчиво тянет его к себе, пытаясь заключить в объятия, словно хочет защитить от всего кошмара, который сам же и устроил, — Прости, — повторяет Минхо еще тише, и его губы оставляют легкий, едва ощутимый поцелуй на джисоновом виске. Джисон резко жмурится, чувствуя, как по телу пробегает знакомый мандраж. Он пытается согнать с себя эту слабость, это давно забытое ощущение близости, которое так опасно и так желанно одновременно. Его руки бессильно повисают вдоль тела, не решаясь ни обнять, ни оттолкнуть. В этом прикосновении — вся боль прошлого и призрачная надежда на будущее, смешанные воедино. Они лежат на широкой кровати в его комнате — той самой, со скрипучим паркетом под старым персидским ковром и знакомой трещиной на подоконнике, напоминающей своим изгибом пухлое облако. Гирлянда-штора, которую они когда-то вместе, смеясь, выбрали на блошином рынке за три копейки и гордо величали своим «первым совместным имуществом», была включена. Ее теплый, медово-желтый свет мягко заливает комнату, отбрасывая на стены и панельный потолок причудливые, пляшущие тени, похожие на замысловатые кружева. Огоньки, как живые звезды, красиво отражаются в темной поверхности зеркала шкафа-купе и гладком белом потолке, создавая иллюзию бесконечного, уютного космоса. Джисон лежит на боку, уткнувшись лицом в мягкую ткань футболки Минхо, его плечи еще время от времени вздрагивают от остаточных спазмов после всего выплаканного. Глубокие, немного прерывистые вдохи постепенно выравниваются, успокаиваясь в ритме с тиканьем часов на прикроватной тумбочке. Через тонкий хлопок он чувствует ровное, спокойное, убаюкивающее биение чужого, но такого знакомого сердца — устойчивый ритм, который словно пытается настроить на свой лад его собственный сбившийся пульс. Рука Минхо спокойно и уверенно лежит у него на талии, его ладонь излучает сухое, согревающее тепло, а большой палец лениво, почти медитативно, выводит невидимые узоры по его ребрам, слегка прижимаясь к кости через материал пиджака. Этот простой, интимный жест кажется одновременно и извинением, и обещанием, и молчаливым вопросом, на который у них обоих пока нет ответа. Они не говорят. Тишина, повисшая между ними, не пустая и не неловкая, а насыщенная, густая, как старый, выдержанный мед. Она наполнена до краев всем, что уже было высказано — горькими словами и нежными признаниями, — и всем тем, что никогда не нуждалось в словах. В этой тишине живет и дышит их общая, переплетенная история: эхо безудержного смеха на кухне в два часа ночи над пролитым кофе, отголоски мгновенных, но жарких ссор из-за разбросанных носков или немытой посуды, тепло уютных вечеров с наспех приготовленным попкорном и старыми фильмами, и хруст первого снега под ногами во время их ночных прогулок, когда город засыпал, а их мир — нет. Джисон смотрит на гирлянду, и каждая лампочка кажется ему крошечным, но верным солнцем в их собственном, отвоеванном у вселенной мире. Он чувствует, как ровное, спокойное дыхание Минхо шевелит пряди его волос на макушке, и это кажется самым естественным, самым правильным чувством на свете. Здесь, в этом мерцающем свете, нет ни горькой разлуки, ни пронзительной боли, ни жгучего предательства. Есть только эта знакомая комната, эта широкая кровать, этот человек, чье сердце бьется под его щекой, и это тихое, всепрощающее, безоговорочное счастье, которое в этот миг снова, обманчиво и прекрасно, кажется таким прочным и вечным, как сами звезды за окном. Он поворачивает голову и глубоко, с каким-то жадным облегчением, утыкается носом в теплую шею Минхо, вдыхая до боли знакомый, родной запах — чистую кожу с легким соленым привкусом, едва уловимые ноты его мягкого древесного одеколона и что-то еще, неуловимо-свое, что принадлежало только ему, как отпечаток пальца. Минхо в ответ лишь глубже погружает пальцы в шерстяную ткань его пиджака и нежно, почти благоговейно, сжимает его плечо, подтверждая без слов: я здесь. Никаких оправданий. Никаких объяснений. Только мерцающий свет гирлянды, рисующей узоры на стенах, и абсолютная, всепоглощающая, почти детская уверенность в том, что это — и есть навсегда. Что теперь так и будет. Джисон просыпается с этим физическим ощущением — словно в груди, под тяжестью остывшей на нем куртки, все еще живет и трепещет эхо того тепла, того запаха, того щемящего чувства полной принадлежности и защищенности. И следующее же мгновение приносит с собой холодное, неумолимое осознание того, что он заснул, что это все — горький, прекрасный, невозможный сон. Джисон пару раз с усилием моргает: за окном — кромешная, густая темнота раннего утра, он все еще в своей объемной, промокшей куртке, а гирлянды на тюле, которую он так ясно видел, как не было, так и нет, лишь бледная полоса уличного фонаря падает на пустой подоконник. Заметив за стеклом странное, непривычное движение в неподвижном ночном воздухе, Джисон сбрасывает с ног сбившееся покрывало и тяжело шагает к окну. Прислонившись лбом к холодному стеклу, он замирает, осознавая, что с неба, медленно и величаво, в свете фонаря падают крупные, пушистые хлопья первого снега. Они беззвучно ложатся на асфальт, на карнизы, на одинокую скамейку во дворе, застилая грязь и усталость города чистым, нетронутым полотном, и в этой тишине есть то же обещание, что и во сне — возможность начать все с начала. Первый снег за окном кажется неестественно белым в густой предрассветной мгле, контрастируя с темнотой еще спящего города. Джисон стоит у окна уже минут пятнадцать, неподвижный, с затекшими ногами, наблюдая, как бесчисленные хлопья опускаются на темный, мокрый асфальт, постепенно укутывая его в тонкий, хрустящий слой. Послевкусие от назойливого, яркого сновидения все еще витает в прохладном воздухе комнаты, как навязчивый призрак, оставляя на языке горьковатый, металлический привкус нереальности и щемящей тоски. Он не пытался снова заснуть, не поворачивался на другой бок — это было абсолютно бесполезно, он уже проиграл эту битву. Вместо этого он босиком, по холодному полу, направляется на кухню, где вчерашняя фарфоровая кружка с недопитым, давно остывшим кофе стояла на столешнице как немой памятник его вчерашнему, да и сегодняшнему, плохому настроению. Он заваривает свежий чай — что-то легкое, травяное, с мятой и мелиссой, смутно надеясь, что его успокаивающий аромат сможет усмирить мелкую, предательскую дрожь в кончиках пальцев. Пока старый эмалированный чайник закипает на плите, издавая нарастающий гул, Джисон наконец стягивает с себя помятую куртку, все еще отдающую сладковатым запахом сигарного дыма из бара, и небрежно бросает ее на спинку кухонного стула, чтобы та наконец проветрилась. Завтрак не вызывает ни капли аппетита, лишь легкое подташнивание с похмелья, но он механически, почти насильно, заставляет себя съесть простой белый йогурт, стоя у того же самого окна и глядя в никуда. Снег за стеклом усиливается с каждой минутой: теперь это была уже не робкая зимняя пыльца, а плотная, почти сплошная пелена, решительно застилавшая вид на соседние дома и оголившиеся деревья. Небо за тяжелыми тучами словно наливается свинцом, становясь мрачнее и придавленнее, опускаясь все ниже к самой земле. Естественного света почти нет — лишь тусклое, рассеянное, безжизненное свечение, с трудом пробивающееся сквозь густую снежную завесу. Ближе к девяти утра Джисон предпринимает тщетную попытку заняться делами — он открывает ноутбук, чтобы разобрать скопившуюся почту, листает рабочие чертежи на планшете, но его мысли упрямо, по замкнутому кругу, возвращаются к вчерашнему вечеру. К теплой, влажной ладони Минхо на его запястье. К его голосу, тихому, надтреснутому и такому знакомому. К пронзительному взгляду Феликса, который наблюдал за ними с пониманием, в котором, однако, читалось что-то безжалостное и предопределяющее. В порыве отчаяния и желания хоть как-то изменить гнетущую атмосферу, Джисон хватает свернутую гирлянду, все еще лежавшую на журнальном столике, и неприхотливо, без всякого энтузиазма, крепит ее на скобы оконной шторы в гостиной. Включенная в розетку, она загорается теплым, разноцветным светом, который лишь немного, точечно, разгоняет унылую серость за стеклом, но у нее, конечно, не хватает ни мощности, ни волшебства, чтобы прогнать тяжелую, холодную гирю, застрявшую в глубине его сердца. Около одиннадцати, когда тишину в квартире нарушает лишь мерное тиканье часов на кухне, раздается настойчивый, чуть ли не торопливый звонок в дверь. Джисон, только-только сменивший свой пропахший баром костюм на мятые домашние штаны и растянутую, потертую на локтях футболку, с глубоким, раздраженным вздохом неохотно бредет из гостиной в прихожую. Пока его пальцы, холодные от бессознательного напряжения, тянутся к холодной металлической дверной ручке, он на секунду замирает, смаргивая накатившее внезапное, тревожное ощущение дежавю — будто эта сцена уже случалась в каком-то другом, не таком мрачном утре. Затем, резким, почти порывистым движением, он дергает ручку вниз. Дверь с тихим скрипом отворяется, впуская внутрь порыв ледяного воздуха. На пороге, засыпанный крупными хлопьями снега, словно новогодняя елка, стоит Хенджин. Его щеки раскраснелись от мороза, шарф и плечи покрыты белой шапкой, но глаза сияют таким неприкрытым, почти детским восторгом, что на мгновение Джисону становится не по себе. В его руках, прижатый к груди, болтается крафтовый бумажный пакет, из которого в холодный воздух прихожей тут же пробивается соблазнительный, согревающий душу запах свежей, только что испеченной выпечки — наверное, из кофе-бара за углом. — Я видел твой свет в окне! — радостно объявляет он, энергично стряхивая снег с рукавов своей яркой куртки прямо на пол прихожей, образуя на темном паркете быстро тающие мокрые пятна, — Подумал, что ты не должен торчать здесь один в такой по-настоящему замечательный день, — он протягивает пакет Джисону прямо в руки, и тот машинально принимает его, чувствуя исходящее от бумаги приятное тепло, — Булочки с корицей и грецким орехом. Буквально только из печи, я бежал, пока не остыли. Джисон, не находя в себе сил сопротивляться этому шквальному напору жизнерадостности, молча отступает в сторону, пропуская его на кухню. Хенджин, словно ураган, врывается в пространство, без умолку болтая, расставляя душистые булочки на тарелке и разливая по кружкам остывающий чай, пока Джисон просто стоит и слушает его, прислонившись к дверному косяку. Тот восхищается снегом, рассказывает о новой, гениальной, по его мнению, идее для проекта Паков, сыплет шутками, но за всей этой кажущейся легкостью и непринужденностью Джисон бессознательно, кожей, чувствует какое-то скрытое, едва уловимое напряжение, исходящее от гостя. Он понимает это смутным, интуитивным чутьем, но не может ни доказать это, ни определить его источник, и это необъяснимое знание заставляет его самого внутренне съежиться. Когда они сидят на диване, допивая уже вторую кружку чая, в воздухе повисает неловкая пауза. Хенджин вдруг замолкает на полуслове, прервав свой оживленный рассказ о новой технике визуализации. Он медленно, почти нехотя, опускает свою белую фарфоровую чашку на стеклянную поверхность кофейного столика, несколько долгих мгновений пустым, отсутствующим взглядом следит за движением на экране телевизора, а затем поворачивается всем корпусом к Джисону. Его обычно беззаботное лицо становится пугающе серьезным, и губы сжимаются в тонкую напряженную линию. — Джисон… — начинает он, устремляя взгляд куда-то в сторону мерцающей гирлянды, — Я вчера кое-что для себя понял. Вернее, — он горько усмехается, — Мне кое-что рассказали, — Хенджин глубоко вздыхает, и его пальцы нервно теребят край диванной обивки, — Феликс… Вчера, когда мы ненадолго вышли проветриться, он посоветовал мне не строить никаких иллюзий насчет Минхо. Сказал, что у вас с ним была своя история. Долгая, — его голос снижается почти до шепота, — Почему ты мне не сказал? Все эти дни, когда я так глупо… Джисон медленно закрывает глаза, ощущая, как по лицу разливается волна досады. Как же это понимать, Феликс? Настоящий друг или мастер подковерных игр? Он пытается игнорировать острый укол обиды в груди, заставляя себя сделать спокойный вдох, и поднимает тяжелый взгляд на Хенджина. — Почему я должен был тебе что-то рассказывать, Хенджин? — немного раздраженно, с легкой хрипотцой задается он, чувствуя, как нарастает внутреннее напряжение, — Наша с ним история — наша. Тебя это не касается, если уж на то пошло. — Он нравится мне, — тихо, почти по-детски неуверенно тянет тот, опуская глаза в свою чашку. — Ты понял это за пару дней? — в голосе Джисона слышится не столько насмешка, сколько усталое недоумение. — Почему он вернулся? — вдруг вскидывается Хенджин, намеренно игнорируя его вопрос, и в его глазах вспыхивает огонек ревности, — И почему он смотрит только на тебя? После всего, что он… Джисон резко поднимается с дивана, словно не в силах больше выносить эту сцену, и отходит к окну, оставляя за спиной неотвеченный вопрос. Снег за стеклом все не прекращался, безмолвно и настойчиво заваливая улицу, превращая мир в стерильное белое полотно. — Жизнь, Хенджин, — произносит он, не оборачиваясь, глядя на заснеженную, безлюдную улицу, — Она редко бывает черно-белой. В ней полно полутонов, которые больно различать. Что бы не случилось, это остается между мной и им. Это наша боль, наши ошибки и наши поступки. Не утруждай себя этим. Хенджин смотрит на его спину с расстояния дивана, и в его широких, обычно таких ясных глазах застывает сложная, мучительная смесь обиды, ревности и горького, нежеланного понимания, которое он до последнего пытается отвергнуть. — Я правда думал, что у нас может что-то получиться, — тихо, почти шепотом, вырывается у него, словно признание, сделанное самому себе, — С Минхо. Он такой… Он меня действительно слушает, он понимает мое творчество, видит в нем то, чего другие не замечают. — Он понимает многих людей, Хенджин, — устало, почти апатично поясняет Джисон, наконец поворачиваясь к нему, и на его лице читается лишь глубокая усталость от необходимости произносить эти очевидные, но жестокие истины, — Это часть его работы, часть его профессионализма. Это его профессия, он должен находить подход к каждому. Не ищи в его внимании того, чего там изначально нет и не было. Хенджин кидает на него колючий, испытующий взгляд, в котором внезапно вспыхивает недетская проницательность. — Это действительно так? — его голос звучит тихо, но твердо, — Или ты хочешь, чтобы это было так? — Что? — Джисон моргает, на мгновение теряясь от прямой атаки. — Ты хочешь его вернуть? — Хенджин делает шаг вперед, и Джисон даже не замечает, как тот уже подошел к подоконнику, поравнявшись с ним. Расстояние между ними сокращается до пары десятков сантиметров. Джисон сухо сглатывает ком в горле и мотает головой, горько усмехаясь абсурдности вопроса. — Ты же вроде читаешь книжки по психологии. Не помогают? — с легкой язвительностью бросает он, искоса глядя на друга, — Небось, думаешь, что теперь можешь всех анализировать? Ты вообще осознаешь, что сейчас делаешь? — Что? — на этот раз Хенджин выглядит искренне озадаченным. — Программируешь, — коротко и резко бросает Джисон, поворачиваясь спиной к комнате и снова уставляясь в снежную пелену за окном, — Это не мои мысли, не мои сомнения, но ты настойчиво пытаешься вложить их мне в голову, используя факт наших с ним старых отношений, как детский конструктор. Это опасно, Хенджин. И чертовски нечестно по отношению ко всем троим. — Не правда. Я просто хочу понять, нужен он тебе или нет. И я объяснил тебе причину. Мне нужно знать, стоит ли мне… — Нихуя, — сквозь зубы обрывает его Джисон, разворачиваясь к нему всем телом. Его лицо искажается внезапной злостью, — Я об этом даже не думал! Мне вообще не улыбается его возвращение, раз на то пошло. Но это все — твои загоны и твои страхи. Сам себя накрутил, сам поверил, а мне отвечать? Не угадал. Засунь эти предположения себе поглубже в глотку и не вздумай еще раз озвучить. В воздухе повисает гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушенным шелестом диалогов из недосмотренного фильма, продолжающего играть на телевизоре фоном. Хенджин смотрит на него с широко раскрытыми, влажными глазами, будто только что сполна получил не словесную, а самую что ни на есть реальную пощечину. На его лице мелькает тень обиды. Не дожидаясь ответа, оправданий или продолжения этого невыносимого разговора, Джисон решительным шагом направляется в ванную, захлопывая за собой дверь. Он с силой выкручивает кран на полную, и мощные струи ледяной воды с грохотом обрушиваются в раковину. Ему нужно умыться. Нужно смыть с себя эту липкую паутину чужих эмоций, обвинений и собственного раздражения. Нужно прийти в себя. Когда же, когда его мир успел сузиться до размеров одного-единственного человека, снова ворвавшегося в его жизнь и успевшего ее перевернуть? Джисон слышит из-за двери приглушенные, торопливые шаги, скрип половиц в прихожей, и затем — тихий, но окончательный щелчок входной двери. Хенджин уходит, притихший и подавленный, не попрощавшись, и Джисон опять остается один в гнетущей тишине квартиры, нарушаемой теперь лишь монотонным тиканьем кухонных часов и едва слышными голосами из телевизора. Он медленно возвращается в гостиную и смотрит на гирлянду, чьи огоньки весело подмигивают ему в полумраке, и на безостановочно падающий за окном снег, заволакивающий мир белым саваном. И думает о том, как одно-единственное возвращение одного-единственного человека может, словно камень, брошенный в воду, породить круги, переворачивающие жизни стольких людей вокруг.

13:47

Джисон поникше опускается на диван, пружины под ним жалобно скрипят, и он ложится на спину, уставляясь в белый, безликий потолок. Как же это все, черт возьми, бесит и выматывает одновременно. «Он сам спросил, сам начал этот разговор» — упрямо убеждает он себя, водя взглядом по стыкам потолочных панелей, словно ища в них ответы. «Лез, куда не следует, в чужие границы. Получил ровно по заслугам». Он ворочается на диване, сминая под собой подушку, и перед глазами снова всплывает обиженное, будто побитое, лицо Хенджина, но он тут же яростно отмахивается от этих мыслей, словно от назойливой мухи. Это была его естественная, первобытная защита — отгородиться от собственной, начинающей подтачивать изнутри вины стеной показной злости.

15:28

Затем, второй волной, приходит настоящий, обжигающий гнев. На себя, за потерю контроля. На Хенджина, за его наивную настойчивость. На Минхо, за его возвращение. Но больше всего — на Феликса. «Как он вообще посмел?» — Джисон с такой силой сжимает кулаки, что ногти впиваются в ладони. «Это, блять, были не его секреты, чтобы ими разбрасываться. Я четко просил никому не говорить, оставить это в прошлом». Он с болезненной четкостью представляет, как Феликс, с обычной своей небрежной ухмылкой, бросает эту интимную, взрывоопасную информацию во время их разговора, словно пересказывает очередную безобидную сплетню из офиса. Это предательство, этот удар в спину от того, кого он считал если не близким другом, то уж точно надежным союзником, жгло его изнутри едким, кислым пламенем, заставляя снова и снова прокручивать в голове момент их недавнего разговора в баре, выискивая какие-то знаки, намеки на эту будущую измену.

16:17

Торг оказывается коротким и бесплодным. «Может, так и лучше» — думает про себя Джисон, пытаясь найти хоть каплю позитива в этой ситуации. «Теперь Хенджин точно оставит меня в покое со своими расспросами. И от Минхо тоже, наверное, отстанет». Но эта мысль, однако, вместо желаемого облегчения приносит лишь странную, гнетущую пустоту, которая оседает где-то в районе солнечного сплетения, словно тяжелый камень.

16:36

Депрессия накрывает его плотной, непроглядной волной следом, когда за окном начинает темнеть и комната погружается в синеватый полумрак, который в ясный день наверняка отливал бы закатными лучами. Лежа в полной тишине, уставившись в потолок, он наконец позволяет себе трезво, без прикрас, все обдумать: Хенджин был просто мальчишкой, который приревновал. Приревновал Минхо не к кому-то другому, а к его, джисоновому, прошлому. К призраку, который оказался живее всех живых. Он приревновал человека, который ему, судя по всему, действительно небезразличен. И неважно, сколько этому чувству — два дня, две недели или два года. Джисон знает эту ревность, этот едкий, слепящий укол под сердцем, и он понимает, каково это. А он, вместо того чтобы поговорить или просто промолчать, накричал на него по сути за то, что тот посмел испытывать чувства. Стыд, острый и беспощадный, начинает медленно, но верно грызть его изнутри, заставляя ворочаться и сжимать кулаки, будто пытаясь отогнать это неприятное осознание.

17:33

Принятие, тихое и безрадостное, приходит к нему вместе с вечерними сумерками, окрашивающими комнату в сизые тона. Джисон наконец-то понимает, с горечью и ясностью, что его вспышка ярости была направлена не на Хенджина, а на самого себя. На свою собственную растерянность, слабость и полную неспособность разобраться в клубке собственных чувств по отношению к Минхо. Хенджин, со своим наивным любопытством и болью, просто оказался под рукой, попал под раздачу, став громоотводом для его накопившегося внутреннего напряжения. Мысли о Феликсе все еще вызывали во рту стойкий привкус горечи, как от плохо заваренного чая. «Он, наверное, думал, что помогает» — пытается найти хоть какое-то логичное оправдание Джисон, перебирая край одеяла. «Хотел оградить Хенджина от будущей боли, потому что тоже к нему неравнодушен, по-своему». Но даже это потенциально благое намерение, эта попытка сыграть в провидца, ни на йоту не оправдывает факта предательства доверия, того, что является фундаментом любых, даже самых поверхностных, отношений. Он уже протягивает руку к телефону, собираясь набрать хоть какое-то, пусть и неловкое, сообщение с извинениями Хенджину, когда устройство тихо, но настойчиво вибрирует у него в ладони. Сердце на мгновение замирает и пропускает удар, когда он четко видит имя, высветившееся на экране. Не имя даже, а прозвище, которое он когда-то в сердцах присвоил этому контакту: предатель. Он не удивлен, что тот не менял номер за все это время; он просто за два года ни разу в этом не убеждался, намеренно избегая любых напоминаний, и, возможно, в какой-то момент даже забыл о самом существовании этой записи в недрах своей телефонной книги. И вот теперь оно здесь, ярким, обжигающим пятном в темноте комнаты, сбивая с толку и смывая все только что выстроенные логические цепочки. Предатель, 17:48 Можем поговорить? Просто и без предисловий, как будто два года молчания можно стереть одним сообщением. Джисон почти физически чувствует, как земля гуляет у него под ногами, а комната начинает медленно плыть. Он долго, слишком долго вглядывается в эти два безразличных слова, изучая каждую букву, пока экран не начинает тускнеть от бездействия. Вы, 17:50 О чем? Коротко, холодно, будто перекидываясь с соседом в лифте дежурным приветствием. Предатель, 17:50 О нас. О вчерашнем. О том, почему я уехал тогда. Ответ приходит мгновенно, будто Минхо все это время сидел, уставившись в экран, с готовыми фразами на кончиках пальцев. Джисон ощущает, как старые, уже начавшие раскрываться, раны ползут дальше по швам, наполняя воздух знакомым запахом боли и предательства. Каждая клетка его тела кричит «нет», выворачиваясь внутрь от одного лишь намека на этот разговор, но пальцы, предательски непослушные, сами лезут на клавиатуру. Вы, 17:51 Говори. Кажется, даже воздух в комнате застывает в ожидании. Но ответ, который приходит через секунду, заставляет его сердце упасть куда-то к полу, щекоча пятки. Предатель, 17:51 Я у твоей двери. Джисон не был к этому готов. Видеть Минхо здесь, в квартире, где стены за прошедшие дни выслушали больше сдержанных истерик и горьких монологов, чем могли вместить. Он озирается по сторонам: взгляд лихорадочно скользит по разбросанным вещам, пытаясь придумать что-либо дельное, что сошло бы за причину отказа, за щит, за броню. Но отступать, действительно, было некуда, да и хватит, наверное, с него забегов. Вы, 17:52 Понял Одно слово. Ни согласия, ни отказа. Просто констатация факта. Он отправляет его и медленно поднимается с кровати, чувствуя, как ноги становятся ватными. Шаг за шагом, преодолевая сопротивление собственного тела, он движется к входной двери, за которой ждет его прошлое, пришедшее без предупреждения. Но останавливает в дверном проходе. Цепляется глазами за брошенную на стуле помятую куртку, за пустые чашки на журнальном столике и разбросанные упаковки от выпечки, принесенной Хенджином, — немые свидетельства сегодняшнего эмоционального хаоса. Потом мысленно, с раздражением, машет ладонью перед лицом, — какая, в сущности, разница, что подумает Минхо? Важнее то, что он скажет. Звонок в дверь, короткий и настойчивый, звучит как окончательный приговор, не подлежащий обжалованию. Джисон глубоко, с присвистом вздыхает, пытаясь успокоить мелкую, предательскую дрожь в руках, и медленно, почти нехотя, плетется в прихожую. Кажется, гости сегодня зачастили, будто сговорившись проверить его нервы на прочность. Уставившись на ровную, безжизненную гладь входной двери, он сглатывает комок в горле, смутно вспоминая обрывки вечернего сна — и реальность, и сон теперь смешиваются, обретая странный, тревожный окрас, который ему совсем не нравится. Он с силой трет глаза костяшками пальцев: нужно просто поговорить и отпустить. Отпустить друг друга, наконец. Слишком много времени прошло, слишком много воды утекло, чтобы пытаться что-то склеить. Жизнь — дорога с односторонним движением, и с этим нужно смириться. «Но согласно правилам, на таких дорогах допустимо движение задним ходом», — учтиво, как диктор за кадром, подбрасывает ему память, и Джисон хмурится, отгоняя и эту мысль. Не в этот раз. Минхо стоит на пороге в простой черной куртке, его темные волосы влажные от растаявшего снега и чуть спутанные, будто он несколько раз проводил по ним рукой от нервов — раньше он так делал. — Привет, — говорит он тихо, звуча приглушенно в тишине подъезда, — Я у Чана адрес спросил, просто… — он делает неуверенную паузу, словно ища оправдание своему внезапному визиту. — Заходи, — резко, почти грубо прерывает его Джисон, отступая вглубь прихожей и пропуская его внутрь. Ему совершенно не интересно, где и как он раздобыл его координаты. В данный момент он хочет лишь одного — чтобы этот мучительный разговор поскорее начался и так же поскорее закончился. Они проходят на кухню, и Джисон машинально указывает на стулья. Они опускаются на них одновременно, оказываясь на противоположных сторонах старого стола, будто участники переговоров в состоянии холодной войны. Тишина, густая и тягостная, ложится между ними тяжелым, неподъемным покрывалом, в котором тонут даже звуки их дыхания. Комната тонет в полумраке, затянутая серыми сумерками. Единственным источником света оказывается неоновая вывеска за окном, чье алое зарево призрачными бликами ложится на стены и пол, окрашивая привычные очертания в тревожные, сюрреалистичные тона. Джисон не знает, что с ним происходит, но крайние дни он настойчиво игнорирует существование выключателя, и даже сенсор на кухне был подвернут его отказу. — Я должен был прийти раньше, — наконец произносит Минхо, и слова повисают в тишине, тяжелые и влажные, будто выдохнутые после долгой задержки, — Должен был объясниться, Джис. Джисон молчит, давая ему вольность продолжить. Его пальцы бесцельно водят по холодной, невзрачной поверхности столешницы, вычерчивая невидимые узоры. Взгляд пусто скользит по бликам на паркете, по царапинам от кружек и следам от стаканов — немым свидетелям прожитых здесь лет. Он видит в них отражение своих мыслей — таких же хаотичных и исчерченных. — Я не хотел тебя оставлять, — голос Минхо дрогнул, выдавая сдерживаемое напряжение. Он сжимает кулаки на коленях, подминая пальцами ткань брюк, — Это предложение с проектом… Оно возникло так вовремя и не вовремя одновременно. Словно проверка, которую мы оба завалили. Он замолкает, прикусывая нижнюю губу. Воспоминание о том письме, о том звонке, до сих пор кажется острым, как лезвие. Горячая удача и ледяное предчувствие. — Я понимал, что выбор делать придется, потому что ты бы не поехал со мной. По собственной воле не поехал бы. Из-за работы, из-за иных обстоятельств — просто ты не был к этому готов. Это не упрек, Джисон-и, правда. Я понимаю, как и о чем ты думал в тот момент. Минхо смотрит на профиль Джисона, освещенный алым неоном, и видит знакомое упрямое напряжение в его скуле. Он всегда мог читать его, как открытую книгу, но в тот решающий день все страницы казались испещренными шифром. — Но проблема в том, что я понимаю это сейчас, а не тогда. Возможно, мы оба не были готовы идти навстречу, в силу возраста, характера или еще чего-то. Мы оба оказались слишком гордыми… Снаружи проезжает машина, и на мгновение тень от ее фар ползет по потолку, словно призрак прошедшего мимо шанса. — Я сожалею, что мы не смогли договориться в тот момент, не нашли компромисса. Не попытались склеить осколки нашего «мы» в новую, пусть и треснувшую, форму. Может возвращаться — плохая идея, я пойму, если ничего не изменится между нами теперь. Он делает паузу, и в этой паузе — гулкая пустота прошедших лет, наполненная немыми звонками, неписанными сообщениями и сотней невысказанных «а что если?». — Но знай, пожалуйста, что мне тоже это решение не далось так просто, как ты считаешь. Каждая миля, которая меня отдаляла, жгла асфальт. И то, что я там нашел, на вкус отдавало горькой медью, потому что делиться этим было не с кем. Горькая усмешка искажает губы Джисона, становясь очередной защитной реакцией на пронзающую его боль. Взгляд упрямо блуждает где-то в узорах потертого ковра в гостиной, в котором застряли крошки прошлых вечеров и пыль одиночества. — И что? Нашел себя за два года? — голос сквозит горечью, острой и старой, как ржавчина. Он ведет носком по полу, будто стирая невидимую черту между ними, и закусывает щеку изнутри, до боли, чтобы хоть какая-то ощутимая физическая чувственность перекрыла ту, душевную. Минхо не отводит глаз. Он сжимается, будто ломая внутренний стержень, но взгляд остается ясен и неподвижен. — Нет, — он смотрит прямо на Джисона, впиваясь взглядом в каждую малейшую тень на чужом лице, — Я поступил по-идиотски, Джисон. Невозможно найти себя, уходя оттуда, где ты уже был собой. Михно делает паузу, давая этим словам просочиться сквозь броню обиды. Воздух сгущается, наполнившись немыми образами их прошлого: совместные завтраки на кухне, бессмысленный смех перед телевизором, тишина — уютная, как старый свитер, что резво отличается о той, что окутывает их в этот самый момент. Джисон медленно поднимает на него взгляд, преодолевая невидимое сопротивление. Он видит этого человека — того, что когда-то разбил ему сердце одним решением, одним билетом на самолет, а теперь сидел здесь, за столом, помня тепло их обоих, уязвимый и честный как никогда. В уголках его глаз залегли лучики морщин, которых не было два года назад, а в самой глубине зрачков плескалась усталость, не от работы, а от долгого бега по замкнутому кругу. И его слова звучат как самые простые, но самые сложные из всех, что он когда-либо произносил. — Милый, прости меня. Старое, почти забытое «милый» повисает в воздухе, отзываясь эхом в тишине комнаты. Оно было ключом к двери, которую Джисон так тщательно заколачивал все это время. И сейчас он чувствует, как древесина трещит. Ответ вырывается шепотом, хриплым от сдерживаемых эмоций, не обещающим исцеления, но хотя бы честным. — Я не обещаю, — объявляет он одними губами. Он знает, что в этом шепоте — вся правда его боли. Не «нет», не окончательный приговор, а хрупкое, дрожащее «не сейчас». Признание, что рана еще слишком свежа, чтобы на нее можно было наложить швы простого слова. Но и дверь он уже не захлопнул. И Минхо это знает тоже. — И не нужно, — на манер тихо отвечает Минхо, его голос почти тонет в тихом шелесте снега за окном. Он не просит прощения как одолжения, не требует его как долга, — Просто дай мне шанс. Слова повисают в воздухе, и он, будто не веря, что они были услышаны, или желая вбить их в саму ткань тишины между ними, повторяет еще тише, почти выдыхая: — Дай мне шанс. За окном продолжает падать снег — белый, чистый, нетронутый, безмолвный архитектор забвения. Он затягивает грязные следы на асфальте, скрывает уродливые очертания оголенных ветвей, окутывая мир стерильным, мерцающим покрывалом. Словно давая им возможность начать все сначала, стереть грифельную доску их общих неудач. И впервые за долгое время, за все эти месяцы, наполненные тихим гневом и гулкой пустотой, Джисон чувствует, как в глубине его охладевшего сердца шевелится крошечный, хрупкий росток надежды. Что, возможно, это не так уж и невозможно. Что эта тяжесть в груди — не вечный спутник, а лишь гость, засидевшийся сверх меры. Он смотрит на снег мерцающий в темноте улицы, и ему хочется верить в эту метафору — в чистое поле, в нетронутый путь. Но разум, отточенный болью, шепчет другое. История в том, что начиная с чистого листа, вы узнаете человека с нуля, стирая под чистую все, что накоплено вами до. Что, если в этих накопленных годах, помимо обид и невысказанных упреков, было что-то бесценное? Тысячи мелочей: как он смеется, закинув голову; как ворчит по утрам, не выпив кофе; как его дыхание выстраивается в ритм с твоим во сне. Стереть все — значит предать тех двух других людей, которые когда-то, не думая о прошлом и будущем, были просто счастливы. Значит отречься от самой искренней части совместной истории, оставив после себя лишь стерильную пустоту, на белизну которой так больно смотреть. Просьба Минхо все еще висит в воздухе — теплая, влажная, полная надежды, как пар от дыхания на зимнем стекле. «Просто дай мне шанс». Джисон слушает эхо этой фразы в себе, ощущая, как она вступает в жестокую борьбу с его старыми, закостеневшими обидами. Он наблюдает за снежинками, сыпавшимися как обещания, укрывающие прошлое. Тишина затягивается, становясь тяжелой субстанцией, давящей на уши и виски. Он чувствуется на себе взгляд Минхо — горячий и выжидающий, полный мольбы, которую тот больше не решался озвучить. Каждая секунда молчания отдается в Джисоне глухой болью где-то в районе солнечного сплетения. Он медленно переводит взгляд с заоконной метели на человека напротив и видит не того самоуверенного парня, уезжавшего покорять мир, а уставшего мужчину с тенью сожаления в глазах. Эта уязвимость обезоруживает сильнее любой агрессии. Она требует от Джисона ответа, взрослого и честного. — Хорошо, — наконец произносит он, и его собственный голос звучит чужим, низким и надтреснутым от напряжения. Он видит, как в глазах Минхо вспыхивает искра, быстрая и яркая, как падающая звезда, и поспешно добавляет, поднимая руку, словно пытаясь оградить себя от этой преждевременной радости, — Но не так, как ты думаешь. Взгляд Минхо меркнет, сменяясь настороженностью. Джисон ведет плечом, когда по его спине бежит неприятный холодок. То, что он собирается сказать, будет, возможно, самым трудным решением в его жизни, горькой пилюлей, которую приходилось глотать ради собственного выживания. — Мы не вернемся к тому, что было, — начинает он, тщательно подбирая слова, — Слишком много было сказано. Вернее, не сказано. Слишком много молчания пролегло между нами. Я не могу просто перешагнуть через это. Он делает паузу, глотая воздух, пытаясь унять дрожь в пальцах, бесцельно теребивших край футболки. Это была память тела, помнящего боль. — Я предлагаю… — голос снова дрогнул, и он с силой сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы вернуть концентрацию, — Я предлагаю оставить всю эту историю там, в прошлом. Со всем хорошим и… всем плохим. Произнести это вслух оказывается труднее, чем ожидалось. Он словно собственными руками складывает в неподъемный ящик самые яркие воспоминания: их первую совместную поездку на море, смех над глупыми шутками, тепло его тела во сне, елочную самодельную звезду, одно одеяло на двоих. И заколачивает этот ящик гвоздями. — Давай начнем с нуля, — продолжает Джисон, чувствуя, как слова жгут ему горго, напоминая о своей лживости. Потому что начать с нуля было невозможно. Они были двумя исписанными книгами, и просто так вырвать страницы прошлого не получится, — Будем просто коллегами. Последнее слово звучит так неестественно, холодно и цинично, повиснув в воздухе тяжелым, безжизненным камнем, что Джисон морщит нос. Он видит, как по лицу Минхо прокатывается волна боли, словно от физического удара. Видит, как тот медленно откидывается на спинку стула, будто у него отняли опору. — Коллегами? — тихо, с невероятным усилием повторяет Минхо. В его голосе слышится недоумение и понятная Джисону ирония: он уже и сам сомневается в необходимости этого цирка. Одно слово ставит между ними невидимую, но непреодолимую стену профессиональной дистанции. — Да, — отвечает Джисон, и его собственное сердце разрывается на части, крича от протеста. Он хочет закричать, что это неправда, но вместо этого лишь кивает, делая свое лицо бесстрастной маской, — Коллегами. Это отчаянная попытка построить фортификацию вокруг своего еще не зажившего сердца. Допустить Минхо обратно в свою жизнь, но только на пустынную, нейтральную территорию, где не будет места ни доверию, ни болезненной близости. Минхо опускает голову, его плечи сутулятся под тяжестью этого приговора. Он понимает. Читает в глазах Джисона ту боль, которую тот так яростно пытается скрыть за маской безразличия. Он понимает, что это не жестокость, а самозащита. И от этого понимания, от знания, что он с этим ничего не сделает, становится еще горше. — Значит, все, что было, просто стираем? — бросает он шепотом. Слоги летят мимо Джисона, ударяясь о стену позади него. — Нет, — Джисон резко качает головой, и его маска на мгновение дрожит, выдавая вспышку неподдельной агонии, — Не стираем. Просто… закрываем эту книгу. И открываем новую. С чистого листа. Где мы — просто деловые партнеры. Он поднимается со стула, чувствуя, как подкашиваются ноги. Ему нужно пространство, воздух, дистанция. Нужно сбежать от этой давящей атмосферы, от собственного предложения, которое теперь кажется одновременно и спасением, и предательством самого себя. — Думаю, тебе пора, — бросает он, уже отворачиваясь и направляясь к двери, не в силах больше выносить этот взгляд Минхо. Каждый шаг дается ему с нечеловеческим усилием, будто он тащит на плечах всю тяжесть их общего прошлого. Выйдя на балкон, он прислоняется лбом к холодной стене, закрыв глаза. Внутри все кричит и плачет. Он только что добровольно отказался от человека, которого все еще сознательно или бессознательно любил, приговорив их обоих к жизни в параллельных мирах, где они будут лишь вежливыми незнакомцами с грузом общей, но похороненной истории. И он понимает, что эта боль будет его вечным тихим напоминанием о цене, которую он заплатил за свое душевное спокойствие.