Ex Cineribus | Из Пепла

Пустота. Вилланель проснулась от тишины. Не той блаженной тишины, что наступает после идеально выполненной работы, а от тишины оглушающей, вакуумной. Она открыла глаза. Солнечные лучи уже заливали спальню, но тепла в них не было. Кровать рядом с ней была холодной. Она встала. Впервые за много недель она была одна. Нет размеренного звука чистки оружия с кухни. Нет запаха свежесваренного, горького, как сама жизнь, кофе. Нет тяжелого, осуждающего взгляда, следящего за каждым ее движением. Ничего. Только гулкое эхо пустоты в роскошных парижских апартаментах. Джейн ушла. Ее первой реакцией была ярость. Острая, обжигающая, как удар крапивой. Как она посмела? После всего? После того, что было в подвале. После того, как Вилланель убила для нее ее демона. После той ночи в Мексике. Просто встать и уйти? Оставить ее? Она со всей силы запустила подушкой в стену. Удовлетворения это не принесло. Ее второй реакцией была паника. Тот знакомый, холодный ужас одиночества, от которого она всю жизнь убегала, который заглушала убийствами, шопингом, сексом. Теперь он вернулся. Она снова была одна. Брошенный актив. Сломанная игрушка. Она начала метаться по квартире, как зверь в клетке. Она открыла шкаф. На вешалке висела алая рубашка Джейн, которую та не взяла с собой. От нее все еще пахло. Дымом, порохом и... ею. Этот запах был как призрак, как насмешка. Она схватила рубашку, поднесла к лицу, вдохнула. А потом с силой скомкала ее и бросила на пол. Ей нужно было что-то сломать. Что-то уничтожить. Она пошла в гостиную. На полу все еще лежал ее окровавленный костюм. Она подошла к окну, глядя на безразличные крыши Парижа. Что теперь? Снова быть одной? Снова ждать приказов от Лорда или Константина? Снова убивать, чтобы не умереть со скуки? Сама мысль об этом показалась ей невыносимой. Бесцветной. Именно в этот момент, глядя на свое отражение в темном стекле, Вилланель поняла нечто ужасное. Дело было не в страхе одиночества. Дело было в том, что она больше не хотела быть одна. Эта невыносимая, раздражающая, сломленная, самая опасная в мире убийца... она стала для нее необходимостью. Она стала ее точкой отсчета. Ее полюсом. Ее единственным настоящим зеркалом. Все, что было до нее, теперь казалось... фальшивым. Неинтересным. Как дешевая театральная постановка. Она вспомнила, как Джейн улыбнулась, когда попробовала ее мороженое. Вспомнила ее благодарный взгляд после сцены с пружиной. Вспомнила ее ярость во время их драки и ее отчаянную нежность в поцелуе. Вспомнила, как она прижимала ее к стене в том лифте, заставляя дышать. Впервые в жизни кто-то видел ее насквозь — ее страхи, ее игры, ее пустоту — и не убежал. Не пытался ее использовать. А просто... был рядом. Вилланель опустилась на пол, прислонившись спиной к холодному стеклу. И в ее голове, абсолютно нелепо и неуместно, вспыхнул образ. Они, обе седые, в больших соломенных шляпах, сидят на террасе. Вокруг — виноградники, залитые теплым тосканским солнцем. На столе — сыр, вино. Джейн молча читает какую-то книгу, а она, Вилланель, жалуется на то, что соседские козы опять съели ее розы. Тишина. Покой. Скука. Она фыркнула от абсурдности этой картины. Они бы поубивали друг друга на второй месяц. Или на второй неделе. Они бы начали устраивать соревнования по скоростной прополке грядок. Или стрелять по вредителям из снайперской винтовки. Но... Это была бы их скука. Их соревнование. Их жизнь. Неприкаянные, сломанные, опасные — но вместе. В своем собственном, извращенном раю. Эта мысль была настолько чужеродной, настолько теплой и одновременно болезненной, что у нее перехватило дыхание. Впервые она захотела не просто разрушать. Она хотела попробовать что-то... построить. Хотя бы попытаться. И для этого ей была нужна Джейн. Все. Хватит сантиментов. Хватит быть брошенной девочкой, ждущей, пока ее заберут. Пора брать все в свои руки. Она встала. В ее глазах появилась новая, холодная решимость. Она изменилась. Больше не было хаотичной, импульсивной психопатки. На ее месте была женщина, которая нашла свою цель. Она умылась. Оделась. Не в яркий, вызывающий наряд. А в строгий черный костюм, почти как у Джейн. Это была не имитация. Это был знак уважения. Знак того, что она теперь тоже играет по-взрослому. Она взяла спутниковый телефон и набрала Лорда. — Мисс Вилланель, — голос Лорда был спокоен. — Я как раз ожидал вашего звонка. Где мисс Уик? — Она взяла небольшой отпуск, — ровным, холодным тоном ответила Вилланель. Никаких оправданий, никаких эмоций. — Отчет по Парижу. Цель — теневой маркиз, статус — захвачен. Союз Триады и Якудзы сорван. Лидер Триады сбежал, но понес тяжелые потери. Лорд молчал мгновение, переваривая информацию. И то, как она ее преподнесла. — Одна? — спросил он. — Мы работали вместе, — ответила Вилланель. — Я докладываю одна. Куда доставить посылку? — Впечатляет, — сказал Лорд. Он почувствовал эту перемену в ней. — Заберите маркиза и доставьте его ко мне. В мое родовое поместье, в Шотландию. Там мы будем в безопасности. Нам нужно готовиться. Высокий стол так просто это не оставит. — Поняла, — сказала Вилланель. — И, мисс Вилланель... — Да? — Завершите все незаконченные моменты с Джейн. Он повесил трубку. Вилланель полетит в Шотландию. Она будет готовиться к войне. И она будет ждать. Потому что она знала. Знала, что Джейн вернется. Потому что бездна всегда взывает к бездне. И они уже слишком долго смотрели друг в друга, чтобы когда-нибудь снова научиться быть порознь.

***

Асфальт был единственной реальностью. Две серые полосы, убегающие к горизонту. Резкий ветер, бьющий в лицо, забивающий легкие, вырывающий слезы из глаз. И низкий, утробный рокот двигателя Indian Scout — единственный звук, способный заглушить вой в ее голове. Джейн летела. Она не знала, куда. Просто вперед. Прилетев в Нью-Йорк, она не пошла ни в «Континенталь», ни на развалины своего старого дома. Она направилась в гараж, снятый на вымышленное имя. Ее личное чистилище. Там, под брезентом, ждали ее призраки: Ford Mustang Mach 1 1969 года, который она с таким трудом вернула, и мотоцикл, подарок Елены на их первую годовщину. "Чтобы ты иногда отвлекалась от своих четырех колес," — сказала она тогда. Она не смогла прикоснуться к "Мустангу". Слишком много воспоминаний. Она выбрала мотоцикл. Она сбросила парижскую одежду, свою новую кожу. И надела старую. Потертые джинсы, тяжелые армейские ботинки. И белую кожаную куртку. Куртку, в которой она чувствовала себя... другой. Не Бабой-Ягой. Не призраком. Просто женщиной на дороге. Она мчалась по бесконечным хайвеям Америки, оставляя за собой мегаполис. Города сменялись пригородами, пригороды — маленькими сонными городками, а потом осталось только небо и дорога. Она не останавливалась, чтобы поесть. Заправлялась на автоматических заправках, платила наличными. Ночевала, когда тело отказывалось ехать дальше, в безымянных мотелях у дороги, где простыни пахли хлоркой, а в душе была только холодная вода. Но она не могла убежать. Потому что она везла ад с собой. Во время долгих, монотонных часов на дороге у нее наконец появилось время подумать. Или, вернее, демоны в ее голове получили шанс высказаться. Кто ты? Этот вопрос бил в ее сознании в такт рокоту мотора. Она больше не была Джордани Йованович. Девочка из «Русска Рома» умерла давно. Она больше не была просто женой Елены. Эта часть ее сгорела в огне скорби. Она была Бабой-Ягой, Легендой. Но эта легенда была лишь набором историй, которые рассказывали другие. Пустой оболочкой. Пешка в руках Лорда. Он использовал ее, бросал в самые горячие точки, зная, что ее личные вендетты идеально совпадают с его политическими интересами. Оружие. Инструмент. Машина для убийства. Да. Она всегда ею была. И на мгновение, в ярости боя в Шанхае, ей это снова начало нравиться. Неконтролируемый зверь. Призрак, который не может найти покоя. Все это было правдой. И что ей со всего этого? Свобода? Она инсценировала свою смерть, чтобы получить ее, и что в итоге? Она снова в игре, ставки в которой выше, чем когда-либо. Высокий стол теперь ищет не просто беглую убийцу. Они ищут мятежницу, нарушившею баланс. Они придут не с контрактом. Они придут с армией. А Триада... они не остановятся. Никогда. Они будут преследовать ее до конца ее дней, как стая голодных волков. Бесконечная война. И в центре всего этого — она. Вилланель. Самая яркая, самая хаотичная, самая невыносимая переменная в ее жизни. Цветное пятно в ее монохромном мире. Сирена, чей смех мог быть и спасением, и погибелью. Женщина, которая ворвалась в ее склеп и расписала стены ядовито-яркими граффити. Которая залезла ей не просто под кожу, а куда-то глубже. И она бежала не от нее. Она бежала от того, что она в ней пробудила. Желание. Она не чувствовала его со смерти Елены. Ее тело было просто механизмом. Но Вилланель заставила этот механизм снова вспомнить, что он состоит из плоти и крови. И нервных окончаний. И этот голод пугал ее. Потребность защищать. Она испытала это в Риме. Она бросилась под пули ради нее. И эта потребность пугала ее еще больше. Зависимость. Она привыкла к ее голосу в наушнике. К ее идиотским шуткам. К ее присутствию. Она поняла, что тишина, к которой она так стремилась, теперь казалась... пустой. Невыносимо пустой. И это было самое страшное. Она ненавидела ее. Она желала ее. Она хотела ее убить. Она хотела ее спасти. Что ты к ней чувствуешь? Вопрос без ответа. И самый главный, самый эгоистичный страх: а что, если она ей просто наскучит? Вилланель жила ради новых впечатлений. А что будет, когда она, Джейн, перестанет быть для нее самой захватывающей игрушкой? Когда она найдет себе кого-то нового, более блестящего, менее сломленного? Она просто уйдет. И оставит после себя руины еще большие, чем были до нее. Что они могут построить вместе? Кроме горы трупов? Она вспомнила, как Вилланель, пьяная, лежала на полу, счастливая от того, что они только что оставили горы трупов врагов позади. Вспомнила ее детский восторг от мороженого. Вспомнила ее жертвенное "оставь меня" в подвале. Вспомнила ее поцелуй. Бездна взывала к бездне. Она чувствовала это притяжение. Но что, если это притяжение не созидает? А просто поглощает? На третий день своего бегства, под проливным дождем, где-то на окраине Филадельфии, она остановила мотоцикл под мостом. Она промокла до нитки, ее била дрожь. Но не от холода. От осознания. Она не могла найти ответы в дороге. Потому что все ответы были не снаружи, а внутри. Ей нужен был кто-то, кто поможет ей их расшифровать. Она знала только одного такого человека. Пророка, который жил в канализации и говорил на языке воронов. Она достала телефон. Тот самый, одноразовый, который ей когда-то дал он. И поехала обратно. В самое сердце тьмы. В Нью-Йорк. К Королю.

***

Замок возвышался на скалистом утесе, как клык древнего, забытого бога. Камень, потемневший от времени и ветров, казался частью самой скалы. Внизу, у подножия, с глухим ревом бились о камни свинцово-серые волны Северного моря. Небо, затянутое тяжелыми, низкими тучами, было того же цвета, что и вода. Никаких полутонов. Лишь бесконечные оттенки серого. Вилланель стояла на одной из бойниц крепостной стены, глядя на этот суровый, величественный пейзаж. Она сменила свой яркий костюм на практичную одежду: черные брюки, кашемировый свитер и теплое пальто. Ветер трепал ее светлые волосы, бросая в лицо соленые брызги. Она прибыла несколько часов назад. Передача теневого маркиза прошла быстро и без эмоций. Лорд встретил ее в главном зале, у огромного камина. Он был одет в твидовый костюм и выглядел в этом замке не как гость, а как его неотъемлемая часть. Он был вежлив, почти любезен, поблагодарил ее за профессионализм и сообщил, что ее гонорар уже переведен на анонимный счет. Затем он удалился, чтобы лично допросить пленника, оставив ее на попечение прислуги. И Константина. Он нашел ее здесь, на стене. Он подошел и молча встал рядом, глядя туда же, куда и она, — на линию горизонта, где небо сливалось с морем. Он не спрашивал, где Джейн. Он, очевидно, уже все знал. Они молчали минут десять. Для них это не было неловко. Их отношения всегда состояли из таких пауз, полных недосказанности. — Красиво, — наконец сказала Вилланель. — И очень... окончательно. Похоже на край света. — Иногда край света — самое безопасное место, — ответил Константин, раскуривая сигару. Дым тут же уносило ветром. Вилланель повернулась к нему. Все игры, весь флирт, весь сарказм — все это осталось где-то там, в другой жизни, до парижских катакомб. Она смотрела на него серьезно, без маски. — Расскажи мне, — сказала она. Это был не вопрос. Это был приказ. Константин медленно выдохнул дым. Он знал, что этот разговор неизбежен. И что время пришло. — Что именно ты хочешь знать, Оксана? — Все. О них. О «Русска Рома». Почему я? Он сделал еще одну затяжку. — Потому что ты была лучшей, — сказал он. — И самой худшей одновременно. Он рассказал ей. Без уловок. Без прикрас. О войне клана, об их отчаянном положении. О долге перед британцами. О том, как Директор, тогда еще молодая и безжалостная, приняла решение пожертвовать одной, самой непредсказуемой фигурой, чтобы спасти всю доску. — Я приехал туда за талантом, — говорил он, глядя на волны. — Мне показали десятки девочек. Идеальные. Дисциплинированные. Послушные куклы-убийцы. А потом я увидел тебя. Ты дралась с тремя мальчишками на заднем дворе. Они разбили тебе нос, а ты смеялась. И сломала одному из них руку. В тебе не было страха. И не было ничего, кроме огня. Я понял, что ты — это оружие, которое никто из них не сможет удержать в руках. Они боялись тебя. А я... я увидел потенциал. — Потенциал для чего? Чтобы убивать для тебя? — Чтобы выжить, — ответил он. — В нашем мире это одно и то же. Вилланель молчала, переваривая это. Она не была избранной. Она не была найденышем. Она была уплатой. Проблемой, от которой избавились. И одновременно — главным призом, который забрал себе самый проницательный игрок. — Почему ты мне врал? — спросила она. — Про приют. Про все это. — А что я должен был тебе сказать? — он повернулся к ней, и в его глазах была бесконечная усталость. — "Привет, Оксана, твой родной клан продал тебя мне за пару услуг, потому что ты была слишком дикой"? "Добро пожаловать в новую жизнь, которая построена на предательстве"? Легенда о гениальной сироте была... красивее. Проще. Она горько усмехнулась. — Проще для кого? Для тебя? — И для тебя, — тихо сказал он. — Я дал тебе новую жизнь. Без прошлого, которое тянуло бы тебя на дно. Я дал тебе мир, в котором ты могла быть кем угодно. Я дал тебе все, чтобы ты могла заполнить ту пустоту, которая всегда была в тебе. — Пустоту, которую вы же и создали. Ее слова ударили его. Она была права. Он забрал ее из одной клетки, чтобы посадить в другую, позолоченную. Он научил ее убивать. Он научил ее тратить деньги. Он научил ее всему, кроме одного. Как быть человеком. — Да, — признал он после долгой паузы. — Да. Я думал, что роскошь и свобода действий заменят... все остальное. Я ошибся. Это было первое настоящее извинение, которое она когда-либо от него слышала. Они снова замолчали. Ветер выл, проносясь сквозь каменные зубцы стены. — Она... — начала Вилланель. Константин кивнул, зная, о ком она. — ...она другая, — закончила Вилланель. — Да, — согласился он. — Она другая. Она — это все, чего никогда не было у тебя. И ты — это все, что она потеряла. Вы как два разбитых зеркала, которые пытаются собрать друг в друге свое отражение. Он посмотрел на нее. На то, как она повзрослела за эти последние недели. В ее взгляде больше не было детской жестокости. Там появилась глубина. И боль. — Ты уверена в этом, Оксана? В ней? В этой войне? Назад дороги уже не будет. Она не колебалась. Ни секунды. — Я никогда не была ни в чем так уверена. Константин посмотрел на догорающую сигару в своих руках. — Тогда я с тобой, — сказал он. — До конца. Это был их новый договор. Уже не как хендлера и актива. А как двух людей, связанных общим, уродливым прошлым, которые решили вместе пойти в неизвестное будущее. С другой стороны замка донесся звук садящегося вертолета. Они оба посмотрели в ту сторону. Все готовились к войне. Высокий стол был растревоженным ульем. Рано или поздно они придут, чтобы забрать свое и уничтожить тех, кто посмел бросить им вызов. Они знали, что бой будет нелегким. Он будет последним. И в этот раз, впервые, Вилланель была не просто оружием в этой войне. Она была одним из ее генералов. И она знала, ради кого она будет сражаться.

***

"Суповая кухня" была неизменна. Вечный сумрак, пахнущий дешевым варевом, мокрой шерстью и невысказанным отчаянием. Место, где тени Нью-Йорка, невидимые для обычного мира, находили приют. И где правил их Король. Джейн вошла, и гул голосов на мгновение стих. Бродяги, воры, информаторы — все они знали ее. Знали легенду. Они расступались перед ней не из страха, а из чего-то, похожего на профессиональное уважение к произведению искусства. Она была их Мона Лизой и их "Герникой" одновременно. Ее молчаливо проводили вглубь, к самому сердцу этого подземного царства. Король Боулер сидел на своем троне — собранном из ящиков, старых телевизоров и обломков мебели, обмотанном гирляндами. Он был похож на безумного монарха из постапокалиптического фильма, правящего империей из мусора и секретов. Рядом с ним спала собака — та самая, которую Уинстон передал ему после "смерти" Джейн. Пес, почувствовав знакомый запах, поднял голову, тихо вильнул хвостом, но не встал. Он тоже принял новую реальность. — Дитя мое, — голос Короля был таким же скрипучим, как и его трон. — Восставшая из мертвых. Или просто сбежавшая с собственных похорон? Я уж было подумал, что мне достанется твоя собака насовсем. Она, кстати, ест только органический корм. Очень требовательная особа. Джейн не улыбнулась. Она подошла и остановилась перед троном. Она сняла мокрый шлем и провела рукой по волосам. Она выглядела измученной. Не физически. Глубже. — Мне нужен совет. — Совет? — Король театрально расхохотался. — Баба-Яга пришла за советом к старому голубятнику? Мир действительно сходит с ума. Что случилось? Кончились патроны? Или враги? Она не стала рассказывать ему о Лорде, о Триаде, о Высоком столе. Он, скорее всего, и так все знал. Его голуби летали повсюду. Она рассказала о другом. — В мой мир, — начала она медленно, подбирая слова, — в мой упорядоченный, тихий мир... ворвался хаос. — Хаос? — переспросил Король, его глаза-бусинки внимательно изучали ее. — Шторм. Неконтролируемый. Непредсказуемый. Он... рушит все. Ломает все правила. Игнорирует все стратегии. И он... — ...жив, — закончил за нее Король. Джейн кивнула. — Я пыталась его подавить. Игнорировать. Запереть. Заставить играть по моим правилам. Но он не подчиняется. Он только становится сильнее. Громче. И он... я не могу его просчитать. И это... сводит меня с ума. Я теряю контроль. — Контроль, — Король задумчиво пожевал губами. — Контроль — это иллюзия, дитя. У тебя никогда его и не было. Ты просто построила себе очень крепкую клетку и думала, что управляешь миром, глядя на него сквозь прутья. Он наклонился вперед, его голос стал тише, почти заговорщицким. — Ты всю жизнь пыталась похоронить бурю, девочка. Ту, что внутри тебя. Ярость. Боль. Любовь. Ты думала, если засыпать ее землей своей дисциплины, завалить камнями своих ритуалов, она затихнет. Что она умрет. Но бури не умирают. Они просто ждут. Он посмотрел на нее в упор. — А теперь, — продолжил он, — в твой мир пришла другая буря. Внешняя. И твоя внутренняя буря... она ее узнала. Она услышала ее зов. Бездна взывает к бездне, как говорят умные люди в книжках. Они хотят танцевать вместе. А ты стоишь между ними и пытаешься перекричать ветер. Глупое, глупое дитя. Джейн молчала. Его слова, его метафоры, как всегда, били точно в цель. — Так что же мне делать? — спросила она. — А что ты делала до сих пор? — усмехнулся Король. — Ты бежала. От нее. От себя. Ты села на своего железного коня и поскакала на край света. И что, нашла там ответы? Нет. Потому что ты везла бурю с собой, в своем сердце. Он откинулся на спинку трона. — У тебя два пути, королева мертвых. Ты можешь и дальше строить стены. Стать еще жестче. Еще холоднее. И однажды эта внешняя буря уйдет, найдет себе другую игрушку. И тогда ты останешься одна. Наедине со своей внутренней бурей. И она, обозленная, запертая, сожрет тебя изнутри, не оставив даже костей. Он сделал паузу. — Или... есть другой путь. Он страшнее. Опаснее. — Какой? — Может, хватит пытаться утихомирить этот шторм? Может, хватит пытаться запереть его в клетку? Может, пришло время открыть дверь? Он хитро улыбнулся. — Некоторые бури не хотят, чтобы их хоронили. Некоторые бури хотят, чтобы на них летали. Может, пришло время научиться седлать молнии, а, Джейн? Джейн смотрела на него. На его безумную, пророческую улыбку. На собаку, которая спала у его ног. И до нее начало доходить. Она всю жизнь искала тишину. Покой. Конец. Но, может, ее путь был не в этом? Может, ее путь был не в том, чтобы закончить войну, а в том, чтобы наконец-то выбрать, за что в ней сражаться? Она пыталась контролировать или подавлять Вилланель. Но это было бессмысленно. Нельзя контролировать ураган. Но можно встать в его центр. И направить его мощь. Вместе. Не пытаться сделать ее такой, как она. И не становиться такой, как она. А создать что-то третье. Нечто новое. Их собственный идеальный шторм. На ее лице впервые за несколько дней появилась тень эмоции. Не улыбка. А решимость. — Спасибо, — сказала она. — Пустяки, — отмахнулся Король. — Просто забери свою собаку, когда закончишь летать на молниях. И помни, у нее ужин по расписанию. Ее побег был окончен. Время возвращаться. В самый центр бури. Она вышла из "Суповой кухни" под холодный, моросящий дождь Нью-Йорка. Она больше не чувствовала холода. Внутри нее разгорался огонь. Не тот, что сжигал ее в ярости мести. А другой. Холодный, решительный. Она достала телефон. Она знала, что должна позвонить Лорду, узнать, где они, сообщить, что она в деле. Но она позвонила не ему. Она набрала другой номер. Тот, который знала наизусть. Спутниковый телефон, который она дала Вилланель. Гудки. Один. Второй. Она думала, что Вилланель не ответит. Или ответит колкостью, обвинением. — Да? — голос на том конце был тихим, настороженным, но это был ее голос. Джейн на мгновение замолчала, подбирая слова. — Я возвращаюсь, — сказала она. Просто и без объяснений. В трубке наступила тишина. Джейн слышала завывание ветра на том конце провода. — Я знаю, — наконец ответила Вилланель. В ее голосе не было ни триумфа, ни удивления. Только тихое, бесконечное облегчение. — Я жду. — Где вы? — спросила Джейн. — Шотландия. Замок Лорда на утесе. Все серьезно, Джейни. Маркиз здесь. И Константин. Мы... Она не успела договорить. В этот момент на заднем плане, в трубке, Джейн услышала далекий, но отчетливый звук. Нарастающий, низкий гул. — Что это за звук? — спросила Джейн, ее тело инстинктивно напряглось.

***

Вилланель стояла на стене вместе с Константином. Она говорила с Джейн по телефону, и впервые за много дней она чувствовала что-то, похожее на надежду. — Это... Она подняла глаза. И увидела их. Сначала — одна точка в низких, свинцовых облаках. Потом еще одна. И еще. Они летели низко, над самыми гребнями бушующих волн, как стая механических птеродактилей. Черные, без опознавательных знаков. Тяжелые транспортные вертолеты. — Черт, — прорычал Константин, выбрасывая сигару. Сирены тревоги в замке взвыли, их оглушительный вой смешался с ревом ветра и моря. — Вилланель! — голос Джейн в трубке был резким, требовательным. — Что происходит?! Вилланель смотрела, как вертолеты приближаются к замку. Из их открытых люков уже были видны силуэты бойцов в черной тактической форме. Солдаты Высокого стола. Они не стали ждать. Они пришли. Забрать свое. И уничтожить всех, кто встал у них на пути. На ее лице не было страха. Лишь холодная, хищная улыбка. — Вечеринка начинается, дорогая, — сказала она в телефон. — Кажется, ты немного опаздываешь. Но не волнуйся. Она достала из-за спины пистолет и взвела курок. Звук щелчка был отчетливо слышен даже сквозь вой сирены. — Я оставлю немного веселья и для тебя. Она повесила трубку, не дожидаясь ответа. Все фигуры сошлись на финальной доске. Война пришла к ним.