Значения слов здесь медленно тонут

— Эй, Кенма? Что собираешься делать в отпуске? Изображение фризится, слова доходят с помехами, неприятно скрежещет в наушниках, но Кенма продолжает улыбаться, смотря на слайд-шоу глупых выражений лица Шоё, прежде чем связь становится лучше. — Собираюсь исчезнуть. — Эм? Что ты имеешь в виду? Ты хочешь... Шоё смотрит с искренним недоумением. Очередной фриз придает ему гиперболизированную комичность, Кенма сохраняет скриншот — потом установит как фото контакта. — Говорю, хочу поехать туда, где меня никто не знает. — Разве такое возможно? Ты же известный на весь мир стример и геймер. — К счастью, не все люди проводят дни за просмотром Ютуба и увлекаются видеоиграми. — Не знаю. Я вот в восторге от твоих трансляций и всегда стараюсь найти время, чтобы хоть немного, как ты играешь! — Спасибо, Шоё. Но сейчас мне хочется просто побыть тем, кого не узнают в лицо на улице. Шоё светится от восторга — ему не понять этого желания, он уже полсотни раз просил у Кенмы автограф и как только получал новый, немедленно выкладывал фото в соцсети с припиской вроде «мой любимый стример расписался на нашем фото!» и кучей каомодзи, и неважно, что в первую очередь они всегда будут друзьями со времен старшей школы, а уже во вторую известными волейболистом и стримером. — И куда поедешь? — Не знаю. Кенма и правда не знает. Куда-нибудь, где не очень жарко и не очень холодно. Во Францию? Или в Китай? Может, в Австралию? Говорят, в Сиднее очень комфортная температура. — Ну... Сообщишь, как придумаешь? И, о, Кенма, извини, мне пора бежать! Пока-пока! Шоё отключается быстрее, чем успевает развиснуть или услышать ответные слова прощания. Кенма и не прощается, даже рта не раскрывает. Только смотрит на потемневший экран, будто ожидая, что он вот-вот снова оживет. Ничего не происходит. Кенма снимает наушники и выходит из программы. Отпуск, о котором они говорили, понятие обтекаемое, неконкретное и сомнительное. Как минимум потому, что Кенма нуждается вовсе не в смене обстановки. Какая разница, куда он поедет, если в конечном итоге он возьмет с собой себя? Отпуск — это не место, это состояние. В отпуск отправляются, чтобы отдохнуть и набраться новых впечатлений. Кенме же больше всего хочется отдохнуть от себя. От своего образа мыслей, от усталости, которая наполняет каждую клеточку его тела, от усталости от усталости, от... Кенма выдыхает и трет лицо ладонями, отгоняя мысли. В последнее время уже и игры его не спасают. Даже когда он играет для себя, он не может перестать думать о другом, о постороннем, о чем-то расстраивающем и опустошающем. Кенма будто бы живет не свою жизнь. Кенма будто бы вообще не живет. Все его знакомые и приятели уже чего-то добились, стали кем-то, достигли определенных высот. Нет, он тоже. И побольше многих. Но вместе с тем Кенма не чувствует от этого удовлетворения. Он ведь и работать так усердно начал всего-то по одной причине. И по этой же причине сейчас собирается в отпуск. Отпуск от своих мыслей. Конкретно от одной. Самой навязчивой. У Куроо через неделю свадьба. У Куроо, который пригласил Кенму одним из первых. Первыми были Бокуто и Акааши. У Куроо, с которым Кенма не общался вот уже шесть лет. У Куроо, с которым Кенма разорвал все близкие отношения после того, как осмелился признаться в своих чувствах, поцеловав в день своего выпускного из школы, и получил отказ. Шесть лет прошло, а перед внутренним взором Кенмы все еще стоит эта картина позора вселенского масштаба. Кенма до сих пор чувствует жар на своих щеках и как сильно защипало в носу, когда Куроо сказал, что тоже его любит и очень им дорожит, но друзья не целуются взасос, друзья вообще не целуются. Куроо еще, кажется, планировал извиняться за то, что ввел Кенму в заблуждение, что его навязчивое игнорирование личного пространства привело к неверным выводам в гениальной голове, что... а может, и не планировал. Кенма тогда сказал «ага» и сбежал. И бегает до сих пор. Ведь у Куроо свадьба, а Кенма старается придумать, куда уехать, чтобы даже случайно с ним не пересечься. Нет, он очень хорошо относится к его будущей жене. Она замечательная, лучшей женщины и быть не может. Она идеально ему подходит. Она станет прекрасной матерью его детей. Но даже спустя шесть лет Кенму терзают боль и опустошенность. И мысли. Бесконечный поток мыслей. Кенма открывает браузер и выводит на экран лист своих планов на побег. Сначала он хотел исчезнуть из города, но постепенно понял, что хочет исчезнуть и из страны, хочет забраться так далеко, где ничего не будет напоминать ему о прошлом. Напоминать о Куроо. Кенма почти покупает билет в Ниццу, но в последний момент передумывает. Он понятия не имеет, куда Куроо собирается отправиться в свадебное путешествие, но Ницца вполне может быть в его списке. Как и Гавайи, и Бали, и Китай, и даже Австралия. Кенма думает, что лететь в Испанию почти опасно, там ведь Канарские острова и прекрасный во всех отношениях Тенерифе, но Кенма не планирует отдыхать на Тенерифе, он выбирает своим пунктом назначения Малагу. Вряд ли Куроо придет в голову сунуться именно туда. Кенма покупает билеты. Он знает, что Шоё не пропустит столь грандиозное событие как свадьба Куроо, знает, что от него будет много сообщений и фотографий в личке, будет много постов в соцсетях, будет много шуму, и это первый раз, когда шум Шоё начнет раздражать Кенму, поэтому они договорились, что, как только Кенма долетит и устроится, он напишет об этом Шоё, а потом отключит телефон. «Отпуск — время для информационного детокса». Во всех смыслах. К счастью, сборы немного отвлекают Кенму. Ближайшие несколько дней он занят всякой бытовой ерундой. Еще и висит на телефоне, отдавая последние распоряжения и делегируя обязанности между подчиненными. В ночь перед вылетом Кенма не может уснуть. Однако сам перелет проходит без малейших проблем, Кенма заселяется в дом, который заранее забронировал, как только определился с местом назначения, и, едва раскрыв чемодан, пишет Шоё, что он в порядке, скидывает несколько фотографий обстановки, видов из окна и просит не волноваться. Поступивший сразу после этого видеозвонок Кенма отклоняет. Он пишет короткое «связь будет плохой» и выключает телефон. Это ерунда, ведь у него есть еще один. С номером, о котором точно никто не знает. Даже родители. А значит, мама не напишет ему «видела Тецуро по телевизору, он...». Кенма не может придумать, что именно «он», точнее, не может выбрать вариант, поэтому останавливается на «он так и не смог справиться со своими волосами». Это хотя бы смешно. Но Кенма даже не улыбается. Полдня он тратит на то, чтобы разложить вещи, поизучать окрестности и понять, насколько силен языковой барьер между ним и местными жителями. Обе стороны изъясняются на примерно одинаково корявом английском, а значит, понимают друг друга интуитивно и немного при помощи жестов. На самом деле английский Кенмы не такой уж и корявый. Но все же он не носитель, да и японский акцент с некоторыми языковыми привычками незнаком здешним людям. Точно так же, как Кенме не знаком околоиспанский выговор. Но ничего, он справится. Это даже хорошо, что приходится занимать голову такими вещами. Меньше времени, чтобы думать о Куроо и его свадьбе. К концу второго дня Кенма решает поездить по городу. Сам. Без экскурсий. Достопримечательности его мало интересуют. Музеи и театры — еще меньше. Кенма предпочитает потеряться среди улиц и бродить, пока не найдет что-нибудь занимательное или не устанет окончательно. Так он и оказывается возле большого скопления людей под растяжкой «Фестиваль». Дальше Кенма не совсем понимает, фестиваль чего, но от количества людей с мороженым, пирожными и прочими сладостями, понемногу догадывается. Он проходит под растяжкой и бредет среди людей, радуясь, что точно не привлечет ничье внимание, потому что все оно приковано к сладостям. По разговорам, доносящимся со всех сторон, и по объявлениям из громкоговорителя, Кенма узнает, что в фестивале принимают участие два популярных кондитера. Один славится своей приверженностью классике и готовит исключительно по международным стандартам, а второй отличается новаторским подходом и нестандартными вкусовыми сочетаниями. Также из разговоров Кенма понимает, что второй кондитер — японец по происхождению. И «нестандартные вкусовые сочетания» теперь обретают вполне конкретный вектор направления. Кенма подходит ближе к месту, где происходит «битва титанов», ненавязчиво и аккуратно пробирается сквозь толпу, чтобы посмотреть, как два мастера соревнуются в приготовлении десертов. — Осталось не больше пяти минут, чтобы завершить очередной кулинарный шедевр! Что же скажет жюри? Кенме кажется, голос ведущего похож на голос спортивного комментатора. Кенме кажется, он видит не бой кондитеров, а битву за право победить в национальных соревнованиях. Кенме кажется, что... Нет, Кенме не кажется. Он очень четко улавливает безуминку на дне чужих зрачков, а потом его взгляд падает на табличку с именем. Тендо Сатори. Кенма почти смеется. Он так старательно бежал от волейбола и воспоминаний, чтобы с размаху впечататься лицом прямо в них. Но... кондитер? Любопытный выбор профессии. Кенма чувствует интерес и подходит еще ближе. Хочется спросить, как Тендо пришел к такому решению, что он преследует, занимаясь изготовлением десертов, есть ли у него мечта, которую он стремится осуществить? Мечта. Так вот что с Кенмой не так! Он достиг многого, добился успеха, получил признание, заслужил уважение, но все это не смогло заполнить его пустоту, потому что у Кенмы никогда не было мечты. Он ни к чему не шел, ничем не горел. Тогда, однажды, давным-давно, он захотел сыграть с Шоё, сыграл, ему было весело, но ощущение эйфории прошло почти сразу. Его команда выбыла из соревнований, Кенма не смог заточить вороненка в клетке навечно, сам его выпустил, потому что без его огня стало неинтересно, а потом... потом уже не сумел повторить. А Тендо стал известным в Европе кондитером. Вот это да. Кенма и сам не отдает себе отчет, что залипает. На ловкость пальцев, на уверенность и четкость движений, на абсолютный восторг, отражающийся на лице, на блеск азарта в глазах. Тендо явно испытывает удовольствие от того, где он находится и чем занимается. И Кенма залипает еще откровеннее. В какой-то момент Тендо отрывает взгляд от шедевра, украшением которого занимается, и поднимает голову. Кенме кажется, он смотрит прямо на него. И не в глаза, а в самую душу. В ту бездну, что разверзлась под грудиной вместо нее. Кажется, Тендо все понимает. Он широко улыбается и... подмигивает? Кенма смаргивает и отходит в сторону. Это не ему. На свой счет он уже шесть лет вообще ничего не принимает. Ведущий объявляет об окончании раунда, судьям предлагают оценить получившиеся блюда, Кенма скрывается в толпе и бредет к палаткам с десертами, чтобы купить себе что-нибудь. Перед глазами все еще стоит образ улыбающегося Тендо, но сквозь него все равно просвечивает лицо Куроо. То, из прошлого. Кенма бездумно пялится на десерты, даже не замечая, что стоит перед палаткой, украшенной в японском стиле. Перед палаткой с десертами Тендо. — Никак сам Неко-чан к нам пожаловал. Вот это встреча! — знакомое до мурашек мурлыканье выдергивает Кенму из раздумий. — Что посоветуешь? Глаза разбегаются, хочется попробовать абсолютно все. «Попробуй быть счастливым». «Попробуй не думать о Куроо». «Попробуй...» Кенма не успевает придумать еще какой-нибудь злой ответ, Тендо перебивает его смехом. — Возьми вот это. Так вкусно, что ты захочешь продать душу за еще одну порцию. Но я, так и быть, не возьму с тебя плату. — Потому что знаешь, что у меня нет души? — И это тоже. Но, вообще-то, по старой дружбе. — Мы не были... — Тс-с. Подумай, о чем говоришь. А то заплатишь в двойном объеме. Кенма до сих пор не оборачивается, отчего кажется, что Тендо рядом с ним нет, что этот диалог происходит только в его, Кенмы, голове, что он вообще не в отпуске, а в... Нет, думать про психбольницу не хочется. — Ладно. Тендо исчезает так же быстро, как и появляется, что только укрепляет уверенность Кенмы, что никакого разговора не было. Но парень, торгующий в палатке, услужливо протягивает Кенме предложенный Тендо десерт и не берет с него плату. Кенма бродит по окрестностям, рассматривая палатки и их содержимое, глядя на аниматоров, детей и всякую всячину. Здесь даже есть зона с аттракционами, а еще парк и пруд. Туда Кенма и направляется. Там сидит в тени раскидистого дерева, прямо на траве, и ест десерт. Вкусно. Но душу за еще одну порцию он бы продавать не стал. — Давно в городе? Если бы Тендо просто материализовался перед Кенмой, он бы не удивился. — Пару дней. А ты? — Дольше, чем ты. Хочешь, проведу экскурсию? — Нет. — Да ладно тебе, не морщись. Я покажу только те места, которые нравятся мне. — Зачем? — Хочется. Кенма не верит — кому вообще может хотеться проводить с ним время (кроме Шоё, конечно же)? — но все равно кивает, соглашаясь. — Если ты не устал. — Не устал. У Тендо своя машина, точнее, машина, взятая на прокат, и он везет Кенму подальше от центра города, а потом высаживает где-то посреди дороги и выходит сам. Дальше нужно идти пешком, и они бредут бок о бок, наблюдая с возвышенности за берегом моря, пляжем и людьми, сейчас больше походящими на муравьев. Смолток не клеится, получается обыкновенный монолог, но Кенма слушает очень внимательно, иногда кивая и выражая свою заинтересованность в разговоре. — Сбежал? — неожиданно спрашивает Тендо. — От чего? — От него. — В смысле? — Ой, Неко-чан, мы в Европе, а не в вакууме. Думаешь, кто-то еще из наших не знает про свадьбу Куроо? «Из наших» звучит так странно, будто они состояли в тайной секте, а не играли в школьный волейбол. — Он решил вообще всех позвать? — Не всех, но я же со многими продолжаю общаться. Теперь у меня это выходит лучше, чем в школе. Как и у тебя. — Я ни с кем не общаюсь. — Но, по крайней мере, больше не прячешься за чужой спиной и не притворяешься мертвым, когда с тобой заговаривают. Кенма пожимает плечами. Больше нет спины, за которой он мог бы спрятаться, так что ему еще остается? Разве что перевести тему: — Непривычно видеть тебя без этой твоей колючей прически. — Распрощался с волосами, когда пошел учиться на повара. Мешали до ужаса. И постоянно сыпались в блюда. — Понятно. Кенма останавливается и устремляет взгляд к горизонту. Небо красивое. А внутри Кенмы разворачиваются боевые действия. Старые раны открываются и кровоточат. От безмятежных видов кружится голова и сердце застревает в глотке. Щиплет глаза, но вовсе не от сухого ветра. Кенма хотел бы стоять здесь с Куроо, но... Тендо отвлекает его и тут же делает еще больнее. — Мне казалось, у вас обязательно получится. — Почему? — У вас был этот вайб. — Какой «этот»? Кенма изображает пальцами кавычки и хмурится сильнее. Ему не нравится разговор, но от возможности хотя бы косвенно поговорить о том, что разбило ему сердце, становится немного легче. — Что вы поцелуетесь прямо на площадке после очередного удачно разыгранного мяча. — С чего ты взял? Кенма мрачнеет и скрещивает руки на груди так яростно, будто Тендо все-таки нашел его душу, а теперь собирается отнять ее и вывернуть наизнанку. — Ну, знаешь... — он неопределенно ведет рукой, вглядываясь в линию горизонта, будто за ней скрывается некая истина, — я тоже был влюблен в капитана. — Ага. — Нет, я серьезно. Но тогда я думал, что это подростковое. Что это нормально — влюбляться в кого-то классного. В его силу, в его интеллект, в его жизненную позицию. Внешность, в конце концов. Кенма слушает и медленно кивает, соглашаясь с каждым сказанным словом. Тендо абсолютно прав. И хотя он говорит о своем капитане, об Ушиджиме, Кенме кажется, что все-таки о Куроо. — А потом? — Что «потом», Неко-чан? — Что стало с твоей влюбленностью? — Ничего. Я вырос. И перестал играть в волейбол. Но не перестал влюбляться в красивых парней. Даже если они не были капитанами. — Вот как? — Кенма усмехается и ведет плечом, горечь оседает на корне языка, и становиться невозможно не съязвить. — Значит, если ты влюбляешься только в красивых парней, мы оба в безопасности. — Кстати об этом. Можно вопрос? Кенма знает, что ему не понравится, но все же кивает, соглашаясь. — Ты никогда не задумывался, кто тебе на самом деле нравится? Парни вообще или только Куроо? Кенма отворачивается от полоски горизонта, где небо сливается с морем, отворачивается от Тендо, отворачивается от себя и своих чувств. Он шесть лет сидел над своим разбитым сердцем и резал ладони осколками. Снова и снова. Снова и снова. У него не было времени думать, кто там ему нравится. Потому что больше всего ему, видимо, нравилось мучить себя. — Понимаю, — Тендо не настаивает. И это ощущается странным. Раньше казалось, что он умеет только напирать и вынимать душу. Впрочем, вынимать душу он умеет и сейчас. — Что если мы проведем эксперимент? Поцелуй меня. — Я не стану тебя целовать, чтобы выяснить, что там с моими предпочтениями. — А если я приготовлю лучший яблочный пирог в твоей жизни? — С чего ты взял, что я люблю яблочные пироги? — Неко-чан... Только тупой не знает, что ты любишь яблочные пироги. У тебя даже ник в играх «applepi». Кенма смаргивает и резко оборачивается, глядя на Тендо с подозрением и недоверием. — Что? — тот делает очень удивленное лицо и хлопает ресницами. — Ну, ладно, может, об этом не знает не только тупой, но и тот, кто никогда не смотрел твои стримы. Я смотрел. Так что? Если я приготовлю лучший яблочный пирог в твоей жизни, ты меня поцелуешь? — Тебе придется очень постараться. Я хуже Гордона Рамзи. — Я знаю. — Ты как-то подозрительно много обо мне знаешь. — Каюсь, грешен. Тендо разводит руками и улыбается так, что становится очевидно: не кается ни капли. И тут же поясняет: — Я еще в школе смотрел все твои игры, Неко-чан. Я имею в виду, и волейбол, и летсплеи, потом стримы. И сейчас смотрю, когда удается выкроить время. Что ты так удивляешься? Ты же прогеймер. И ты популярен. — Кодзукен популярен. — А ты... — А я Кенма. — Но в волейбол-то играл не Кодзукен. И прохождение игр поначалу тоже записывал не он. А мне нравилось уже тогда. Так что дело не в Кодзукене. Кенма морщится так, будто его заставили понюхать дуриан. — Ты же сказал, тебе нравятся только секси-капитаны с каменным лицом. — Ну, знаешь, на третьем году старшей школы ты был капитаном. И лицо у тебя большую часть времени было исключительно каменным. И... Тендо явно собирается сказать какую-нибудь глупость про «секси», но вовремя затыкается. По выражению лица Кенмы становится ясно, что он сбросит Тендо с обрыва, если тот сейчас договорит свою идиотскую мысль. — Ладно. Посмотрим, насколько ты хорош. Но если мне не понравится твой пирог, я утоплю тебя в море. — Ладно. — И поедем ко мне. Не хочу, чтобы у тебя была фора в виде знакомой кухни и всего-необходимого-под-рукой. — Но если тебе все-таки понравится, то обязательно поцелуй мой. — У тебя нет шансов. — И все же я попытаюсь. Кенма бросает на Тендо скептический взгляд, но уголки его губ предательски дергаются в намеке на улыбку. Если они вообще говорят об этом, значит, у Тендо однозначно есть шанс, и он это прекрасно понимает. В конце концов, что было в Малаге, останется в Малаге. Или как там принято говорить?