С первого аккорда

Вечером в квартире стояла тишина, нарушаемая только лёгким шуршанием струн. На столе рядом лежала стопка черновиков с коряво написанными строчками, рифмы никак не складывались. — Так, — нахмурился Цзян Чэн, щёлкая по струнам. — Мы уже час сидим, а у нас только припев и тот недоделанный кусок, который даже ты не можешь спеть без смеха. — Ну прости, — усмехнулся Вэй Усянь, облокотившись на край дивана. — Ты написал «дождь и боль», а потом зачем-то «лапша и огонь». Я не могу это произносить серьёзно! — Это было временно! — вспыхнул Цзян Чэн. — Конечно, временно, — хохотнул Вэй Усянь, протянувшись за гитарой. — Но знаешь что? Мне нравится, когда ты так серьёзно злишься. У тебя взгляд… как будто я сейчас сгорю. Цзян Чэн хотел ответить колкостью, но Вэй Усянь уже наклонился ближе, по привычке заглядывая ему прямо в глаза. Их лица оказались слишком близко. На секунду зависла тишина, и ноты, и бумажные черновики перестали существовать. — Вэй Ин, — выдохнул Цзян Чэн, собираясь оттолкнуть его, но пальцы сами сжались на грифе, не позволяя подняться. Вэй Усянь улыбнулся уголками губ, а потом легко коснулся его губ своими. Цзян Чэн вздрогнул, но не отстранился. Напротив, отпустил гитару, и она глухо звякнула, упав на диван. Поцелуй углубился, стал жаднее, и его пальцы уже сжимали футболку Вэй Усяня. — Песня подождёт, — пробормотал тот между поцелуями, успевая улыбаться. — Дурак, — выдохнул Цзян Чэн, но руки его уже скользнули к его шее, притягивая ближе. Они переместились, почти не отрываясь друг от друга, с дивана в коридор, оттуда в спальню. Дверь хлопнула, глуша остатки несобранных аккордов и разбросанных листов. Теперь не было ни музыки, ни фанатов, ни скрытых взглядов. Только они вдвоём, дыхание, которое сбивалось, и прикосновения, которые не нужно было больше прятать. Вэй Усянь прижал его к кровати, склонился над ним, улыбка дрожала, но в глазах была только нежность. — Знаешь, Котик, — прошептал он, касаясь губами его щеки, — мне кажется, это и есть наша лучшая песня. Цзян Чэн не стал спорить. Вместо ответа он притянул его к себе и снова поцеловал глубоко, уверенно, так, будто этот момент и был самой настоящей музыкой. В комнате стоял полумрак, только слабый свет из окна ложился на простыни и кожу. Дыхание сбивалось, поцелуи прерывались смехом и тихими стонами. Цзян Чэн откинул голову на подушку, пальцы всё ещё цеплялись за плечи Вэй Усяня, будто боялись, что тот уйдёт хоть на секунду. И вдруг, посреди этого вихря Вэй Усянь тихо запел. Сначала еле слышно, сбивчиво, словно сам не верил, что делает это: — «Ты моя гроза, и мой шторм, и моё дыханье...» Цзян Чэн замер, сердце рухнуло в живот. — Ты издеваешься? — прошептал он, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Но Вэй Усянь лишь рассмеялся и склонился ближе, его губы снова коснулись губ Цзян Чэна. Между поцелуями он продолжал петь вполголоса, сбиваясь на шёпот: — «Ты моя сила, и моя боль... но без тебя я не смогу...» Он пел не ради фанатов, не ради сцены, а только для него. Каждое слово ложилось на кожу, будто ожог. Цзян Чэн чувствовал, как горит лицо, но отвернуться не смог. Вместо этого сжал его крепче и резко притянул к себе, заглушив песню новым поцелуем. — Молчи, дурак, — прошептал он. Но глаза его блестели, и голос предательски дрогнул. Вэй Усянь улыбнулся, вдохнул его запах, и шёпотом добавил прямо в его губы: — Всё равно допишу эту песню про нас.