С первого аккорда

Коридор музыкальной школы был наполнен гулом голосов и отрывочными аккордами из классов. Кто-то разучивал гаммы на пианино, кто-то сбивчиво бренчал на гитаре. Цзян Чэн шёл по коридору, прижимая к груди чехол с инструментом. Ему было четырнадцать, возраст, когда многое казалось неловким и слишком громким. Он привык держаться обособленно: ровная спина, серьёзный взгляд, как будто всё вокруг, не про него. Открыв дверь в класс гитары, он сразу заметил его. Парень с растрёпанными чёрными волосами сидел на краю стола, перебирал струны так легко, словно разговаривал с ними. Лёгкая улыбка, чуть прищуренные глаза, в нём было что-то свободное, дерзкое, живое. — Эй! — парень первым поднял взгляд, заметив Цзян Чэна. — Ты новенький? Голос был звонким, как аккорд. — Да. — Цзян Чэн чуть напрягся, сжал ремень чехла. — А тебе какое дело? — Просто интересно, — усмехнулся тот. — Я Вэй Усянь. И, угадай, тоже гитара. Дашь посмотреть, что у тебя там? Цзян Чэн хмыкнул, но почему-то открыл чехол. Его гитара тёмная, с чуть поцарапанным корпусом, но ухоженная. Вэй Усянь уважительно присвистнул: — Классная. Ты сам выбирал? — Да, сам. Я Цзян Ваньинь — коротко ответил Цзян Чэн. Обычно он ненавидел, когда к нему лезли с вопросами, но сейчас было иначе. Вэй Усянь вдруг заиграл что-то весёлое, лёгкий рифф, который будто подхватил воздух в классе. — Ну? Сыграешь со мной? Цзян Чэн хотел отказаться. Сказать что-то вроде «не сейчас» или «мне надо привыкнуть». Но пальцы уже ложились на струны. И когда они зазвучали вместе мир вокруг будто растворился. Две гитары встретились, как два голоса, которые знали друг друга давно. И в этот миг он понял: смотрит не на струны, а на Вэй Усяня. На его улыбку, чуть прикушенную губу, блеск глаз, в которых было всё: ветер, свет и вызов. И сердце Цзян Чэна сбилось с ритма. А Вэй Усянь, будто не замечая его замешательства, рассмеялся: — Ну, теперь у меня есть напарник. Запомни, Цзян Ваньинь, мы будем лучшими! И Цзян Чэн впервые за долгое время улыбнулся. На следующей неделе Цзян Чэн заметил, что ждёт этих занятий. Не то чтобы он любил шумные компании, наоборот, чаще отстранялся, но тут было другое. Вэй Усянь всегда садился рядом, подталкивал его к разговору, к игре, к смеху. — Эй, Ваньинь, — однажды Вэй Усянь наклонился к нему, положив подбородок на гриф своей гитары. — Ты, когда играешь, лицо такое серьёзное делаешь. Будто на войну вышел, а не на репетицию. — Я концентрируюсь, — буркнул Цзян Чэн, но уши предательски покраснели. — Ага, «концентрируешься». А ну давай попробуем сыграть так, будто нам весело. — И, не дожидаясь ответа, он заиграл какую-то глупую, но жизнерадостную мелодию, добавив смешной ритм ногой. Цзян Чэн не хотел поддаваться, но пальцы сами двинулись по струнам. Вскоре он поймал мелодию, и их дуэт снова сошёлся. Вэй Усянь расхохотался, звонко, искренне. И Цзян Чэн вдруг понял, что тоже смеётся. С того дня всё изменилось. Они задерживались в классе дольше всех, иногда спорили из-за аккордов или темпа. Вэй Усянь часто приносил газировку и делился — «чтобы струны не ржавели от скуки». Цзян Чэн ворчал, что газировка не помогает, но всё равно пил. Однажды, когда все уже разошлись, они остались вдвоём. За окном моросил дождь, коридор почти опустел. Вэй Усянь сидел на подоконнике, перебирая струны. — Знаешь, Цзян Чэн, — сказал он вдруг, тихо, будто боялся нарушить шум дождя, — я рад, что мы встретились. Если бы не ты, я, наверное, так и играл бы в одиночку. Цзян Чэн замер. Сердце сбилось с ритма, как тогда, в первый день. — Дурак, — пробормотал он, опуская взгляд. — Ты бы всё равно кого-нибудь нашёл. — Нет, — Вэй Усянь улыбнулся, и в этой улыбке было что-то опасное, притягательное. — Только ты подходишь. И прежде чем Цзян Чэн успел что-то ответить, они заиграли вдвоём. Музыка переплелась с шумом дождя за окном, и в этом звучании было больше, чем просто аккорды. Они всё чаще оставались вместе после уроков. Иногда Вэй Усянь уговаривал Цзян Чэна пойти гулять, купить сладости в киоске у школы или просто пройтись по парку. — Ваньинь, ты чересчур серьёзный, — поддразнил его Вэй Усянь, когда они сидели на скамейке под старой липой. — Тебе надо расслабиться, а то морщины появятся раньше, чем ты научишься улыбаться. Цзян Чэн фыркнул: — Сам ты старик. Вэй Усянь расхохотался и, вдруг смягчившись, добавил: — Зато ты у меня котик. Цзян Чэн поперхнулся газировкой. — Ч-что?! — Котик. — Вэй Усянь наклонился ближе, с хитрой улыбкой. — Такой упрямый, когтистый, но всё равно милый. Цзян Чэн покраснел до ушей и отвернулся: — Не смей так меня называть! — Поздно, — ухмыльнулся Вэй Усянь. — Теперь ты мой котик. На следующий день Цзян Чэн решил отомстить. Когда они вместе репетировали в пустом классе, он специально дождался паузы и, не глядя прямо, пробормотал: — Ладно, тогда ты… солнышко. Вэй Усянь выронил медиатор. — Что?! — Ты сам виноват, — Цзян Чэн смело поднял взгляд, но уши снова горели. — Всё время сияешь, орёшь, светишься… Раз уж я котик, то ты солнышко. Несколько секунд в классе стояла тишина. Потом Вэй Усянь рассмеялся, звонко, радостно, с какой-то новой теплотой. Он наклонился, почти касаясь плеча Цзян Чэна: — Ну всё, теперь мы котик и солнышко. И это никто не отнимет. Цзян Чэн смущённо опустил голову к струнам, делая вид, что занят игрой. Но внутри у него было тепло, как от первого весеннего солнца.