Игра в глубину.

[Прошлое. Вечер после спортзала. Эйра.] Щёки горели. Эйра ворочалась в кровати, зарывшись лицом в подушку, но это не помогало. Перед глазами стояло одно и то же: как Вивьен Арденовна в спортзале посмотрела на неё. Не скользнула взглядом, как по другим, а остановилась. Всего на секунду. А потом… развернулась и ушла к Сигову, который снова что-то сломал. И от этого «ушла» внутри всё сжималось в тугой, горячий узел. Не злость. Не обида. Что-то другое, щемящее и противное. Как будто её впустили в какую-то запертую дверь и тут же вытолкали обратно, потому что нашлись дела поважнее. Она сжала кулаки и потянулась к тетрадке. Надо было записать. Разобрать по полочкам. Понять, что это было. Но вместо ровных строчек наблюдений карандаш выводил что-то корявое, неровное. «Она взглянула всего на долю секунды. Отбросив тень взгляда чуть-чуть. И вдруг мне стало страшно. Мне нужно разглядеть её суть.» Она с силой зачеркнула написанное. Глупость какая-то. Надо думать, а не чувствовать. Но думалось почему-то только о том, какой шлейф она тянет когда проходит мимо — кофе и чем-то ещё, терпким, холодным. Ею. [Следующий день. Урок литературы.] Эйра сидела, вжавшись в стул за спину впереди сидящего одноклассника, и старалась дышать тише. Казалось, если она пошевелится, Вивьен Арденовна снова посмотрит на неё тем своим прожигающим взглядом и снова… отведёт. А она этого не выдержит. Учительница разбирала «Капитанскую дочку». Говорила о Гринёве, о долге, о чести. Эйра не слышала ни слова. Она смотрела на её руки. На то, как те лежат на учебнике. На тонкую серебряную цепочку на запястье. На незамысловатое кольцо левой руки на среднем пальце. Ей вдруг дико, до головокружения, захотелось дотронуться. До цепочки. До кисти. До чего угодно. Она потянулась за ручкой и на чистом поле тетради вывела: «Мне снится…» И замерла. Что снится? Ей не снилось ничего. Она просто хотела. Желала всего разговора, одного взгляда, направленного только на неё. Это было так глупо, так по-детски ненасытно, что становилось стыдно. Звонок прозвенел, как обухом по голове. Она видела, как Вивьен собирает вещи, и поняла, что не может просто так уйти. Не может ещё один день прожить в этом мыльном пузыре, где она для неё — просто мешающая или незаметная пылинка. Ноги понесли её к учительскому столу сами. — Вивьен Арденовна… — голос сломался на полуслове, став жалким и тихим. Учительница подняла на неё глаза. Усталые. Равнодушные. — Эйра, что-то случилось? Всё, что девочка планировала сказать, вылетело из головы. Она сунула на край стала смятый листок — тот самый, с дурацким, недописанным «Мне снится…» — и, не помня себя, бросилась прочь из класса. Она не видела, как Вивьен, нахмурившись, развернула тот листок. [Вечер. Вивьен дома.] Бумажка лежал на столе. Всего два слова. «Мне снится…» И больше ничего. Незаконченное предложение, обрывающееся на самом интересном месте. Вивьен хотела смять его и выбросить. Это было… неправильно. Наивно. Глупо. Но её палец провёл по неровным, мелким буквам. В них была какая-то голая, детская уязвимость. Та, которую она в себе давно задушила, заменив её цитатами из классиков и педагогическими принципами. Вивьен резко отодвинула от себя листочек. Потом, помедлив, разгладила его и сунула в учебник, как закладку. Спрятала. Не как улику, а как что-то стыдное и своё. —Чёрт, — тихо выругалась Стерлинг, глядя в темноту за окном. Она чувствовала себя так, будто только что подписала какой-то договор, даже не прочитав его условий. А в груди, под рёбрами, где-то очень глубоко, шевельнулось что-то тёплое и тревожное. Что-то, давно забытое.