Дитя Среды

Прошло четыре дня. Семьдесят два часа, если быть точной, но Уэнсдей перестала вести обратный отсчёт, найдя его бесполезной тратой когнитивных ресурсов. Вместо этого она инициировала ведение нового, скрупулёзного документа — «Перечень недопустимых практик», — который был напечатан на машинке и прикреплён к холодильнику рядом с одним из неоновых, психоделических рисунков Энид. Этот список был составлен с бухгалтерской, почти бюрократической педантичностью, превращавшей личные ограничения в подобие служебной инструкции: 1. Самопроизвольные вскрытия трупов неизвестного происхождения без предварительной стерилизации помещения и инструментов (непозволительный риск бактериологического заражения и потенциального вреда для биологического эксперимента). 2. Ночные сеансы литературного письма продолжительностью более трёх часов подряд (приводит к истощению нервной системы и нарушению циркадных ритмов, что негативно сказывается на процессе клеточного деления). 3. Проведение экспериментов с летучими алкалоидами в лаборатории без использования сертифицированного респиратора и принудительной вентиляции (прямое тератогенное воздействие на формирующиеся системы). 4. … Пункт четвёртый был зачёркнут с такой яростной силой, что перо шариковой ручки прорвало тонкую бумагу. Он гласил: «Курение». Именно этот, уничтоженный пункт причинял ей наибольшее, почти физическое неудобство, становясь навязчивым фоном её мыслей. Она начала курить около четырёх лет назад, уже после окончания «Невермора». Это случилось в Нью-Йорке, во время расследования того самого дела о серийном отравителе, использовавшем редкие растительные токсины. Это не было ни подростковым бунтом, ни попыткой вписаться в среду. Это был холодный, почти циничный, расчетливый жест, рождённый из язвительного замечания её тогдашнего напарника из ФБР, уставшего от её стоической отстранённости: «Тебе бы хоть какую-то человеческую слабость, Аддамс. Хоть что-то, что доказывает, что ты сделана из плоти и крови, а не изо льда и формул». Она восприняла это не как оскорбление, а как вызов, требующий практического ответа. Сигарета стала для неё не привычкой, а актом ритуального, едва ли не саркастического самоуничижения, наглядным напоминанием о бренности и уязвимости её собственной физической оболочки. Дым, оставлявший горьковатый привкус на языке, лёгкое, почти незаметное головокружение после первой затяжки — всё это было маркером её собственной, пусть и добровольно выбранной, уязвимости. А потом, с течением времени, это вошло в привычку, превратилось в навязчивую необходимость, когда требовалось сосредоточиться на сложной задаче или, наоборот, насильственно отключить назойливый поток мыслей. Признать свою психологическую зависимость ей было интеллектуально отвратительно, но бросить, подчинившись внешним рекомендациям, означало признать, что эта слабость имеет над ней реальную власть. Так и существовала, запертая в порочном кругу самоопровержения. Теперь же она смотрела на воображаемую пачку в своей руке как на диверсионный яд. Прямой, измеримый, наносящий непоправимый ущерб её текущему «биологическому эксперименту». Она стояла на холодных досках открытой веранды, закутавшись в чёрный бархатный халат, и наблюдала за утренним туманом, который стелился плотными клочьями между стволами вековых сосен. Пальцы сами собой, предательски, искали привычную коробку в кармане, но нащупывали лишь мелкие крошки табака и пыль. Вместо никотина она вынуждена была дышать холодным, влажным и на удивление пресным воздухом, который казался ей абсолютно бесполезным с точки зрения стимуляции мозга. Именно тогда мысль, которую она упорно гнала от себя с самого первого дня, вернулась с настойчивостью заевшей граммофонной пластинки: «Будь на моём месте Энид, всё было бы неизмеримо проще и логичнее». Это была отнюдь не ревность и не зависть. Скорее сухая, холодная констатация неоспоримого биологического и психологического факта. Энид была от природы адаптирована для этого процесса как физически, так и эмоционально. Её тело, наделённое жизненной силой ликантропии, не восприняло бы беременность как враждебную оккупацию или системный сбой. Её психика видела в этом не проблему, требующую немедленного решения, а естественную, пусть и пугающую, перспективу. Уэнсдей же, анализируя себя, пришла к выводу, что могла бы стать идеальным родителем в строго определённом смысле — стро­гим, но справед­ливым ин­ст­рук­то­ром, обу­чаю­щим необ­хо­димым на­вы­кам, бе­реж­но за­щи­щаю­щим от ре­аль­ных угроз. Она бы безу­с­ловно обес­печ­ивала мак­си­мальную безо­пас­ность среды,до­бывала необ­хо­димые ре­сурсы, пре­по­давала ос­новы кри­ти­чес­кого мыш­ления и вы­жи­ва­ния в агрес­сив­ной внеш­ней сре­де. Однако роль пас­сив­ного би­оло­ги­чес­кого ин­ку­ба­то­ра, жи­во­го сос­уда,была ей глу­бо­ко чу­ж­да, аб­сурд­на в своей не­ло­ги­чно­сти и уни­зи­тель­на на уров­не ба­зо­вых ин­стинк­тов. Ей было два­дцать чет­ы­ре года. Этот воз­раст, ко­то­рый рань­ше был для неё лишь ней­траль­ной ве­хой, вне­зап­но пе­ре­стал быть про­сто чис­лом в пас­пор­те. Рань­ше она была вун­дер­кин­дом, за­тем — ска­н­даль­ной вы­пуск­ни­цей «Невермора», по­том — пер­спек­тив­ным и рез­ким ав­то­ром. Те­перь же, в гро­мо­вой ти­ши­не вер­мо­нт­ско­го леса, два­дцать чет­ы­ре года ощу­ща­лись как неви­ди­мый, но ощут­имый по­рог, за ко­то­рым окон­ча­тель­но кон­ча­ет­ся от­ве­дён­ное на ошиб­ки вре­мя и на­чи­на­ет­ся но­вая,незна­ко­мая эра от­ве­т­ствен­но­сти. Не за се­бя — с со­бой она все­гда мо­гла до­говор­иться,най­ти ком­про­мисс меж­ду ра­зу­мом и те­лом, — а за дру­гую, хрупкую и по­ка аб­со­лют­но не сфо­ри­ми­ро­вав­шу­ю­ся жизнь,ко­то­рую она по собственной глу­по­сти и недос­мо­тру впу­сти­ла вну­трь себя. Дверь на ве­ран­ду с лёг­ким скри­пом от­кры­лась. Энид выш­ла, осто­рожно неся два ста­ка­на. В од­ном на­хо­дил­ся чёр­ный,креп­кий ко­фе для Уэн­сдей («Не бо­лее од­ной ча­шки в день», — гла­сил но­вый, уст­ный, но от это­го не ме­нее стро­гий ре­гла­мент). В дру­гом — яр­ко-зе­лёный, почти ядовитый на вид сму­зи, от одно­го ви­да ко­то­ро­го Уэн­сдей чуть не те­ря­ла дар ре­чи. — Доб­рое утро, — го­лос Энид был ос­то­ро­ж­ным и мяг­ким, как у че­ло­ве­ка, под­хо­дя­ще­го к ди­ко­му, легко пу­гаю­ще­му­ся зве­рю. — Как ты се­год­ня? Хоть чуть-чуть луч­ше? Уэн­сдей молча взя­ла пред­ло­жен­ную ча­шку с ко­фе, поб­ла­го­да­рив лёг­ким, едва за­мет­ным кив­ком. — Я про­ве­ла пол­ный хи­ми­чес­кий ан­а­лиз об­раз­цов вод­оп­ро­вод­ной воды в на­шем доме, — воз­ве­сти­ла она,сде­лав ма­лень­кий гло­ток. — Уро­вень сви­нца и дру­гих тяжёлых ме­тал­лов, к сча­стью, на­хо­ди­тся в пре­де­лах уста­нов­лен­ной са­ни­тар­ной нор­мы, од­на­ко со­дер­жа­ние хло­ра и его про­из­вод­ных ста­биль­но пре­вы­ша­ет опти­маль­ное для пре­на­таль­но­го раз­ви­тия зна­че­ние. Я уже за­ка­за­ла мощ­ную мно­го­сту­пен­ча­тую си­сте­му филь­тра­ции с об­рат­ным ос­мо­сом. Энид прис­ло­ни­лась к де­ре­вян­ным пе­ри­лам ряд­ом с ней, при­крыв глаза. — Мы мо­гли бы про­сто по­ме­ня­ть по­став­щи­ка или ку­пить бу­ти­ли­ро­ван­ную воду в ма­га­зи­не, — осторожно заме­ти­ла она,но тут же по­жа­ле­ла о сво­их словах. Это бы­ло аб­со­лют­но не то, что нуж­но бы­ло го­во­рить Уэн­сдей Ад­да­мс в её те­ку­щем со­сто­я­нии. — Па­ссив­ное и не­эф­фек­тив­ное ре­ше­ние, — пос­ле­до­вал ожи­да­емый, ледя­ной и чёткий от­вет. — Ко­то­рое со­зда­ёт ус­той­чи­вую за­ви­си­мо­сть от ка­при­зов вне­ш­не­го ры­нка и по­став­щи­ков,а так­же уве­личи­ва­ет еже­не­дель­ный объем вред­ных пла­сти­ковых от­хо­дов. Мой спо­со­б эф­фек­тив­нее,эко­ло­ги­ч­нее и пол­но­стью кон­тро­ли­ру­ем. — Ты пра­ва, со­глас­на, — бы­ст­ро ска­за­ла Энид, де­лая боль­шой гло­ток свое­го зе­лё­но­го сму­зи. — Про­сто вы­ра­жа­ю мысль вслух. Спишь хоть немно­го луч­ше по но­чам? — Я вне­дри­ла стро­гий ре­жим. Семь ча­сов пят­над­цать ми­нут чистого сна. Про­сы­паюсь ро­вно в пя­ть ноль-ноль.Моя си­сте­ма про­те­сту­ет про­тив этой уг­не­таю­щей пре­дска­зу­емо­сти, но по­ка под­чи­ня­ет­ся. — А ви­де­ния? — Энид кос­ну­лась са­мо­го боль­но­го, не­ре­ши­тель­но по­ло­жив руку ей на пле­чо. — От­сту­пи­ли при­мер­но на два­дцать про­цен­тов от ис­ход­ной ин­тен­сив­но­сти, — Уэн­сдей ска­за­ла это с лёг­ким,но яв­ным от­тен­ком про­фес­си­о­наль­ной до­са­ды, как о по­те­рян­ном ин­стру­мен­те. — Вы­вод: ор­га­низм пе­ре­на­прав­ля­ет энер­ге­ти­чес­кие и ней­ро­фи­зи­о­ло­ги­чес­кие ре­сурсы на под­дер­жа­ние но­во­го би­оло­ги­чес­ко­го про­цес­са.Это, безус­лов­но, ли­ша­ет меня цен­но­го ма­те­ри­ала для на­пи­са­ния но­вой гла­вы о при­ро­де пре­две­стий. Они сто­я­ли в ти­ши­не, слу­шая, как по­сте­пен­но про­сы­па­ет­ся лес, наполняясь щебетом птиц и шелестом листвы. Для Уэнсдей эта утренняя тишина была оглушительной. Внутри неё, за внешним спокойствием, разворачивалась тихая, но отчаянная война между её прежним «я» — независимым, холодным, жаждущим знаний любой ценой — и новым, вынужденным биологическим режимом, который диктовал свои условия. Она чувствовала себя узником в собственной плоти, где тюремщиком был безмолвный, растущий сгусток клеток, методично переписывавший все правила её существования. Она посмотрела на Энид, на её тёплые, полные беспокойства глаза, которые постоянно искали в её лице хоть какую-то ниточку, за которую можно было бы потянуть, чтобы вернуть прежнюю Уэнсдей. И в этот момент Уэнсдей с предельной ясностью осознала, что самый страшный и сложный эксперимент в её жизни только начался. И предметом этого изучения была она сама. *** Три недели спустя их совместная жизнь напоминала тщательно отрепетированную, но от этого не менее абсурдную пьесу, где Уэнсдей была главной и единственной актрисой, вынужденной играть несвойственную ей роль, а Энид — суфлёром, режиссёром, продюсером и заботливым тюремщиком в одном лице. Их сон в одной постели превратился в новый, сложный ритуал. Раньше они просто мирно делили общее пространство, уважая личные границы друг друга. Теперь же Энид, чей волчий слух стал ещё острее из-за постоянного беспокойства, чутко улавливала каждое, даже самое мелкое движение Уэнсдей. Та лежала на спине, вытянувшись в струнку, руки строго вдоль тела, словно вампир в своём гробу, стараясь не нарушить предписанную врачом позу, которая считалась оптимальной для кровоснабжения. Но по ночам её железная воля неизбежно ослабевала. Она начинала ворочаться, и Энид тут же просыпалась от её сдавленного, раздражённого вздоха или от того, как её рука непроизвольно дёргалась, пытаясь нащупать на прикроватной тумбе несуществующую сигарету. Энид реагировала на это с безграничным, почти звериным терпением. Она не произносила лишних, утешительных слов, а просто протягивала руку и клала свою тёплую ладонь на прохладную кожу Уэнсдей между лопатками или на её напряжённый затылок. Иногда это помогало, и Уэнсдей затихала, её дыхание выравнивалось. Иногда же она застывала, словно прикосновение было раскалённым железом, и тогда Энид, не говоря ни слова, молча убирала руку, давая ей пространство. Это был их немой, но понятный обоим диалог — целый язык, состоящий из прикосновений и тактичных отступлений. Днём Энид превращалась в бдительного и неутомимого стража нового режима. Она зорко следила за тем, чтобы Уэнсдей не прокрадывалась в свою лабораторию под предлогом «всего на пять минут, чтобы проверить ход химической реакции». Она с любовью и юмором заменила все её привычные чёрные кружки на такие же чёрные, но с нанесёнными белым шрифтом надписями «Яд», «Опасно для жизни» и «Биоопасность», надеясь, что это хоть как-то вовлечёт Уэнсдей в процесс потребления жидкостей на эмоциональном, пусть и отрицательном, уровне. Она научилась готовить максимально безвкусные, но идеально сбалансированные с точки зрения диетологии блюда, которые Уэнсдей съедала с тем же выражением лица, с каким принимала когда-то горькое лекарство в детстве. Но самой большой и неожиданной переменой для самой Энид стало нарастающее, гнетущее чувство вины. Она видела, как Уэнсдей, обычно такая стремительная, собранная и уверенная в своих действиях, теперь могла подолгу неподвижно сидеть у панорамного окна в гостиной, просто глядя в глубь леса пустым, отсутствующим взглядом. Она не писала. Её верная виолончель молчала в углу, покрытая тонким слоем пыли. Это была не умиротворённая, творческая тишина, а гнетущая, густая пустота, и Энид не могла избавиться от ощущения, что является её прямой виновницей. Это именно она, со своим энтузиазмом и страстным желанием, уговорила Уэнсдей на этот ритуал. Её волчья природа, её жажда «создать что-то вместе» и оставить своё наследие привели к этому — к тому, что сама сущность Уэнсдей, её острый, независимый и прекрасный ум, были закованы в унизительные биологические цепи. Помимо этого, Энид приходилось балансировать между заботой о Уэнсдей и своей собственной карьерой. Её бренд «Lunar Howl» требовал внимания — регулярных поездок в Нью-Йорк на встречи с поставщиками, производителями и на показы. В отличие от Уэнсдей, которая могла творить в полной изоляции, Энид нуждалась в этом ритме, в общении, в энергии города. Эти отъезды были одновременно и отдушиной, и источником нового беспокойства. — Мне нужно в город на два дня, — сказала она как-то утром, собирая сумку. — Совещание по новой коллекции. Ты точно не против остаться одна? Уэнсдей, изучавшая какой-то академический журнал, подняла на неё взгляд. — Твоё присутствие, безусловно, облегчает соблюдение режима, но не является строго необходимым для моего выживания на данном этапе. Поезжайте. Только, пожалуйста, привезите те самые безлактозные йогурты с ванилью. Остальные, как выяснилось, имеют неприемлемый состав. Именно Энид, возвращаясь из города, закупала все эти специализированные продукты, которые Уэнсдей тщательно выбирала по результатам своих исследований. Машина, загруженная органическими овощами, странными баночками и бутылочками, стала ещё одним связующим звеном между их миром в вермонтской глуши и внешней цивилизацией. На пятой неделе Энид твёрдо объявила, что везёт её на первый плановый осмотр к врачу. Уэнсдей восприняла это как неприятную, но необходимую процедуру, сродни визиту к автомеханику для диагностики неисправного, но важного механизма. Кабинет доктора Элизы Винтерс, специалиста по «нетипичным пренатальным случаям», располагался в ультрасовременной частной клинике на окраине Бёрлингтона. Атмосфера в нём была стерильной, но не враждебной, а скорее нейтральной и технологичной. Доктор Винтерс, женщина лет пятидесяти с спокойным лицом и вниматеьными, проницательными глазами цвета морской воды, изучала Уэнсдей без тени сантиментов или навязчивой жалости, что та немедленно и высоко оценила. — Итак, мисс Аддамс, — врач неторопливо просматривала результаты свежих анализов на своём планшете. — Все ваши ключевые биохимические показатели находятся в пределах абсолютной нормы для вашего состояния. Уровень ХГЧ идеально соответствует сроку. Скажите, вас что-то специфически беспокоит? Классические симптомы вроде тошноты, головокружения, повышенной утомляемости? — Меня, наоборот, беспокоит полное и противоестественное отсутствие тошноты, — отчеканила Уэнсдей, сидящая с идеально прямой спиной. — Это прямо противоречит общепринятой медицинской симптоматике первого триместра, описанной в авторитетных источниках. Я также не испытываю никаких значимых изменений в пищевых предпочтениях, за исключением стойкого и рационального отвращения к тем ярко-зелёным смузи, которые мне регулярно и настойчиво предлагают. Энид, сидевшая рядом на стуле и нервно перебирающая край своей кофты, покраснела и сглотнула, но промолчала. Доктор Винтерс едва заметно, уголками губ, улыбнулась. — Отсутствие дискомфортных симптомов, мисс Аддамс, — это не патология, а скорее редкая и завидная удача. Что же касается вашего... уникального состояния, то магические компоненты зачатия, судя по всему, оказали стабилизирующее воздействие на весь процесс. Тот энергетический всплеск, о котором вы рассказывали, мог создать своего рода защитный буфер, нивелирующий стандартные побочные эффекты гестации. Затем настало время ультразвукового исследования. Уэнсдей легла на кушетку, её лицо застыло в каменной, бесстрастной маске. Энид, получив кивок разрешения, нервно сжала её холодную, неподвижную руку в своей. Холодный гель, монотонные щелчки аппарата, монитор, изначально повёрнутый от Уэнсдей, — всё это она воспринимала как унизительную процедуру инспекции. — Хорошо, — тихо, почти для себя, произнесла доктор Винтерс, водя датчиком. — Сердцебиение чётко прослушивается. Ритмичное, сильное, очень хорошее. Энид замерла, перестав дышать. Слово «сердцебиение» прозвучало как гром среди ясного неба. Это был уже не абстрактный медицинский термин и не «биологический эксперимент», а живой, неоспоримый факт, существующий здесь и сейчас. — И... вот, посмотрите сами, — врач плавно развернула монитор так, чтобы обе женщины могли его видеть. На экране, в зернистой черно-белой мгле, было видно не бесформенное пятно или классическое «зернышко». Это было чёткое, удлинённое, странным образом структурированное образование. Его очертания казались непривычными, даже слегка готическими, и уж точно не соответствовали стандартным изображениям эмбрионов на пятой неделе. — Что с ним не так? — спросила Уэнсдей, и её голос прозвучал непривычно резко и громко в тишине кабинета. — Его морфология явно аномальна. Объясните отклонение. Доктор Винтерс ещё внимательнее посмотрела на экран, затем перевела взгляд на Уэнсдей, и в её глазах мелькнуло понимание. — Нет, мисс Аддамс. С ним, с точки зрения его собственной уникальной природы, всё абсолютно правильно. Если говорить проще... он просто уже сейчас очень на вас похож. Энид фыркнула, и этот звук вырвался у неё сквозь навернувшиеся на глаза слезы, и она инстинктивно зажала руку у рта, чтобы сдержать смешок. Уэнсдей же продолжила уставиться на экран, словно пытаясь силой воли разгадать шифр, заключённый в этом странном, не поддающемся стандартной классификации существе, которое уже с самого начала демонстрировало явное отклонение от общепринятой нормы. И впервые за все эти тяжёлые недели борьбы, раздражения и тотальной потери контроля, где-то глубоко в её груди, рядом со всеми негативными эмоциями, шевельнулось нечто острое, настойчивое и безжалостное — холодное, бездонное, всепоглощающее любопытство учёного, столкнувшегося с уникальным феноменом. — На меня? — переспросила Уэнсдей, и её голос на этот раз прозвучал приглушённо и задумчиво. Она вглядывалась в зернистое изображение, будто пытаясь найти в нём скрытый узор. — Вы утверждаете, что на пятой неделе внутриутробного развития возможна сколь-либо заметная фенотипическая схожесть с одним из родителей? Это фундаментальным образом противоречит всем известным этапам эмбриогенеза человека и большинства млекопитающих. Доктор Винтерс аккуратно убрала датчик и вытерла её живот мягкой салфеткой. — Я лишь констатирую визуальное впечатление, мисс Аддамс. Его развитие, судя по всему, протекает строго в рамках его собственной, уникальной генетической и, вероятно, магической программы. Он не аномален в патологическом смысле. Он — индивидуален. И, судя по тому слабому, но устойчивому энергетическому следу, который я едва могу зафиксировать своим оборудованием, но который неоспоримо присутствует... ваш ребёнок уже сейчас весьма неординарен. — А сможете ли вы в будущем определить вероятность проявления у него... особых способностей? — встряла в разговор Энид, всё ещё не отпуская руку Уэнсдей. — Например, видений, как у Уэнсдей? Или чего-то, связанного с моей природой? — Нет, мисс Синклер, увы, нет, — покачала головой доктор Винтерс. — На данном этапе, да и в принципе с помощью УЗИ, мы можем отслеживать и анализировать исключительно физическое развитие — размеры, формирование органов, сердечную деятельность. Всё остальное... лежит далеко за пределами моей компетенции и возможностей современной медицинской аппаратуры. — Доктор перевела взгляд с одной женщины на другую, и её выражение стало особенно серьёзным. — Моя главная рекомендация для вас обеих остаётся прежней: максимально возможный покой, чёткое соблюдение режима и... постепенное психологическое принятие ситуации. Борьба с собственным телом, мисс Аддамс, лишь создаёт дополнительный, совершенно ненужный стресс для вас обоих. Уэнсдей молча, не говоря ни слова, поднялась с кушетки и начала одеваться, её движения были резкими, отточенными и лишёнными какой-либо плавности. Принятие. Какое лицемерное, пустое и бессмысленное слово. Как можно принять то, что ощущается как оккупация, навязанная извне? Обратная дорога в Вермонт проходила в гнетущем, почти звенящем молчании. Уэнсдей неподвижно смотрела в боковое окно на мелькающие за стеклом бесконечные ряды сосен, но видела она отнюдь не их, а тот чёрно-белый, зернистый образ, запечатлевшийся в её памяти. «Он просто очень на вас похож». Эта, казалось бы, простая фраза отзывалась в ней глухим, настойчивым и тревожным эхом, которое она не могла заглушить. Она никогда не хотела, чтобы кто-либо был на неё похож. Уэнсдей сама по себе была более чем достаточным бременем и сложнейшим проектом. Её собственное отражение в зеркале иногда казалось ей настоящим проклятием — эти иссиня-чёрные волосы, эти слишком серьёзные, пронзительные глаза, всё это мрачное и величественное наследие рода Аддамсов, впитанное, как она иногда думала, буквально с молоком матери. Говоря о матери... Мысль наткнулась на старый, болезненный, никогда до конца не заживавший шрам. Мортиша. Их отношения за прошедшие семь лет не стали ни на йоту проще или понятнее. Они плавно трансформировались из откровенной юношеской войны в холодное, вежливое и чрезвычайно хрупкое перемирие, повсюду усыпанное острыми осколками так и невысказанных обид и взаимных претензий. Уэнсдей формально вырвалась из-под её контроля, построила независимую карьеру, купила собственный дом за сотни миль от фамильного особняка. Но тень матери, её всевидящего, спокойного и всё понимающего взгляда, по-прежнему накрывала её, словно невидимый плащ. Мортиша тоже когда-то носила её под сердцем. Естественным, биологическим путём, да. Но она вынашивала отнюдь не просто ребёнка. Она вынашивала будущего пророка. Девочку, которой с самого начала было предначертано видеть смерть и насилие, прошлое и будущее. Что она в действительности чувствовала тогда? Глубокий, всепоглощающий страх? Тихое отвращение? Или, быть может, смутное предвкушение? Уэнсдей никогда не решалась спросить об этом напрямую. Эта тема была запретной территорией, на которую они с матерью никогда не ступали, словно по обоюдному, молчаливому и строгому соглашению. Теперь же, сама оказавшись в аналогичной — и, как она считала, в сто раз более абсурдной и сложной — ситуации, Уэнсдей с неожиданной, почти физической остротой почувствовала эту незримую связь. Они обе, мать и дочь, прошли через это. Через таинство и ужас создания новой жизни, изначально обременённой древним, тяжёлым даром. Но одна только мысль о том, чтобы позвонить матери и прямо сказать: «У меня будет ребёнок. Магический гибрид. И я стала его сосудом в результате неудачно проведённого алхимического ритуала», — была для неё абсолютно невыносима. Это выглядело бы как окончательное и безоговорочное признание поражения. Как крик о помощи того самого запутавшегося и злого подростка, которым она когда-то была. К тому же, подобное признание неминуемо привело бы к немедленному и масштабному вторжению всей многочисленной семьи Аддамсов с их душащими объятиями, непрошеными советами, эксцентричными подарками и Гомесом, который рыдал бы от счастья, обливая слезами её новый, идеально чистый ковёр. — Она сказала, что с ним всё в порядке, — тихо, почти шёпотом, проговорила Энид, наконец нарушая давящую тишину в салоне автомобиля. — Это же в любом случае хорошая новость, да? Значит, он развивается, растёт... — «Хорошо» — крайне субъективная и размытая оценочная категория, — отрезала Уэнсдей, не поворачивая головы и продолжая смотреть в окно. — Констатация факта отсутствия немедленной катастрофы на текущий момент никоим образом не равна гарантированно положительному окончательному исходу. Это лишь отсутствие негативных данных в конкретный временной отрезок. — Уэнс... — Энид глубоко вздохнула, сжимая пальцы на руле. — Может быть, нам всё-таки стоит... я не знаю... попытаться поговорить с кем-то, у кого уже был подобный опыт? Не обязательно с твоей матерью, может, есть какие-то специалисты... Уэнсдей резко повернулась к ней, и в её тёмных глазах вспыхнули знакомые Энид холодные молнии. — Если ты в очередной раз намекаешь на мою мать, то мой ответ остаётся неизменным и категоричным — нет. Я не нуждаюсь ни в её одобрении, ни в её сентиментальных советах по поводу того, как правильно вынашивать собственного генетического преемника. Этот... эксперимент — наша с тобой прямая ответственность. Наша совместная ошибка. И именно мы будем разбираться с её последствиями самостоятельно, без вмешательства третьих сторон. Её тон был стальным и не оставлял ни малейшего пространства для дальнейших дискуссий. Энид сжала губы и молча сосредоточилась на дороге, уставившись на асфальт, уходящий под колёса. Она всё прекрасно понимала. Понимала эту гордыню, этот панический ужас снова быть втянутой в мощную гравитационную орбиту своей семьи. Но она также отчётливо видела, какую колоссальную цену Уэнсдей платила за это своё упрямое, одинокое противостояние. Уэнсдей снова отвернулась к окну. Она физически чувствовала незримую, но прочную нить, протянутую сквозь время — от Мортиши к ней, и теперь — от неё самой к тому безмолвному, загадочному существу на УЗИ-мониторе. Бесконечная цепочка наследия, фамильных проклятий и невероятной силы. И она, Уэнсдей Аддамс, всегда презиравшая саму идею такой связи, оказалась тем самым звеном, которое теперь было вынуждено принять свою роль. Теперь же эта связь пустила глубокие корни и начала расти прямо внутри неё, переписывая её изнутри. *** Кризис, которого они оба опасались, наступил не с грохотом и не с яркой вспышкой, а как тихая, ядовитая плесень, медленно, но верно прорастающая в самых тёмных щелях её некогда идеально упорядоченного мира. Он начался с запахов. Примерно через неделю после того визита к врачу Уэнсдей, работая в своём кабинете, внезапно и отчётливо почувствовала запах лаванды. Не настоящей, свежей или сушёной, а призрачный, едва уловимый, но настойчивый шлейф, витавший в стерильном, привычно пахнущем старыми книгами и чернилами воздухе. Лаванда неумолимо ассоциировалась у неё с Мортишей. С её изысканным, сложным парфюмом, с сухими букетиками, которые она с давних пор развешивала в шкафах и углах особняка Аддамсов для защиты от моли и «непрошеных гостей». Запах был навязчивым, неуместным и раздражающим, как голос из далёкого, не самого приятного прошлого. Затем пришли сны. Не её обычные видения — её дар, к глубочайшей досаде, всё ещё пребывал в состоянии подавленной активности, — а самые обычные, бессвязные, но от того не менее яркие сны. В них она снова была маленьким ребёнком, бегущим по бесконечным, тёмным коридорам родного особняка. Она видела спину Мортиши, её тёмное платье, уходящее от неё вперёд по длинному коридору. Она изо всех сил пыталась догнать, но её ноги будто вязли в густом меду, почти не слушались. Уэнсдей звала мать, но звук застревал у неё в горле, не издавая ни малейшего шума. А та не оборачивалась, продолжая удаляться. Она просыпалась с сухим, как песок, ртом и сжатыми в бессильной ярости кулаками, чувствуя прилив той самой детской, беспомощной злости, которую она давно и, как ей казалось, успешно похоронила в себе. Энид, спавшая рядом, всегда чувствовала её ночное напряжение и инстинктивно прижималась ближе, обнимая её, но даже её живое, тёплое присутствие не могло до конца развеять тот леденящий холодок, пришедший прямиком из её детства. Однажды вечером, разбирая старые картонные коробки со своими архивными материалами для подготовки к новой книге, она совершенно случайно наткнулась на забытую фотографию. Пожелтевший, немного выцветший снимок, сделанный, судя по стилю одежды и качеству бумаги, ещё до её рождения. На нём была запечатлена Мортиша — невероятно молодая, стройная и с той же, неизменной строгостью в чертах лица. Она сидела в чёрном плетёном кресле в саду особняка Аддамсов, и её рука лежала на едва заметно округлившемся животе, скрытом складками платья. Её взгляд был направлен куда-то вдаль, за пределы кадра, и в нём читалась отнюдь не умильная материнская нежность, а сложная, многогранная гамма эмоций: стоический вызов, глубокое, фаталистическое принятие своей судьбы и та самая, хорошо знакомая Уэнсдей, отстранённость от сиюминутного. Уэнсдей долго и пристально смотрела на эту фотографию, словно впервые видя свою мать. Она всегда считала Мортишу незыблемой скалой, монолитом абсолютной уверенности и всепонимания. Но на этом старом снимке она увидела не скалу, а скорее величественную крепость, готовящуюся к долгой и изнурительной осаде неизвестным противником. Осознание этого ударило её с неожиданной, почти физической силой: Мортиша тоже тогда боялась. Боялась того, что она носит внутри. Боялась того, какой в итоге станет её будущая дочь, и того бремени, которое ей предстояло нести. Это открытие не принесло ей ни капли утешения. Оно лишь стерло привычные, чёткие границы между ними. Теперь она была не просто Уэнсдей, одиноко борющейся с навязанным ей биологическим состоянием. В каком-то смысле она стала самой Мортишей, сидящей в том самом саду двадцать пять лет назад. Они были звеньями одной и той же непрерывной цепи, и её собственный ребёнок, это «непредсказуемое гибридное существо», неумолимо тянуло её назад, в ту самую фамильную тень, из которой она так отчаянно и так долго пыталась вырваться. Вскоре Уэнсдей стала заметно более раздражительной. Её знаменитое, железное самообладание начало давать трещины, сквозь которые прорывалось давно забытое нервное напряжение. Однажды у неё чуть не выскользнула из рук и не разбилась её любимая чёрная фарфоровая чашка, когда пальцы внезапно и предательски дрогнули без видимой причины. В другой раз — она резко, почти по-звериному, огрызнулась на Энид, которая всего лишь предложила ей выпить успокаивающий травяной чай вместо привычного кофе. И сразу же, увидев, как Энид отпрянула, словно от удара, она ощутила жгучий, едкий непривычный ранее стыд, который разъедал её изнутри. Она катастрофически теряла контроль. Над собственным телом, над своими эмоциями, над своим прошлым. Именно этот накопившийся, унизительный стыд и стал последней каплей, переполнившей чашу её терпения. Она отчётливо видела, как Энид последние дни буквально ходит по дому на цыпочках, стараясь лишний раз не потревожить её, не спровоцировать новый срыв, и в её глазах читалась уже не просто забота, а настоящая, глубокая усталость от этой постоянной, изматывающей осады со стороны любимого человека. Они зашли в тупик, и выход из него был только один. Вечером, наблюдая, как Энид пытается незаметно зевнуть над своим ноутбуком, просматривая эскизы новой коллекции, Уэнсдей наконец произнесла это. Тихо, почти невнятно, глядя в потолок и не поворачивая к ней головы. — Похоже, нам действительно необходимо съездить к моим родителям. В особняк. Энид замерла на месте, словно боясь спугнуть этот хрупкий, неожиданный момент капитуляции. — Ты... ты абсолютно уверена в этом? — так же тихо спросила она, боясь пошевелиться. — Нет, — ответила Уэнсдей с предельной, почти болезненной честностью. — Но моё текущее психическое и физиологическое состояние демонстрирует признаки нарастающей нестабильности. Иррациональные реакции, повышенная эмоциональная лабильность и постоянные навязчивые реминисценции однозначно указывают на необходимость внешнего, квалифицированного вмешательства. Моя мать... — она с видимым трудом выговорила эти слова, — является единственным известным мне субъектом, который обладает хотя бы каким-то релевантным практическим опытом вынашивания ребёнка, изначально обладающего аномальными пара-психологическими способностями. Это была не капитуляция в чистом виде, а вынужденная стратегическая необходимость. Тактическое отступление с целью получения жизненно важных ресурсов и информации. Энид медленно, понимающе кивнула, на её лице появилось облегчение. — Хорошо. Я, само собой, поеду с тобой. Мы вместе. — Разумеется, — Уэнсдей наконец перевела на неё взгляд. В её тёмных, бездонных глазах, помимо привычной стальной решимости, читалась та самая, редкая тень уязвимости, которую она позволяла видеть только Энид. — Они... так или иначе, уже давно в курсе относительно природы наших с тобой отношений. И, как это ни парадоксально, кажется, даже одобряют их. Отец, как ты знаешь, считает тебя «настоящим лу́чиком солнечного света, который не растапливает лёд, а заставляет его сверкать тысячами удивительных и прекрасных граней». Мать же… онв смотрит на тебя с тем же одобрением, с каким смотрела бы на остро отточенный и безупречно сбалансированный клинок. Уголок губ Энид дрогнул в сдержанной, но искренней улыбке. — Знаешь, это, пожалуй, самые странные, но при этом самые лучшие и точные комплименты, которые я когда-либо получала в своей жизни. Решение было окончательно принято. Они ехали туда отнюдь не за семейным уютом или прощением. Они ехали на поле битвы с её личными призраками прошлого, вооружившись единственной слабой надеждой, что старые, незаживающие раны, будучи вскрытыми вновь, на этот раз смогут наконец зажить. И что Мортиша Аддамс — её вечный враг и единственный возможный союзник в одном лице — сможет дать ей то, в чём Уэнсдей никогда не признавалась даже самой себе: понимание.