Семейные ценности

— Ну что, ты расслабилась? Маша не отвечает сразу, словно боится, что её голос выдаст то, что невозможно скрыть, и задерживает дыхание на несколько секунд, как будто ищет смелости признаться себе в том, чего так отчаянно стыдится и в то же время жаждет. Её тело всё ещё напряжено, плечи слегка подрагивают, ноги сведены вместе, хотя она уже чувствует, что это сопротивление иллюзорное, что в нём нет твёрдости, а есть лишь привычка бояться. — А можно ещё? Араик ничего не говорит, только кивает едва заметно, и этого движения оказывается достаточно, чтобы она почувствовала: ей разрешают, её просьба услышана, её жажда не выглядит смешной и не вызывает отторжения. Он опускается ниже, его губы снова касаются Машиной кожи, и всё напряжение, которое она тщетно пыталась удержать в себе, тут же рушится, ломается, оставляя её беззащитной и уязвимой, но от этого — свободной, словно наконец-то можно перестать думать, перестать контролировать каждое движение. Маша откидывается на подушки так резко, будто теряет силы, и, закрыв глаза, ощущает, как откровенность собственного тела оказывается сильнее любых слов. Сначала её пальцы лишь дрожат у края простыни, но потом она осмеливается дотянуться до его волос, осторожно, словно проверяя, не оттолкнёт ли он её руку, и, не встретив сопротивления, берёт смелее, направляет, как будто вдруг поняла, что ей позволено желать, позволено требовать, позволено управлять тем, что с ней делают. — Хочешь я войду? Слова падают чересчур прямо, чересчур резко, и она вздрагивает так, словно их звук отбрасывает её назад. В одно мгновение всё, что она позволяла себе, рушится, и страх оказывается сильнее желания. Маша отшатывается, прижимается к изголовью кровати, будто деревянный каркас способен защитить её, а губы сами формируют ответ, слишком честный, слишком открытый. — Мне страшно, обними меня. Он поднимается без спешки, словно это самое естественное продолжение происходящего, укладывается рядом, разворачивает её на бок, и она оказывается лицом к лицу с ним, так близко, что видит мельчайшие детали его кожи, короткие ресницы, мягкую тень щетины на подбородке. Араик обнимает её, и объятие оказывается таким полным, таким целым, что Маша перестаёт дрожать. Его тело накрывает её теплом, и у неё нет пути к отступлению, но именно это успокаивает, будто быть прижатой к нему — это не про лишение свободы, а про то, что свобода в этот миг и не нужна. — Всё нормально. Мы не обязаны делать это именно сегодня. Никто не стоит за дверью в ожидании окровавленной простыни. Эти слова выбивают у неё смешок, нервный, прерывистый, но в то же время искренний, и хохот растворяет тяжесть страха, превращая её во что-то лёгкое, почти весёлое. Она смотрит прямо ему в глаза и впервые за всё время чувствует, что может выдержать этот взгляд, что в нём нет угрозы, нет осуждения, только ясность. И в этой ясности хочется задержаться. Маша медленно просовывает руку между их тел, осторожно, словно пробует ледяную воду пальцами, и тянется вниз, к краю его белья. Каждая пройденная секунда даётся ей тяжело. Она боится не его, а себя самой, боится собственного решившегося тела, которое уже не слушает голову, не задаёт лишних вопросов. — Если не хочешь — не надо. — Я хочу. Маша отодвигает ткань, медлит, будто её пальцы должны привыкнуть к новому воздуху, и только потом осторожно касается его. Сначала кончиками, боясь надавить сильнее, словно любое неосторожное движение может всё испортить, но тепло отзывается сразу, ощутимо, пульсирует, как живая сила, которая будто дышит сама по себе. Она чувствует, как по телу пробегает горячая волна, и в этой волне смешивается слишком многое: стыд, желание, любопытство, страх, который никуда не делся и, кажется, только усилился. Но её рука не убирается, она держит, потому что, несмотря на дрожь, не хочет отпускать. — Я не знаю, как это… — Давай я помогу. Араик берёт Машу за запястье, не торопит, двигает ладонь так, словно учит, будто направляет её шаг за шагом, и она чувствует, как в ответ всё напрягается, как под её пальцами что-то оживает и становится твёрже. Дыхание сбивается, она дрожит, не знает, куда деть глаза, поэтому тянется к его лицу, чтобы отвлечься, и целует, резко, неловко, почти с отчаянием. Поцелуй выходит неуклюжим, их губы размыкаются с громким чмоканьем, от которого у неё внутри всё обрывается. Щёки мгновенно заливает жар, и в этот момент снизу тоже раздаются влажные звуки, от которых смущение становится ещё острее, словно её поймали на чём-то слишком явном. — Всё в порядке? — Мне стыдно. — Можем остановиться. В этом нет никакой трагедии. — Ты правда так думаешь? — Да. Если тебе некомфортно — давай просто ляжем спать. Маша кивает, наконец убирает руку, будто облегчённо сдаётся, и прячется в его объятиях — так, словно боится потерять: прижимается к его коже, целует в шею, потом в щёку, утыкается в него вся целиком. — Я тебя люблю. Спасибо за то, что идёшь мне навстречу. — А как иначе? Она тянется к его губам снова, но теперь уже медленнее, увереннее, и в этот раз не боится углубить поцелуй. Её движение неожиданно решительно: она переворачивает Араика на спину, сама садится сверху и, прижимаясь к нему, тянет ближе, чтобы губы не разъединялись. Поцелуй длится долго, и в нём уже нет случайности — только тяжёлое дыхание, наплывы желания, которые невозможно скрыть. Маша двигается, сама того не замечая, её бёдра ищут соприкосновения, ищут опоры, и это движение рождается само, без плана, без контроля. С каждым разом она всё явственнее чувствует, как его тело становится твёрже, напряжённее, и этот факт уже невозможно игнорировать. Маша отстраняется, впервые позволяя себе посмотреть вниз. Её взгляд скользит, останавливается, и страх в этот момент уступает место любопытству, которое сильнее, чем желание убежать. — Это нормально? — Не знаю, о чём конкретно ты говоришь, но всё, что тебе приятно — точно нормально. — Послушай, я хочу этого, действительно. Но… я не настолько готова, чтобы смириться с тем, что может быть больно. — Мы можем вернуться к тому, с чего начали. — Нет, это как-то… не взаимно. Нам обоим должно быть хорошо одновременно. Араик замирает на секунду, будто подбирает слова или ищет решение, а потом осторожно обхватывает Машу за талию, снимает с себя, укладывает рядом, и сам садится вплотную, склоняясь к ней. Его пальцы касаются её волос, спутанных, влажных у корней, и он заправляет их за ухо так мягко, что от этого жеста внутри разливается тепло. — Я могу не входить — тогда боли точно не будет, но мы оба получим удовольствие. Попробуем? — Давай.

***

Она сжимает бёдра, и в ту же секунду слышит его шумный, сдавленный выдох, в котором смешаны желание и невозможность держать себя в руках. Его ладонь скользит вверх, под рёбра, где кожа чувствительная до дрожи, потом поднимается выше, к груди, и пальцы находят соски, перекатывают их медленно, словно пробуют прочитать её тело через эти маленькие движения. Маша всхлипывает, сама удивляясь, как быстро рождается этот звук, и спешно прижимает ладонь ко рту, будто пытается удержать стон внутри. Но Араик не позволяет этого сделать: он перехватывает её руку, мягко, но настойчиво отводит её вверх, заводит за голову, и теперь её лицо открыто, а дыхание свободно. — Зачем сдерживаться? — Не знаю… просто. — Не надо. Так я буду видеть, что тебе хорошо. Тебе же хорошо? — Очень. Он продолжает двигаться, всё быстрее, всё сильнее, и ритм его тела будто захватывает Машу, подстраивает её дыхание под этот такт. Кожа трётся о кожу, жар становится липким, пот и естественная влага смешиваются, образуя скользкость, от которой любое движение даётся слишком остро. Маша выгибается, простыни сминаются в её пальцах, зубы впиваются в губу, глаза закрываются так крепко, словно зрение мешает ей выдержать наплыв ощущений. И только влажные звуки, всё громче и настойчивее, заставляют её краснеть до слёз. — Мне кажется, я… — Тут не может казаться, это ни с чем не спутаешь. Араик меняет движение, аккуратно раздвигает её ноги, и теперь всё внимание сосредотачивается в его пальцах. Подушечки двигаются мягко, скользят по самому чувствительному, касаются клитора осторожно, но ритмично, не входя внутрь, и от этого напряжение растёт быстрее, чем от любых других прикосновений. Маша хнычет, её голос срывается на сип, она мотает головой, будто не справляется с тем, что накатывает, а губы шепчут бессвязные обрывки слов, которые не имеют смысла, но выдают её сильнее, чем крики. Оргазм подступает внезапно и страшно. Она пугается его, словно разрядка — это что-то необратимое, и в миг, когда волна достигает её, она сжимается, вцепляется в Араика, тянет его к себе, заваливает на себя всем телом, как будто может спрятаться от того, что произошло. Они лежат так, вцепившись друг в друга, молча, и только её прерывистое дыхание наполняет комнату. Маша долго не решается заговорить, потому что слова кажутся слишком чуждыми после того, что только что было, а потом вдруг ловит себя на мысли, что думает только о себе, и это заставляет её приподняться. — Подожди, встань. — М? Он поднимается, опирается на локоть, его ладонь ложится ей на колено, успокаивает. — Надо же… как-то дальше… ты ведь не… — Маш, ты за вечер произнесла слово «надо» раз пятнадцать. Я тебя не в рабство взял, а в жёны. Успокойся уже. — Нет, я правда хочу, чтобы тебе было приятно. Что мне сделать? — Я не буду тобой командовать, не дождёшься. Он смеётся легко, но Маша не отвечает тем же, только садится, глядя на него снизу вверх. — Встань на колени, а? — Ага, значит, у нас в семье командовать будешь ты? Он всё равно слушается: двигается ближе, колени упираются в матрас, и кровать слегка прогибается под его весом. Маша тянется к нему, целует живот, задерживается губами на его коже, потом прижимается к нему лбом, словно ищет опоры, и неожиданно, без предупреждения, спускается ниже. Его тело отзывается сразу, он вздрагивает, пальцы тут же находят её волосы, убирают их с лица, чтобы видеть её полностью, а большой палец скользит по щеке, гладит, словно благодарит за эту смелость. Маша двигается осторожно, сдержанно, и каждое её движение выдаёт, что опыта у неё почти нет, но в этом и заключается сила момента — она пробует то, что когда-то только представляла, собирая в памяти обрывки чужих слов, чужих историй, и теперь делает это сама, всерьёз, впервые. Ему достаточно этого, и он не требует большего, только шепчет короткие слова, подбадривает, направляет её, слегка меняет ритм ладонью, подсказывает. — Стой. — Почему? Ты же ещё не всё. — Я не хочу… ну... прямо так. — Да ладно тебе, мы не чужие люди. — Точно? — А ты что, сомневался? Они смеются, напряжение уходит, и Маша продолжает — неуверенность заменяется решимостью и почти отчаянным желанием довести начатое до конца. Она старается, вкладывается всем телом, и Араик отвечает, его пальцы крепче сжимают её волосы на затылке, удерживая её внизу, не грубо, а так, чтобы поддержать, придать ей уверенности. — Всё, всё. Но Маша не останавливается, наоборот, сжимает губы сильнее, и время растягивается, превращаясь в длинный миг, который кажется больше, чем вся их близость до этого. Он отстраняется сам, тянется к простыне, берёт её край и вытирает Маше рот, делает это осторожно, почти трепетно, и сразу же наклоняется к ней. Его губы касаются её лба, потом носа, потом закрытых глаз, и он повторяет это снова и снова, словно хочет оставить поцелуи везде, где только возможно. — Спасибо. — За это разве благодарят? — Будем считать, что у нас в семье — да.