Дитя Среды

Семь лет, два месяцев и четырнадцать дней отделяли Уэнсдей Аддамс от её последнего дня в Академии «Невермор». Этот отрезок времени она измеряла отнюдь не сентиментальными воспоминаниями, которые считала бесполезным когнитивным мусором, а исключительно объективными, осязаемыми метриками: количеством раскрытых дел (сорок семь), написанной книгой (одна, ставшая бестселлером и раздражавшая академические круги своим пренебрежением к устаревшим условностям) и числом попыток вторжения в её частную жизнь (сто тридцать две, причём все до одной завершились полным и безоговорочным провалом). Её нынешнее убежище располагалось в Вермонте, в часе езды от Бёрлинтона, и оно сознательно не было фамильным гнёздом Аддамсов, где царил привычный ей с детства благотворный хаос, а стало её суверенной личной территорией, выбранной за безупречную уединённость и специфическую, строгую эстетику. Архитектура дома являлась образцом модернизма шестидесятых: низкий, растянутый силуэт с панорамными окнами, облицованный грубым камнем и тёмным, выдержанным кедром. Он даже не пытался казаться готичным; его мрачность была современной, почти минималистичной, и в этом заключалась её подлинная суть. Интерьеры представляли собой далеко не клишированное разделение на «её» и «не её», а причудливый, но на удивление органичный синтез двух миров. В кабинете Уэнсдей, где стены от пола до потолка были заставлены книжными шкафами с трактатами по судебной медицине и оккультизму, на полированном бетонном полу лежала шкура медведя-гризли, а на полке, соседствуя с винтажной печатной машинкой, застыл в изящной, почти танцующей позе скелет вороны. Напротив, на низком диване из чёрной кожи, вызывающе ярким пятном валялась пара декоративных подушек в виде единорогов невыносимо розового цвета — единственная, но настойчивая и регулярно возобновляемая уступка, которую Уэнсдей скрепя сердце допускала в своём строго упорядоченном пространстве. Именно на этом диване, беззаботно растянувшись, Энид Синклер тихо ворчала во сне. Звук этот был негромким, почти кошачьим урчанием, которое Уэнсдей давно научилась безошибочно различать среди прочих, привычных звуков дома: ровного гудения индукционной плиты на кухне, убаюкивающего скрипа веток векового клена о стекло панорамных окон и размеренного, медитативного тиканья напольных часов с маятником в виде отполированного до зеркального блеска серебряного скарабея. Их союз, если его можно было так назвать, отнюдь не был внезапным озарением или вспышкой страсти. Это была эволюция, медленная и неумолимая, как рост грибницы в сыром подвале. После окончания «Невермора» их жизненные пути на время разошлись, чтобы с неизбежностью сойтись вновь — на этот раз в Нью-Йорке. Энид, пробивавшая себе дорогу в мире моды в качестве дизайнера с собственным молодым брендом «Lunar Howl», столкнулась с откровенным предательством и вороватым партнёром. Уэнсдей, в тот момент расследовавшая серию загадочных, искусно замаскированных под несчастные случаи смертей в арт-сообществе, вышла на его след по чистой, почти математической случайности. Дело было раскрыто с присущей Уэнсдей дотошностью. Партнёр — арестован и предан суду. А та необходимость, которая заставила их координировать действия, совершать ночные вылазки за доказательствами и совместно противостоять общей, вполне осязаемой угрозе, создала между ними новую, невиданную прежде динамику. Изначальное противостояние их натур постепенно трансформировалось в партнёрство, партнёрство переросло в привычку, а привычка, в свою очередь, превратилась в нечто, что Уэнсдей наотрез отказывалась называть каким-либо определённым, затасканным словом. Она незримо стала для Энид надёжным якорем в бурном и хаотичном мире высокой моды и человеческого вероломства. Энид же стала для Уэнсдей… логичным, хоть и не всегда предсказуемым усложнением жизни. Тем единственным человеком, который не пытался её изменить, перекроить под себя, но и не позволял ей полностью погрузиться в собственный, привычный и такой комфортный мрак. Их совместная жизнь в этом вермонтском доме была не компромиссом, каким он мог бы показаться со стороны, а идеально отлаженным симбиозом. На кухне в стальной раковине запросто могли лежать только что вымытые, но всё ещё пахнущие железом ножи для разделки туш (Уэнсдей в рамках одного из своих исследований всерьёз увлеклась мясным делом), а на столешнице рядом поблёскивать хромом стоять блендер для приготовления смузи самых невообразимых кислотных цветов, обожаемых Энид. В гостиной же на каминной полке мирно соседствовали засушенная лапка тарантула в изящной стеклянной пробирке и пёстрая, но оттого не менее ценная, коллекция винтажных японских игрушек Энид. Уэнсдей сидела за своим столом, её длинные, тонкие пальцы порхали над клавишами механической машинки, безостановочно выводя очередную главу её новой работы. Звук был резким, какофоничным для непосвящённого уха, но для неё он складывался в строгий, почти музыкальный ритм. Именно этот ритмичный стук и вырвал Энид из объятий сна. — Уэнс? — голос Энид был низким и хриплым от сна. Она потянулась, как кошка, и приподнялась на локте. — И снова твои литературные потуги с самого рассвета вместо тёплых утренних объятий? Неужели повесть не может подождать? — Объятия, — не оборачиваясь и не прерывая работы, парировала Уэнсдей, — являются социальным атавизмом, призванным компенсировать фундаментальный недостаток качественной вербальной коммуникации и эмпатии у большинства особей. А я, как раз, в данный момент ей и занимаюсь, совершенствуя её форму. Энид лишь фыркнула в ответ, спустила ноги с дивана и босиком, ступая по прохладному бетону, подошла к ней сзади, нежно обвивая руками её плечи. Уэнсдей на долю секунды замерла, но не отклонилась от прикосновения. Это молчаливое принятие тоже было частью их утреннего ритуала, таким же незыблемым, как и всё остальное. — Я всю ночь думала о том самом ритуале, — тихо, почти шёпотом призналась Энид, уткнувшись носом в её чёрные, лишённые всякого постороннего запаха волосы. — Ты ведь тоже не спала, анализируя все возможные исходы, не так ли? Уэнсдей перестала печатать. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. — «Древо симбиоза», — произнесла она без всякой интонации, как будто зачитывала справочную статью. — Запрещённая практика в стенах «Невермора» с одна тысяча девятьсот второго года. В официальных источниках классифицируется как алхимическое извращение и грубое вмешательство в естественный порядок вещей. — Но именно это, если я не ошибаюсь, и делает его таким невероятно интересным для тебя, — парировала Энид, и в её голосе сквозила лёгкая, почти торжествующая улыбка. Так оно и было на самом деле. Уэнсдей впервые наткнулась на разрозненные упоминания о ритуале несколько месяцев назад, изучая пыльные архивы для своей новой книги. Согласно тем обрывочным данным, он предназначался для пар, состоящих из существ с разной магической кровью, которые желали создать новую жизнь, минуя стандартные биологические ограничения и случайности генетики. Ритуал, что было характерно для подобных практик, требовал не сентиментальных чувств или эмоциональной привязанности, а сугубо материальных ресурсов: капли крови обоих участников, символа их сущности (в их случае — прядь волос и коготь, полученный в волчьей форме) и места силы, обладающего достаточной концентрацией природной энергии. Их собственный дом, построенный как раз на месте старого, давно заброшенного святилища первых поселенцев, подходил для этой цели идеально, что Уэнсдей подтвердила серией предварительных замеров. Уэнсдей медленно повернулась в кресле и уставилась на Энид. Её лицо, как всегда, оставалось бесстрастной маской, но в глазах, тёмных и глубоких, как непроглядная лесная чаща в безлунную ночь, плавала хорошо знакомая Энид искра холодного, безудержного научного интереса. — Необходимо чётко понимать, Энид, что это — исключительно эксперимент, — её голос был ровным и металлическим. — Никакого романтического жеста или слепого следования инстинктам. Рассчитанный шанс на неудачу, согласно моим вычислениям, составляет сорок три процента. Последствия же в случае провала могут быть самыми что ни на есть непредсказуемыми, вплоть до полного аннигиляции участников. — Я знаю, я всё знаю, — Энид улыбнулась во весь рот, и в её глазах вспыхнуло то самое, дикое золотое свечение, которое появлялось всегда, когда её волчья натура была на взводе. — Но мы с тобой всегда были синонимом слова «непредсказуемость», разве не так? И посмотри на нас — мы всё ещё здесь, мы живы, мы вместе, и все предыдущие риски только сделали нас сильнее. Уэнсдей медленно, почти торжественно кивнула. Для неё это был высший, исчерпывающий знак согласия. Никаких слов о «любви» или «судьбе» так и не прозвучало. Они были не нужны, лишние и беспомощные в этой ситуации. Их связь была сложнее, прочнее и, возможно, опаснее любой общепринятой любви. То, что они задумали, было наследием, которое они решили оставить после себя — движимые отнюдь не сентиментальными соображениями или жаждой продолжения рода, а холодным, рациональным выводом: этот мир они считали недостаточно интересным и завершённым без их совместного, уникального вклада в его вечный, всепоглощающий хаос. — Хорошо, — коротко сказала Уэнсдей, поднимаясь во весь свой невысокий рост. — Актуальная лунная фаза, согласно расчётам, благоприятствует проведению ритуала в ближайшие сорок восемь часов. Я подготовлю цокольный этаж и всё необходимое оборудование. В её голосе не было ни тени волнения или сомнений. Слышалась лишь та же леденящая, безоговорочная решимость, с которой она когда-то, будучи ещё ученицей, шла на встречу с настоящим монстром в тёмных лесах, окружавших «Невермор». Теперь же она намеренно шла навстречу куда более сложному, пугающему и неизведанному эксперименту — осознанному созданию новой жизни. *** Цокольный этаж дома, к счастью, не был сырым, затхлым подвалом, каким он, вероятно, представлялся многим. Уэнсдей своими руками превратила его в просторную, безупречно чистую лабораторию с полированным бетонным полом, встроенными стеллажами из тёмного матового металла и мощной, профессиональной вытяжной системой. Здесь стояли рядами реторты для дистилляции трав, герметичные контейнеры с биологическими образцами и старинный, но отреставрированный до идеального состояния микроскоп. Прямо в центре помещения, на полу, был выложен сложный, многоуровневый круг, инкрустированный чистым серебром — это была не дань слепому суеверию, а тонкий проводник и стабилизатор энергий, нечто вроде высокоточного эзотерического конденсатора. Именно здесь, спустя рассчитанные сорок восемь часов, они и начали свой рискованный ритуал. — Ты абсолютно уверена, что тщательно изучила все инструкции? — Энид нервно переминалась с ноги на ногу, сжимая в дрожащей руке изящный кинжал с перламутровой ручкой. — Я имею в виду, буквально все, до последней запятой? Даже те сноски, что напечатаны самым мелким, нечитаемым шрифтом, который только можно себе представить? — Эти сноски, — бесстрастно, словно читая доклад, ответила Уэнсдей, расставляя по точно выверенным точкам круга матово-чёрные свечи, — содержали лишь тривиальные предупреждения о возможности спонтанного возгорания окружающих предметов и временной, локальной ликвидации законов гравитации в радиусе пяти метров от эпицентра. Я приняла все соответствующие меры предосторожности. Огнетушитель там, в углу. Энид с трудом выдавила нервную улыбку. «Соответствующие меры» Уэнсдей всегда вселяли в неё странную, противоречивую смесь животного ужаса и безграничного обожания. Было что-то завораживающее в этой абсолютной, бесстрастной готовности к любому, даже самому абсурдному исходу. Ритуал «Древа Симбиоза», как и следовало ожидать, был невероятно сложным и требовал от участников абсолютной, почти телепатической синхронности. Они встали в центр серебряного круга, друг напротив друга, и воздух вокруг них мгновенно зарядился густой статикой, запахшей озоном после грозы и ароматом сухих, горьких трав. — По готовности, — скомандовала Уэнсдей, и её голос прозвучал ровно и остро, как отточенное лезвие. Энид кивнула, и её глаза загорелись тем самым интенсивным золотым светом. Она быстрым, точным движением провела лезвием по собственной ладони, и алая, крупная капля крови упала в небольшую чашу из чёрного обсидиана, стоявшую между ними на полу. Затем, не мешкая, она отрезала прядь своих пёстрых, разноцветных волос и добавила её туда же. Последним, потребовавшим небольшого усилия, действием, она отломила кончик своего когтя, пребывая в гибридной форме — нечто среднее между человеком и волком. Кусочек твёрдого кератина упал в чашу с глухим, сухим стуком. Настала очередь Уэнсдей. Процедура должна была в точности повториться. Укол пальца, капля её тёмной крови. Прядь волос чёрных как смоль. И, наконец, символ её собственной сущности. Она молча подняла руку, и на её вытянутый указательный палец с ловкостью паука забрался Вещь, уже услужливо поднявший острое лезвие бритвы. — Не двигайся, — отдала она ему короткую, чёткую команду, не выражающую никаких эмоций. Вещь выполнил свой долг с присущей ему хирургической точностью. Одна капля густой, почти чёрной крови Уэнсдей упала в чашу, немедленно смешавшись с более светлой кровью Энид. Прядь её иссиня-чёрных волос последовала за прядью Энид. Всё шло строго по предписанному плану, как по нотам. И именно в этот момент, нарушая все расчёты и вероятности, произошла досадная, но роковая аномалия. Вместо того чтобы аккуратно отложить бритву в сторону, Вещь, словно споткнувшись о невидимый никому камушек, совершил резкое и абсолютно неловкое движение. Острое как бритва лезвие скользнуло по ладони Уэнсдей, оставляя на коже не лёгкую царапину, а глубокий, до мяса, режущий порез. — Чёрт! — выдохнула Энид, глаза её расширились от ужаса. Кровь Уэнсдей, тёмная и густая, хлынула из раны неконтролируемым потоком, буквально заливая собой всё содержимое обсидиановой чаши, её аномальная жидкость затопила и поглотила все остальные, тщательно подготовленные компоненты. В тот же самый миг серебряные линии магического круга вспыхнули не расчётливым, холодным белым светом, как предполагалось, а ослепительным, ядовито-фиолетовым сиянием, бьющим в глаза. Мощная волна энергии, горячая и плотная, как расплавленный металл, ударила их с физической силой, безжалостно отшвырнув в противоположные стороны комнаты. Энид с грохотом ударилась о металлический стеллаж, заставив звякнуть стеклянные банки с образцами. Уэнсдей же отлетела к дальней бетонной стене, издав приглушённый, короткий выдох от неожиданности. Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул, оставив после себя лишь тёмные пятна в глазах. В подвале воцарилась гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Энид и тревожным шипением перегруженной электропроводки на стене. — Уэнс? — испуганно, шёпотом, позвала Энид, с трудом поднимаясь на ноги. — Ты… ты в порядке? Ответь мне! Уэнсдей уже стояла, машинально, с привычным равнодушием отряхивая пыль с чёрного платья. Её лицо было бледнее обычного, но выражение на нём оставалось всё той же ледяной, непроницаемой маской. Она подняла руку и осмотрела свою окровавленную, всё ещё сочащуюся ладонь с бесстрастием патологоанатома. — Произошёл критический сбой в процедуре, — констатировала она голосом, лишённым каких-либо эмоций. — Избыточный и неконтролируемый выброс биоматериала исказил первоначальный вектор направленности энергии и сместил фокус симбиоза. — То есть? Что это значит? — Энид, не помня себя, подбежала к ней и схватила её за руку, чтобы самой осмотреть глубокий порез. — То есть, — Уэнсдей медленно подняла на неё свой тёмный, бездонный взгляд, и в её глазах читалось не беспокойство или страх, а чистейшее, незамутнённое научное недоумение, — фокус симбиоза сместился с предполагаемого реципиента. Первичным реципиентом стала отнюдь не ты. Энид замерла на месте, не в силах сразу осознать смысл произнесённых слов. Мозг отказывался их складывать в понятную картину. — Реципиентом…не я? — наконец выдохнула она. — О чём ты говоришь, Уэнс? — Эмбриона, Энид. — Уэнсдей произнесла это слово с той же клинической, отстранённой интонацией, с какой могла бы сказать «инопланетный паразит» или «лабораторный образец». Она положила свою не раненую руку ладонью на абсолютно плоский, ничем не выдающийся живот. — Он теперь здесь, вопреки всем первоначальным расчётам и планам. Глаза Энид расширились до предела, став похожими на два испуганных блюдца. Она в растерянности переводила взгляд с почерневшей, потухшей чаши, на совершенно плоский живот Уэнсдей, и снова на её бесстрастное, бледное лицо, пытаясь найти в нём хоть какую-то подсказку, намёк на шутку. — Но… как такое возможно? Это же… это же должно было произойти со мной! — вырвалось у неё наконец, голос срывался от нахлынувших чувств. — Мы же всё так тщательно планировали! Все компоненты, все условия… — Очевидно, исходный магический протокол, составленный в прошлом веке, не учёл потенциальной некомпетентности отрубленной конечности, — Уэнсдей бросила короткий, испепеляющий взгляд на Вещь, который в это время беспомощно ползал по полу у её ног, отчаянно извиняясь за свою роковую ошибку. — Однако факт остаётся неопровержимым, и результат, как видишь, уже налицо. Вернее, как я уже сказала, внутри. С этими словами она резко повернулась и медленно, но твёрдо направилась к лестнице, ведущей наверх, всё ещё инстинктивно прижимая ладонь к животу, будто пытаясь нащупать или ощутить присутствие незваного, невидимого захватчика. — Куда ты? Постой! — голос Энид дрогнул, в нём слышались паника и неподдельный страх. — В мой кабинет, — не оборачиваясь, холодно бросила Уэнсдей. — Мне требуется немедленно провести обширное исследование по теме внутриутробного развития гибридных существ, зачатых в условиях непреднамеренного искажения магического протокола. И, что является приоритетом, найти эффективный способ нейтрализации. — Нейтрализо… Уэнсдей, постой, мы должны поговорить! — почти крикнула Энид, но Уэнсдей уже скрылась за поворотом лестницы. Энид, не раздумывая ни секунды, рванулась за ней, её сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она нашла её не в кабинете, как следовало ожидать, а в их общей спальне. Уэнсдей стояла спиной к комнате у огромного панорамного окна, глядя на темнеющий, безмолвный лес. Её поза была неестественно прямой и застывшей, даже для неё, всегда такой собранной. — «Нейтрализовать последствия»? — с трудом выдохнула Энид, останавливаясь в дверном проёме и пытаясь перевести дух. — Уэнсдей, ты сейчас слышишь сама себя? Это не какие-то «последствия» или побочный эффект! Это… это же ребёнок. Наш с тобой ребёнок! Уэнсдей не повернулась, продолжая смотреть в ночь. —Ребёнок, — произнесла она чётко, отчеканивая каждое слово, — это запланированное, осознанное событие. Результат добровольного и взвешенного выбора обеих сторон. То же, что произошло в подвале — не что иное, как технологический сбой, грубая ошибка в магическом протоколе, вызванная внештатной ситуацией. Я определённо не давала своего согласия на то, чтобы превратиться в… живой инкубатор. В её голосе не было ни капли обычного для таких ситуаций гнева или отчаяния. Слышалась лишь ледяная, отстранённая ярость учёного, чей идеально подготовленный эксперимент пошёл наперекосяк из-за досадной, непростительной случайности. — Но ты же давала своё согласие на сам ритуал! — настаивала Энид, осторожно приближаясь к ней, как к раненому зверю. — Мы обе прекрасно знали и неоднократно обсуждали, что любые манипуляции с запретной магией сопряжены с огромными рисками и непредвиденными обстоятельствами. Мы были готовы к этому! — Непредвиденное обстоятельство в моём понимании — это локальный взрыв, разрушающий часть имущества, или временное размытие границ реальности в радиусе действия заклинания, — Уэнсдей наконец резко обернулась к ней. Её лицо по-прежнему напоминало бесстрастную маску, но мелкие мышцы вокруг плотно сжатого рта были до предела напряжены. — Не… не это! Моя физиология, моя психика, весь мой жизненный уклад… они абсолютно не приспособлены и не предназначены для подобного. Я не испытываю и не собираюсь испытывать никаких сентиментальных иллюзий по поводу так называемого материнства. Я не буду петь колыбельные, вязать пинетки или умиляться первому зубу. Это не в моей природе. Она сделала короткую, но тяжёлую паузу, и её тёмный взгляд стал ещё более острым, почти пронзительным. Это был её последний, самый веский и, как ей казалось, неопровержимый аргумент, щит, сплетённый из холодных, объективных цифр и статистики. — Рассчитанная вероятность того, что эмбрион унаследует мои видения, составляет девяносто два процента, — тихо, но очень чётко произнесла Уэнсдей, и в её ровном голосе впервые за весь этот вечер прозвучала не знакомая Энид тревога, а нечто иное, более сложное — словно она отчаянно защищала свои последние рубежи. — Вероятность проявления у него ликантропии, унаследованной от тебя, — шестьдесят восемь процентов. Мы с тобой, по сути, не знаем, что именно мы такое создали на самом деле. Это не просто ребёнок, Энид. Это непредсказуемый гибрид, обречённый с самого рождения на непредсказуемые страдания, виновниками которых являемся мы с тобой. Энид на мгновение замолкала, поражённая не столько самими цифрами, сколько тем, с какой леденящей душу, клинической точностью они были озвучены. Она всё прекрасно понимала. Она своими глазами видела, какой невероятной ценой Уэнсдей давались каждое из её видений, как она боролась с этими наваждениями из прошлого и настоящего. Она отлично понимала, каким тяжким бременем и проклятием была для неё эта связь с потусторонним. И эти сухие, безличные проценты, выложенные перед ней как на ладони, пугали её гораздо больше, чем любая истерика или эмоциональный взрыв. — Я понимаю, — тихо, почти шёпотом, сказала она, подходя к Уэнсдей вплотную и стараясь встретиться с ней взглядом. — Я понимаю все эти цифры, все эти ужасающие проценты. Поверь мне. Но я также понимаю и другое: у этого ребёнка будет твоя невероятная сила духа и моя жизненная стойкость. Твоя несгибаемая воля и моя способность… чувствовать, любить, поддерживать. Мы с тобой не обрекаем его на страдания с самого начала. Мы даём ему в руки все необходимые инструменты, чтобы справиться со всем, что уготовила ему судьба. Но только вместе. Ты — не просто сосуд, Уэнсдей. И ты не одна в этой ситуации. Это наш с тобой общий «технологический сбой». Наша совместная «ошибка в протоколе». И мы… мы обязательно со всем разберёмся. Как мы всегда это делали, справлялись с любыми трудностями. Тем более, если бы реципиентом стала я, то мы всё равно не знаем что родилось… Она осторожно, давая Уэнсдей время отстраниться или оттолкнуть её, коснулась её руки, всё ещё сжатой в тугой, окровавленный кулак. — Ты сама сказала, что этот мир недостаточно интересен и ярок без нашего с тобой уникального вклада в его вечный хаос, — шепнула Энид, глядя на её профиль, очерченный в свете луны. — Что же. Похоже, наш вклад в мировой хаос стал гораздо более осязаемым и… конкретным. Уэнсдей не отдернула свою руку. Она молча смотрела в тёмное стекло окна, на своё бледное отражение, на отражение Энид, стоящей за её спиной и не отпускающей её. В тёмных, бездонных глазах бушевала немая, но отчаянная война между привычным холодным рассудком, требующим контроля и устранения ошибки, и чем-то иным, тёплым и пугающе неизведанным, чему у неё до сих пор не было и не могло быть точного названия. Все её цифры, все проценты и вероятности всё ещё висели в воздухе, безмолвные и грозные, но теперь рядом с ними, оттесняя их, возникала другая, новая переменная, которую она ранее не учитывала в своих уравнениях — «вместе». — Мне потребуются самые обширные и глубокие исследования по всем смежным областям, — наконец, проронила она, и в её голосе вновь появилась знакомая Энид стальная решимость, та самая, что обычно бывала перед самыми опасными и безумными их авантюрами. — А также полный, круглосуточный медицинский контроль на всех этапах. Я ни в коем случае не допущу, чтобы этот процесс протекал стихийно и бесконтрольно, подвергая ненужному риску все стороны. — Конечно, — Энид почувствовала, как с её души свалилась огромная, тяжёлая каменная глыба. Это был не отказ, не отрицание. Это были условия капитуляции, принятые на её собственных, строго оговоренных и предельно рациональных условиях. — Всё, что угодно, я готова на всё. Все ресурсы, все мои связи. — И чтобы Вещь, — добавила Уэнсдей без тени иронии, — никогда и ни при каких обстоятельствах больше не допускался к работе с режущими инструментами в ходе каких бы то ни было магических церемоний. Это строжайшее табу. — Пожизненный запрет, — сквозь слёзы улыбнулась Энид, чувствуя, как по её щеке скатывается предательская, но такая сладкая слеза облегчения. Уэнсдей коротко кивнула, и её пронзительный взгляд на мгновение задержался на их общем отражении в тёмном стекле — двух таких разных, почти противоположных фигурах, слившихся теперь в одно неразрывное, сложное целое. Эксперимент, вопреки всему, продолжался. Просто ключевая переменная неожиданно изменилась. И теперь им обеим предстояло досконально, шаг за шагом, изучить её и все возможные последствия. Вместе.