Значения слов здесь медленно тонут

Легенда — ладно, вовсе не легенда, а теория квантового бессмертия — гласит, что, если умрешь в одной вселенной, жизнь не остановится, а продолжится в другой. И все будет почти таким же, как ты привык, неотличимым, ужасно похожим, но найдутся и расхождения. Например, зубная щетка не такого цвета, каким ты помнишь, или в памяти всплывут детали разговора, которого никогда — в рамках э т о й вселенной — не было. Со временем все нестыковки стираются, воспоминания устаканиваются, и начинает казаться, что по-другому и быть не могло. Но было. Было. Было же, так? Кенма вздрагивает и бросается к краю бетонной плиты, припадая к нему грудью и всматриваясь вниз. — Ты там живой? Эй? Куро? Тихо. Но не мертвенно тихо. Через несколько мгновений, которые Кенма лежит, затаив дыхание, раздаются шумное кряхтение и приглушенная ругань. — Сойдет. — Я сейчас спущусь. — Ага. — Сильно ушибся? — Ну так. Вроде цел. Кенма выдыхает с облегчением и отлипает от края, отползая вглубь и поднимаясь на ноги. По разрушенной лестнице он спускается вниз, тащит их с Куроо рюкзаки, старается не оступиться и не скатиться кубарем на первый этаж. И как им вообще пришло голову погулять по заброшке ночью? Что такого особенного в этой ночевке «на природе», чего нельзя было достичь, лежа во дворе к дома?! Когда Кенма добирается до места, куда предположительно свалился Куроо, то находит его сидящим на земле, взъерошенным и немного испуганным. — Что-нибудь болит? Голова? Спина? — Дышать тяжеловато, как будто замкнуло тут, — Куроо стучит по грудине и морщится. У него ссадины на лбу, щеке и подбородке, в уголках губ запекшаяся кровь, кажется, он прикусил язык. А еще Куроо весь в пыли, паутине, мелких листьях, и Кенма тянется, чтобы убрать парочку из челки. — Руки-ноги в порядке? Идти можешь? Нужна шина? Вызвать скорую? — Ты такой болтливый, Кенма, — Куроо пытается засмеяться, но видно, как тяжело ему это дается. Кенма вздыхает, и приходит к молчаливому выводу: жить будет. — Голова болит? Кружится? Перед глазами плывет? — Все нормально. Я упал в куст. Немного поцарапался, немного ушибся. Но ничего смертельного. — Ладно. Пойдем домой. — Домой? — Куроо недоуменно смаргивает и смотрит большими глазами, словно Кенма сказал самую большую глупость. — Ну да. Домой. Мне больше не хочется здесь оставаться, и тебе лучше как можно скорее оказаться в тепле и покое. — Ты меня пугаешь, Кенма, — Куроо протягивает руку и прикладывает ко лбу, щупая температуру, будто это Кенма вывалился из проема в стене. — Мы планировали это свидание три недели. — Это не свидание, мы пришли поесть рамен, сваренный на горелке, и посмотреть на звезды. — Кенма, это и называется свиданием. — Ты все-таки сильно ударился, да? Вставай, пойдем. Я начинаю замерзать. Кенма вздыхает и страдальчески закатывает глаза, ему еще и два рюкзака на себе тащить, не хватало только, чтобы еще и Куроо на нем повис как «самый больной в мире человек». — Да все со мной в порядке. Давай останемся. Куроо неожиданно опускает ладонь со лба на щеку и проводит большим пальцем по скуле. Кенма отшатывается и выворачивается из-под руки. И что на Куроо нашло? — Пойдем. Не пойдешь сам, вызову скорую. Или позвоню твоему отцу. — Отцу? — Куроо смотрит на Кенму как на сумасшедшего, будто это он ударился головой и все перепутал. — Ну или бабуле. Хочешь, чтобы я расстроил твою бабулю? Кенма ворчит, а Куроо вдруг начинает суетиться, подскакивает на ноги, отряхивает пыль, хмурится, поджимая губы и явно скрывая боль, но, кроме боли скрывая еще что-то — свои мысли, сомнения, переживания? Кенма не может понять до конца. — Не надо волновать ба. — То-то же. Кенма помогает Куроо привести себя в относительный порядок, а после первым выходит к утоптанной, хоть и полузаросшей тропинке. Куроо сопит так сосредоточенно, будто участвует в самом ожесточенном споре в своей жизни. И проигрывает. — Кенма? Его голос такой тихий, что Кенме кажется, если он сейчас обернется, то увидит, как Куроо грохнется в обморок. — Что? — Домой — это... — Ко мне, естественно, — Кенма поправляет рюкзак Куроо и страдальчески выдыхает, придерживая свой собственный спереди. — Родителей нет дома. Мы же только поэтому и потащились сюда. — Ну да. Точно. Куроо затихает. Но пыхтение не прекращается. Спор с самим собой явно становится еще более ожесточенным. — Что? — А? — Что ты хочешь сказать? — Ничего. — Когда человек ничего не хочет сказать, Куро, он не молчит до такой степени громко. Куроо смеется. И тут же начинает кашлять. Охает, замирает, и Кенме тоже приходится остановиться. — Прости. — Да за что, придурок? — Испортил свидание. — Я уже говорил, что это не свидание? — Эм... ну... вроде бы? Кенма закатывает глаза, ждет еще немного, чтобы убедиться, что Куроо более-менее в порядке, и продолжает их путь. Вообще-то, идти нужно долго. Автобусы давно не ходят, а на такси ни у кого из них нет денег. Они планировали торчать на заброшке до утра, чтобы встретить рассвет и вернуться на первом автобусе, а теперь приходится топать... может, и правда стоило остаться там? Кенма устал. Куроо ведет себя странно. Кенма морщится. И это его называют отличным стратегом? Кажется, он принял абсолютно неверное решение. Снова. Но возвращаться уже поздно. — Хочешь отдохнуть? Воды? — Ты такой заботливый. Куроо усмехается или болезненно выдыхает, и Кенма останавливается на привал. — Я устал. Что ты напихал в свой рюкзак? Камни? — Наверно, — нерешительно выдыхает Куроо. Кенме все это кажется до ужаса подозрительным, но он списывает происходящее на последствие падения с высоты второго этажа. Пусть Куроо лучше будет странным, чем переломанным или без сознания. Проспится — полегчает. Кенма на это очень надеется. Они располагаются на остановке. Кенма достает воду и пачку снеков из воздушного риса, Куроо пьет мелкими глотками и долго-долго жует, прежде чем проглотить. Он смотрит на Кенму так пристально, будто видит впервые или не может понять, что с ним не так. — Где твой? — Куроо показывает на шею, имея в виду... что? Кенма понятия не имеет. Он же не носит ничего, кроме шарфа и галстука, но сейчас не время ни для первого, ни для второго. — Где мой что? Куроо отводит взгляд и качает головой. — Да нет, ничего. Они сидят еще немного. Идти дальше совсем не хочется. Но Кенме кажется, у Куроо поднимается температура. Он уже бредит. Видит то, чего нет. И говорит какие-то странные вещи. Приходится пересилить свою усталость, чтобы продолжить путь. Кенма старается вовсе не ради себя. И, вообще-то, он считает себя виноватым за то, что Куроо упал. Если бы Кенма его не дразнил, тот бы не стал красоваться и кичиться тем, что сможет и так, и вот так, и «смотри, совсем без рук». До дома они добираются ближе к трем ночи, и больше всего Кенме хочется рухнуть прямо на пороге и не двигаться ближайшие пару дней. Но он поднимается вместе с их рюкзаками на второй этаж, расстилает постель и тащится вниз, чтобы заварить для Куроо успокаивающий травяной чай и принести гелевые компрессы от температуры. Когда Кенма возвращается наверх, то застает Куроо за рассматриванием фотографии в рамке. Фотографии их школьной команды по волейболу. Фотографии, которую сам же Куроо к Кенме и притащил. — Что? Соскучился по тренировкам? Я думаю, тебе придется взять перерыв хотя бы на недельку. Вдруг ты все-таки повредил ребра, когда падал. Куроо кивает и тянет неопределенное «угу». Кенма старается не придавать этому значение, ставит кружку с чаем на стол и снимает липкий слой с компресса, чтобы приклеить ко лбу Куроо. Тот садится на кровать, обнимает кружку ладонями и, сверля пространство темным взглядом, ждет, когда Кенма закончит играть в доктора. — Весь горишь. Допьешь — ложись. — А ты? — Хотел еще поиграть, раз уж мы вернулись домой. — Можешь лечь со мной? Кенма приподнимает брови, немало удивленный такой просьбой, в конце концов, здесь всего одна кровать, так что они в любом случае спали бы вместе, но чтобы лечь рядом, пока Куроо засыпает... — Если хочешь. — Да, очень. Куроо хмурится, сжимается, вцепляется в кружку так, будто она способна удержать его в пространстве, торопливо глотает, наверняка обжигаясь, и Кенме даже становится его жаль. Стыд поднимается к щекам пятнами красного и стынет в уголках глаз ненастоящими слезинками. Кенма смаргивает и отворачивается, переодеваясь в футболку и шорты. Он старается не морщиться и не вздрагивать от ощущения чужого взгляда, скользящего по спине. — Тебе бы тоже раздеться. Я закину вещи в стирку. Залипающий Куроо приходит в движение, неуклюже — с каких пор он такой? — пытается стянуть с себя все лишнее, шуршит одеялом, скрипит старым матрасом и ерзает, устраиваясь на кровати. Кенма забирает их вещи и выходит, чтобы загрузить стиральную машину. Когда он возвращается, Куроо опять сидит, на этот раз укрывшись одеялом, как шалью, и смотрит из темноты лихорадочно блестящими глазами. — Тебе плохо? Тошнит? — Когда была сделана фотография? — Эта? — Кенма кивает на снимок, который так заинтересовал Куроо. — В начале года. Когда ты только перешел в выпускной класс. Ты забыл? — Нет. Просто... Яку. — Что с ним? На фото он выглядит как обычно. Даже лучше — еще не знает, сколько ему забот принесет Лев. — Он... да нет, ничего. Ладно. Будем спать? Кенма тут же демонстративно зевает и выключает свет. Да, Куроо точно нужно поспать. Кенма забирается на кровать, ложится, почти вжимаясь спиной в стену и стараясь занять как можно меньше места, чтобы Куроо было удобнее. Но тот придвигается ближе и неожиданно крепко обнимает Кенму, отдирая его от стены и настойчиво прижимая к себе. Кенма не сопротивляется. Он все еще чувствует свою вину за падение Куроо, и если он хочет выставить ему такой счет, пускай. Кенма все еще не сопротивляется, когда ладонь Куроо скользит по его спине вниз, когда пальцы забираются под футболку, когда касаются поясницы. И не сопротивляется, когда Куроо касается губами его виска, когда опускается чуть ниже и мажет по скуле. Кенма не сопротивляется, когда Куроо трется носом о его щеку, когда выдыхает так судорожно и жарко, когда прижимается теснее и порывисто стискивает бока, когда почти опрокидывает его на спину и нависает сверху, прижимаясь всем телом, давая ощутить сполна его жар. Кенма не сопротивляется. Но и не реагирует. Куроо дышит тяжело, загнанно, вздрагивает, шмыгает носом, и Кенма не знает, чем ему помочь, что сделать, чтобы Куроо стало лучше, только приобнимает за плечи и несмело гладит. — Прости. Куроо отпускает его и отворачивается, кутается в край одеяла, сжимается в комок. Кенма, стараясь не издавать звуков, ложится на спину. Они оба не спят до самого рассвета, но притворяются спящими. Куроо засыпает первым. А Кенма продолжает осмысливать произошедшее, пока окончательно не выбивается из сил, пока не устает думать и анализировать, пока его мозг не начинает подвисать, будто перегруженная система. Кенма придвигается к Куроо, прижимается к его спине — так будет теплее, так им обоим должно стать лучше — и наконец засыпает. Легенда — ладно, вовсе не легенда, а теория квантового бессмертия — гласит, что «синхронизация» между мирами происходит именно во время сна, тогда старые воспоминания, оставшиеся от прошлой жизни, аккуратно замещаются теми, которые актуальны в этой, и расхождения почти полностью стираются. Остаются только мелкие погрешности, которые легко списать на дежавю и «показалось, наверно». Когда Кенма просыпается — ближе к полудню, — Куроо встречает его привычной ехидной улыбкой. — Ты так прижимался ко мне ночью. Замерз? Кенма решает не уточнять, что делал Куроо, прежде чем Кенма к нему в итоге прижался. — Типа того. Как себя чувствуешь? — Лучше не бывает! — Куроо потягивается с хрустом в суставах, но больше не выглядит так, будто ему тяжело шевелиться. — Температуры нет? — Неа. — Хорошо. — Пойдем покидаем мяч? — предлагает Куроо, и наконец улыбается так, как Кенма привык, так, что теперь не остается никаких сомнений: он и правда в порядке. — Может, позже? — Ну давай, Кянма. Пойдем. Погода такая хорошая. Там даже солнца нет. Куроо сдергивает одеяло, хватает Кенму за лодыжку и тянет с кровати. — А твои ребра? — Я в полном порядке. — Зато я устал. И твои вещи еще даже не на сушилке. — У тебя много моих вещей. Я уже нашел шорты. Пойдем. Я приготовлю тебе омлет. — Фу. Кенма пытается зарыться под подушку, а потом швыряет ее прямо в Куроо, чтобы отбиться. — Что? Не любишь омлет. — Нет. — И давно? — Всю жизнь. Я не люблю все, что не фастфуд, ты же знаешь. — Обещаю сделать тебе этот фуд по фасту. — Куро! Кенма смеется и закатывает глаза. Все, кажется, действительно в норме. Все хорошо. Только... — Я тут кое о чем подумал. Ты же скоро выпустишься, уедешь, может... — ...хочешь поехать со мной? — ...купим что-нибудь, что напоминало бы о том, что мы все еще связаны. — Парные кольца? Ну нет, слишком слащаво. И мы же не парочка. Браслеты? Тебе будет неудобно. Может, кулоны? Что-нибудь простое, но символичное. Хочешь? Кенма вспоминает, как Куроо спросил, где его что-то с шеи. Кенма задумывается слишком глубоко, и Куроо, воспользовавшись этим, окончательно стаскивает его с кровати, бесцеремонно закидывая на плечо и, как мешок с рисом, тащит на первый этаж. — Может, обойдемся парными брелоками или значками? Футболками? — Всем этим! Кенма вздыхает, сдаваясь и повисая на Куроо. — Ладно. Но только ради нашей дружбы. — Именно! Куроо шлепает Кенму по бедру, и Кенма хлопает его под лопаткой. Их дружба теперь в безопасности? Кажется, да. Хорошо, если да. — Куро? — Что? — Что вчера было? — Это ведь я упал, почему же ты ничего не помнишь? Но я все равно расскажу. Тебе с какого момента? — Когда мы пришли домой и легли спать. — Да не знаю. Ты прилепил мне штуку от температуры, я выпил чаю, лег и сразу вырубился. А ты... наверно, играл до утра, как обычно? — А фото? — Какое? То, что на столе? Я каждый раз не верю, что ты правда держишь его возле монитора, а не прячешь куда подальше. — А Яку? — Что Яку? Соскучился? Так завтра уже тренировка. — Я надеялся, ты забудешь. — Не дождешься! Кенма с облегчением выдыхает. Его мир теперь точно в порядке.