Ex Cineribus | Из Пепла

Утро пришло не с пением птиц, а с ледяным холодом камня, который пробрался сквозь тонкий бархат ризы и впился в кости Вилланель. Она проснулась резко, как по щелчку, с неприятным привкусом собственного кошмара во рту. На мгновение она забыла, где находится, и ее тело инстинктивно напряглось, готовое к бою. А потом она увидела ее. Джейн уже была на ногах. Она стояла в центре зала, спиной к Вилланель, одетая лишь в спортивный топ и свободные черные штаны. Тусклый утренний свет, пробивавшийся сквозь витраж, падал на нее, вычерчивая каждый мускул, каждую линию ее тела. И Вилланель на мгновение забыла, как дышать. Она всегда ценила красоту. В искусстве, в одежде, в архитектуре, в идеально исполненном убийстве. И то, что она видела перед собой, было красотой. Суровой, опасной, выкованной в боли и дисциплине. Широкая спина, покрытая сеткой старых, белесых шрамов и замысловатой вязью черных татуировок, которые змеились по позвоночнику и лопаткам. Узкая талия. Сильные, точеные руки. Каждый мускул был на своем месте, не перекачанный, а функциональный, как у пантеры или профессиональной балерины. Ее тело было не украшением. Оно было оружием. Идеально отлаженным и смертельно опасным. Джейн начала свой утренний ритуал. Медленную, выверенную ката с боевым ножом. Движения были плавными, гипнотическими, лишенными всякой суеты. Каждый взмах, каждый поворот, каждый выпад был идеальной геометрией смерти. Воздух вокруг нее тихо пел, рассекаемый лезвием. Она была не человеком. Она была произведением искусства. Живой скульптурой, изваянной из мрамора и ярости. Кошмар и остатки страха испарились, сменившись знакомым зудом под кожей. Любопытством. Вилланель села на своем импровизированном троне, обняв колени, и наблюдала за представлением. Она слегка прикусила губу. Это зрелище было лучше любого эротического фильма. Это была чистая, концентрированная эстетика силы. Когда Джейн закончила, она замерла, опустив нож. Она знала, что за ней наблюдают, но не подала вида. Наконец, повернулась, чтобы взять со скамьи бутылку с водой. И теперь Вилланель могла рассмотреть ее лицо при свете дня. Изящные, почти аристократические черты, которые резко контрастировали со смертоносностью ее тела. Высокие скулы. Тонкий, прямой нос. Губы — не тонкие, но и не полные, плотно сжатые в линию абсолютного самоконтроля. И глаза. Константин не соврал. Они были поразительными. Не карие, и не зеленые, а какого-то сложного, переменчивого серо-зеленого цвета, как штормовое море. И в них не было ничего, кроме холодной, выжженной пустоты. Взгляд, который смотрел прямо сквозь тебя, оценивая вес твоей души и находя ее слишком легкой. Ее черные, слегка вьющиеся волосы, длиной чуть ниже плеч, были стянуты в тугой, небрежный пучок на затылке — практичная прическа воина. Несколько прядей выбились от движений и теперь прилипли к влажной от пота шее и вискам, делая ее строгий образ неожиданно уязвимым. Вилланель поняла, что откровенно пялится. Она слегка «залипла», как говорят подростки. И ей было совершенно не стыдно. Джейн Уик была самым интересным, самым красивым и самым опасным произведением искусства, которое она когда-либо видела. И ей не терпелось узнать, как легко оно ломается. — Кофе? — голос Вилланель нарушил утреннюю тишину. Он прозвучал слишком громко, слишком жизнерадостно для этого склепа. Джейн даже не вздрогнула от неожиданности. Она просто медленно выпрямилась, и ее глаза сфокусировались на Вилланель. Взгляд был таким холодным, что, казалось, мог заморозить воздух между ними. — Нет, — бросила она, и ее голос был похож на скрежет ледника. Она подошла и накинула на себя простую черную майку, скрывая свое тело от чужого взгляда. Представление было окончено. — Чая? Мимозы? Может, кровавой Мэри, чтобы соответствовать обстановке? — не унималась Вилланель, вскакивая на ноги. — Ладно, я вижу, ты не из гостеприимных. Тогда я требую экскурсию! Я твой новый партнер по преступлениям, я должна знать расположение всех тайных ходов, оружейных и, самое главное, ванной комнаты. Надеюсь, у тебя есть горячая вода? Джейн медленно повернулась. На ее лице было написано такое глубокое, экзистенциальное раздражение, что оно могло бы питать энергией небольшой город. — Ванная — там, — она кивнула в сторону неприметной двери в боковом приделе. — Вода — холодная. Экскурсия окончена. — Не так быстро! — Вилланель обошла ее, моментально переключившись с состояния жертвы прошлой ночи в режим любопытного котенка, который собирается перевернуть весь дом вверх дном. — Я хочу видеть все. Покажи мне свои игрушки! Она, не дожидаясь разрешения, направилась к алтарю, где Джейн оставила свою аптечку. — О-о-о, алтарь в качестве операционного стола! Драматично. Мрачно. Готично, — она провела пальцем по краю камня. — Мне нравится. Очень концептуально. А что, если мы повесим тут немного черных шаров Диско? Знаешь, просто чтобы скрасить атмосферу безысходности. Джейн молча наблюдала, ее лицо было непроницаемо, но Вилланель чувствовала, как сгущается воздух. Она была на тонком льду, и ей это нравилось. Она перешла к церковным скамьям, на которых, как на витрине, были разложены «игрушки». — Так-так, посмотрим на твой арсенал. Ее палец с ярко-красным маникюром ткнул в Glock 26. — Glock. Такой... предсказуемый. Надежный, как старые трусы, и такой же скучный. Это твое оружие для похода за продуктами, да? Она скользнула дальше, к Heckler & Koch. — H&K... Неплохо. Немецкая точность. Никакой души, но работу выполняет. Как... — она сделала вид, что задумалась, — ...как хороший пылесос. Джейн не выдержала. Она сделала шаг вперед. — Не трогай. Мое. Оружие. — Я и не трогаю, — невинно ответила Вилланель, убрав руки за спину. — Я просто смотрю. Комментирую. Даю бесплатные советы по стилю. У тебя нет чего-то... позабористее? С золотыми насечками, может? Или инкрустированного перламутром? Оружие — это же продолжение личности. А твое кричит о том, что у тебя очень практичный, но унылый характер. Она повернулась к Джейн, игриво наклонив голову. — Это так несовременно. Ты Баба-Яга, а не бухгалтер на пенсии. Тебе нужен бренд. Имидж! Джейн смотрела на нее. И сквозь слои бетона ее самоконтроля начало просачиваться что-то горячее. Ярость. — Мое оружие — не аксессуар, — прошипела она. — Это инструмент. Он должен быть эффективным, а не красивым. — Почему не то и другое? — парировала Вилланель. — В этом и есть суть. Делать свою работу, но делать ее... с изюминкой! Со стилем! Она проигнорировала убийственный взгляд Джейн и двинулась дальше по церкви. — Ладно, с оружием все понятно. Что насчет гардероба? Я видела только этот твой... костюм скорби. У тебя есть хоть что-то цветное? Хотя бы темно-серый? Джейн не двинулась с места. Она просто стояла и смотрела, как эта стихийная катастрофа в человеческом обличье исследует ее святилище, ее личный ад, и комментирует его, как модный критик, попавший на распродажу в секонд-хенде. Она понимала, что Вилланель делает это намеренно. Проверяет ее границы. Тычет палкой в спящего медведя, чтобы посмотреть, как быстро он проснется. И медведь просыпался. О, да. Он очень медленно просыпался. Вилланель остановилась у стены с осыпающейся фреской святого Себастьяна. — А вот это... это мне нравится, — сказала она уже другим, более тихим тоном. — Трагично. Красиво. Обреченно. Похож на тебя, кстати. Только у тебя стрелы невидимые. Она прикоснулась пальцем к лику святого. А потом резко обернулась. — Знаешь, чего здесь не хватает? — ее глаза снова загорелись безумным весельем. — Музыки! Здесь нужна музыка! Что-нибудь бодрящее. Может, ABBA? "Dancing Queen"? Джейн медленно, с расстановкой, положила нож на скамью. — Если я услышу в этой церкви "Dancing Queen", — произнесла она, и ее голос упал на несколько тонов, став похожим на гул приближающегося землетрясения, — то танцевать будет только один человек. Ты. На осколках твоих собственных костей. Вилланель посмотрела на нее. И расплылась в самой счастливой улыбке. Она нашла кнопку. И она собиралась нажимать на нее. Снова. И снова. И снова. — Договорились, — весело сказала она. — Тогда начнем с чего-то более спокойного. Может, The Smiths? Ответов не последовало. Вилланель скептически хмыкнула и, прихрамывая, направилась к двери, ожидая увидеть ржавую раковину и дыру в полу. Но когда она открыла дверь, она замерла на пороге. Комната была анахронизмом. Драгоценной шкатулкой, спрятанной в сердце склепа. Кто-то — возможно, эксцентричный священник столетие назад — обустроил здесь личную купальню. Стены были отделаны темными лакированными панелями с золотой росписью, изображавшей павлинов и цветущие деревья. Пол был выложен старой, но все еще красивой плиткой. А в центре, под небольшим, но изящным потускневшим витражным окном, стояла она. Чугунная ванна на львиных лапах, с массивным, истертым бронзовым краном. В старинных подсвечниках оплывшими сталагмитами застыл воск, а в углу стояло большое, потемневшее от времени зеркало в очерненной раме. Это место было не просто ванной. Это был островок забытой, декадентской роскоши. Опиумная курильня. Место для тихих грехов. И оно резко, восхитительно контрастировало со всем остальным в этой унылой богом забытой церкви. — Ого, — выдохнула Вилланель. — А вот это уже совсем другой разговор. Она вернулась в главный зал, где Джейн уже снова разбирала один из своих пистолетов, игнорируя ее присутствие. Вилланель подхватила свой скромный рюкзак и вернулась в ванную, плотно закрыв за собой дверь. И тут же принялась «помечать территорию». Из рюкзака, рядом с обезболивающими и спутниковым телефоном, она извлекла свои сокровища, свой набор для выживания в мире безвкусицы. На край раковины легла ярко-розовая косметичка от Gucci. Рядом с ней — флакончик банного масла от Jo Malone. А из кармана худи она достала главное — большую, переливающуюся всеми цветами радуги бомбочку для ванны от LUSH. Она пустила воду. К ее удивлению, из бронзового крана с недовольным шипением полилась не холодная, а горячая вода. Видимо, у призраков были свои секреты. Она бросила бомбочку в воду. Та зашипела, закружилась, яростно извергая из себя потоки розового, голубого и золотого, наполняя комнату запахом бергамота и сладких конфет. Вилланель разделась, бросив грязную одежду в угол, и с наслаждением погрузилась в горячую, цветную, благоухающую воду. Это было похоже на отпущение грехов. Она смывала с себя грязь и мазут железнодорожного депо, усталость бессонных ночей, липкий страх погони. Вода смывала старую Вилланель — загнанную, раненую. И на ее месте рождалась новая. Отдохнувшая. Любопытная. И невыносимо скучающая. Она пролежала в ванне почти час, пока вода не начала остывать. Когда она вышла, завернувшись в одно из старых, но чистых полотенец, найденных в шкафу, она почувствовала себя новым человеком. Боль в руке все еще была там, но она отступила, стала фоновым шумом. Главное — вернулась ее энергия. И ее жажда деятельности. Она надела свежую футболку и спортивные штаны из рюкзака — единственную смену одежды, которую успел бросить ей Константин, — и вышла из своего нового спа-салона. Джейн сидела на ступеньках алтаря. Она закончила с оружием и теперь методично затачивала боевой нож о точильный камень. Шерк-шерк, шерк-шерк — звук был размеренным, как тиканье часов. Рядом с ней стояла открытая банка консервированной фасоли и армейская фляжка с водой. Ее завтрак, обед и ужин. Вилланель подошла и села на другую сторону ступеней, соблюдая дистанцию, но достаточно близко, чтобы раздражать. — Спасибо за ванну, — сказала она. — Было божественно. Вода горячая, акустика для пения — великолепная. Немного не хватает резиновой уточки, но в целом — девять из десяти. Джейн не отреагировала. Шерк-шерк, шерк-шерк. — А здесь Wi-Fi есть? — спросила Вилланель после неловкой паузы. — Нет. — Нет? Вообще нет? — ее глаза расширились от ужаса. — Как ты выживаешь? Чем ты занимаешься? Просто... сидишь и точишь свои ножи, пока мир вращается? Какая тоска. Джейн провела пальцем по лезвию, проверяя остроту. — Меня это устраивает. — А что ты ешь? — Вилланель кивнула на банку с фасолью. — Только это? Боже, это же гастрономическая кома. Кулинарный суицид. Твои вкусовые сосочки, должно быть, уже атрофировались. Она вытащила из кармана свой спутниковый телефон. — Так, все. Я заказываю нам пасту с трюфелями. И фуа-гра. И, может быть, пару лобстеров. У меня есть чудесный контакт в Нью-Йорке. Он доставит куда угодно. Так, какой тут адрес? «Третий склеп налево от скорбящего ангела»? Шерк-шерк. Движения Джейн стали чуть более резкими. — Курьеров сюда не пускают. — Жаль. А духовка у тебя есть? — не унималась Вилланель. — Мы могли бы испечь кексы! Я пеку восхитительные кексы. Мы могли бы сделать их... убийственными! Представляешь? «Убийственные кексы от Бабы-Яги и Арлекино!» С крысиным ядом вместо сахарной посыпки! Мы могли бы угостить ими наших врагов! Шерк-ШЕРК! Джейн с силой провела ножом по камню, звук получился резким и злым. Она наконец подняла на Вилланель свои холодные серо-зеленые глаза. — Если ты не замолчишь в течение следующих десяти секунд, — сказала она медленно, с расстановкой, — я сделаю из твоего языка ремешок для своих часов. Вилланель на мгновение замолчала. Она смотрела на Джейн, на ее сжатые губы, на напрягшиеся желваки. Она видела, как близко та подошла к точке кипения. И это было восхитительно. Она широко улыбнулась. — Десять секунд, говоришь? Хорошо. Она демонстративно начала загибать пальцы. — Десять... девять... а ты знаешь, что слово «месть» женского рода?.. восемь... а слово «скука» тоже?.. семь... как думаешь, это совпадение?.. шесть... мне кажется, нет... пять... Джейн медленно встала. В ее руке был нож. — ...четыре... у тебя очень красивые глаза, когда ты злишься... три... они становятся почти зелеными... два... Она так и не сказала «один». Потому что в этот момент на кухонном столе, куда Вилланель бросила свои вещи, тихо пискнул спутниковый телефон. Всего один короткий, электронный звук. Но в гулкой тишине церкви он прозвучал, как выстрел. Джейн мгновенно перевела свой ледяной взгляд с Вилланель на телефон. Ярость в ее глазах сменилась холодным, профессиональным расчетом. Она не двигалась, но все ее тело превратилось в натянутую струну. Этот звук был вторжением. Нарушением периметра. Вилланель тоже замолчала, ее игривое настроение испарилось. Она сглотнула и медленно, не делая резких движений, подошла к столу. Она чувствовала на своей спине взгляд Джейн — тяжелый, как прицел снайперской винтовки. Она взяла телефон. На экране горело одно непрочитанное сообщение. От единственного номера в его памяти. От Константина. Она открыла его. Сообщение было коротким, как приказ. «ЗАВТРА. 14:00. ЛОНДОН. ТЕЙТ МОДЕРН, ЗАЛ №5. БУДЬТЕ ГОТОВЫ». Вилланель медленно обернулась. Она показала экран Джейн. Джейн прочитала сообщение, ее лицо осталось непроницаемым. Она опустила нож, но не убрала его. — Лондон, — произнесла она. Это был не вопрос. Это была констатация проблемы. — Так быстро. — Константин не любит терять время, когда речь идет о деньгах, — пожала плечами Вилланель, стараясь выглядеть беспечной, хотя ее сердце билось чуть быстрее. Она ожидала, что у них будет хотя бы несколько дней на «притирку». Тишина снова вернулась в церковь, но теперь она была другой. Это была уже не тишина уединения. Это была тишина перед боем. Их вынужденный отпуск, не успев начаться, закончился.

***

День умер так же тихо, как и начался. С наступлением темноты холод в церкви стал ощутимым, пробирающим до костей. Джейн разожгла огонь в старом каменном камине в ризнице — единственном месте, где это было безопасно. Они сидели в противоположных углах комнаты, каждая погруженная в свои мысли. Джейн — в тишину. Вилланель — в шум своего беспокойного разума. Сообщение от Константина изменило атмосферу. Теперь их вынужденное сосуществование имело конечную точку и ясную цель. Это было уже не просто ожидание. Это была подготовка. Джейн чистила свой Heckler & Koch P30L. В свете огня ее лицо было игрой резких теней. Она разбирала и собирала пистолет с механической точностью хирурга. Этот ритуал, казалось, успокаивал ее, возвращал ей контроль в мире, который снова вышел из-под контроля. Вилланель наблюдала за ней несколько минут, но монотонные, повторяющиеся движения наводили на нее скуку. Ее взгляд начал блуждать по комнате, ища, за что бы зацепиться. И он зацепился. На высоком подоконнике, почти скрытая в тени, стояла маленькая деревянная шкатулка. Простая, без украшений, из темного, потертого дерева. Это был единственный предмет во всем этом аскетичном, функциональном аду, который не был ни оружием, ни инструментом для выживания. Он был... личным. В тот момент, когда Джейн наклонилась, чтобы взять со стола ветошь, Вилланель сделала свой ход. Она двигалась бесшумно, как тень. Через секунду она уже была у окна. Еще через мгновение — шкатулка оказалась в ее руках. Она была легкой. Вилланель поднесла ее к уху и осторожно потрясла. Внутри что-то тихо звякнуло. — Ой, гремит! — весело сказала она, нарушая тишину. Джейн замерла, ее рука с затвором пистолета повисла в воздухе. Она медленно подняла голову. Ее серо-зеленые глаза, отражавшие пламя, сузились до опасных щелок. Выражение ее лица было таким, что Вилланель на мгновение почувствовала, как по спине пробежал настоящий, животный холодок. Она только что наступила на мину. — Поставь. На. Место, — произнесла Джейн. Ее голос был тихим, почти шепотом, но в нем была такая концентрация холодной ярости, что, казалось, сам воздух в комнате стал тяжелее. Вилланель, однако, была не из тех, кто отступает. Опасность ее только раззадоривала. — Что там? — она продолжила трясти шкатулку с видом любопытного ребенка. — Зубы твоих врагов? Классно! Можно мне один на брелок? Обещаю, буду хорошо с ним обращаться. — Это твое последнее предупреждение, — сказала Джейн, медленно вставая. Она положила части пистолета на стол и начала приближаться. Не быстро. Медленно, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется. — Нет? Жаль. Может, коллекция человеческих глаз? Тоже стильно. Или... — Вилланель сделала вид, что пытается открыть замок, — ...это что-то сентиментальное? Старые любовные письма? Засушенный цветок? Нет, не поверю. Только не у тебя. Она знала, что переходит черту. Она знала, что провоцирует не просто гнев, а нечто гораздо более глубокое и опасное. Она видела это в том, как напряглись мышцы на шее Джейн, в том, как ее руки сжались в кулаки. Она искала трещину. И она ее нашла. — Я же сказала... Джейн сделала последний шаг и вырвала шкатулку из ее рук. Ее пальцы были как стальные тиски. На мгновение их руки соприкоснулись, и Вилланель почувствовала жар, исходящий от кожи Джейн. Не тепло. А именно жар. Как от раскаленного металла. Джейн не кричала. Она не угрожала. Она просто смотрела на Вилланель, и в ее глазах была такая смесь боли, ярости и скорби, что Вилланель впервые за вечер почувствовала себя неуютно. Она привыкла играть с монстрами. Но этот монстр был настоящим. Он был рожден из настоящей трагедии. Джейн бережно, почти с благоговением, поставила шкатулку обратно на подоконник. Она поправила ее, чтобы та стояла идеально ровно. Затем она обернулась. — Еще раз, — сказала она своим ровным, мертвым голосом. — Ты прикоснешься к моим вещам. Или залезешь мне в голову. И я забуду про наш договор. И про Константина. Она вернулась на свое место и снова взяла в руки пистолет, продолжая его чистить, будто ничего не произошло. Но все произошло. Вилланель осталась стоять у окна, ее руки казались пустыми и холодными. Она потерла пальцы, на которых все еще ощущалось прикосновение Джейн. Веселье испарилось. Она нашла кнопку. И оказалось, что эта кнопка была подключена напрямую к ядерному реактору. Она не знала, что было в шкатулке. Но она поняла. Это была не просто вещь. Это была душа. Или то, что от нее осталось. И она только что в нее плюнула. Она вернулась на свое место у камина, села и впервые за весь вечер замолчала. И в тишине комнаты, нарушаемой лишь треском огня и лязгом металла, между ними выросла новая стена. Стена, построенная не из недоверия, а из понимания. Понимания того, насколько глубока пропасть, в которую смотрит Джейн Уик. И насколько опасно пытаться заглянуть туда вместе с ней. Пробуждение было быстрым и точным. На улице еще царила ночь. Джейн подошла к своим вещам и начала методично собирать сумку с оружием. Ее движения были быстрыми, точными, лишенными всяких эмоций. — Что, прямо так сразу? — спросила Вилланель. — Никакого планирования? Никакого обсуждения наших новых потрясающих кодовых имен? Джейн застегнула сумку и перекинула ее через плечо. Она подошла к стене и взяла с крючка длинное черное пальто. — Планировать будем в воздухе, — сказала она. — Через час мы должны быть на аэродроме. Самолет уже ждет. Она повернулась к Вилланель. В ее взгляде больше не было раздражения. Лишь холодная, пугающая сосредоточенность. — И запомни, — сказала она. — С этого момента. Никаких игр. Никаких «кексов». Ты делаешь то, что я говорю. Шаг влево, шаг вправо — и я оставлю тебя прямо посреди Атлантического океана. Понятно? Вилланель посмотрела на нее, на сумку с оружием, на то, как тень от пальто сделала ее фигуру еще более угрожающей. Она поняла, что шоу окончено. Начинается работа. Она улыбнулась своей самой очаровательной и самой лживой улыбкой. — Кристально, — сказала она. — Но сначала я все-таки схожу в ванную. Не могу же я лететь в Лондон, выглядя как попало.