Значения слов здесь медленно тонут

В конце концов, что было в Малаге, останется в Малаге. Или как там принято говорить? Прежде чем отправиться к Кенме, чтобы проверить, сможет ли Тендо его поразить своими кулинарными способностями, они еще немного гуляют. Тендо отвозит Кенму в место, откуда открывается потрясающий вид на город, и пока Кенма рассматривает постепенно загорающиеся огоньки вечернего города, Тендо рассматривает его. Кенма чувствует его взгляд, но не реагирует, позволяя изучать случившиеся с ним за последние шесть лет изменения вживую. Не то чтобы многое стало другим. По крайней мере Кенме не кажется, что он как-то иначе выглядит, если не считать того, что за последний год вообще не красился и не стригся, и волосы отрасли слишком сильно, но на половине так и остались смертельно выбеленными. — О чем думаешь? — спрашивает Кенма, опираясь ладонями о перила и наклоняясь вперед, чтобы свеситься над обрывом. Выпавшие из неплотного пучка волосы падают по обе стороны его лица, солнцезащитные очки ползут к кончику носа, грозясь свалиться, но Кенма ничего с этим не делает. — Что тебе не жалко свои очки. И волосы. — Очки дешевые, волосы отрастут. — Давно не встречал таких людей. — Каких? — Которые так равнодушны к себе. — Я ко всем одинаково равнодушен. Тендо усмехается. Он наверняка мог бы ввернуть веское «кроме», на которое Кенме нечего было бы возразить, но почему-то молчит. На самом дне своей несуществующей души Кенма испытывает благодарность за отсутствие этого упрека. — Хорошо, что яблочные пироги не относятся к категории «все». — Кончено, ведь яблочные пироги не обманут, не предадут и никогда не бросят. — Сомнительные утверждения. Я знаю как минимум десять способов обмануть, предать и бросить, оставаясь при этом яблочным пирогом. Кенма неожиданно для себя в красках представляет, как кусок яблочного пирога с лицом Тендо обманывает и бросает, и это так получается так комично, что он не удерживается от смешка. — Не хочу ничего об этом знать. Наконец от высоты и прилившей крови голова начинает кружиться, и Кенма перестает пялиться вниз, так настойчиво перегибаясь через перила, выпрямляется, снимает очки, зачесывает волосы назад, но легкий порыв ветра тут же опять швыряет их вперед. Кенма морщится, зажав дужку губами, становится против ветра и распускает пучок, чтобы собрать волосы по-новой. — А еще ты слишком много хмуришься. Не только сейчас. Кенма хмыкает и приподнимает бровь, пантомимой пытаясь сказать что-то вроде: «Да неужели? Я всегда хмурился, даже в школе». — Сколько мыслей в твоей голове? Наверно, никогда не бывает тихо. Кенма пожимает плечами. Почему не бывает? Бывает. Когда он работает. Тогда он забивает голову рабочими задачами, и думать о постороннем становится некогда. Правда, меньше хмуриться от этого он не начинает. Наверно, Тендо прав. Кенма никогда не расслабляется, раньше такого не случалось. Раньше он мог хотя бы дома снимать все маски и отдыхать от мира. Сейчас дома ему так же тяжело и устало, как и везде. Особенно если нечем заняться. — Когда ты готовишь, удается не думать? Кенма вытирает дужку, которую держал во рту, пальцами и снова водружает очки на нос, пряча за темными стеклами глаза и все возможные случайные переживания, которые удастся в них разглядеть. Ну и что, что уже совсем стемнело? — Не думаю. Если думать о постороннем, десерт не получится. — Вот и я не думаю, когда работаю. Кенма едва не тянется к голове Тендо, чтобы попробовать на ощупь ежик его волос, но все же одергивает себя и делает вид, что собирался поправить прядь собственной челки, неловко заправляя ее за ухо. — Нули и единицы занимают весь твой разум? — Нет, не они. В основном — попытки выяснить, кто и где накосячил, попытки уговорить других людей заключить со мной контракт, попытки сказать всем, что они долбоебы, не говоря напрямую, что они долбоебы, и попытки не перевернуть доску, на которую выводят совершенно тупые, неверно структурированные материалы... — Ты хотя бы совету директоров доверяешь? — Ну. Благодаря им я делаю меньше работы. Но все же не так мало, как хотел бы. — Ты и не хотел. — Я и не хотел. Тендо смеется, подходит ближе и чуть наклоняется, чтобы заглянуть Кенме в глаза. Они предусмотрительно скрыты за стеклами очков, но Тендо это не мешает, он избавляется от преграды, потянув за дужки, а Кенма не останавливает, позволяя ему. — Что? — Говорят, глаза — зеркало души, — Тендо выглядит так, будто озабочен очень важным — в рамках вселенной — вопросом. — И? — Судя по твоим, у тебя ее нет. Выглядишь так, будто умер еще в прошлом тысячелетии, но забыл лечь в гроб и теперь существуешь исключительно по привычке. — Спасибо, твоя манера флиртовать такая же идиотская, как и... — у Куроо. — ...твоя прическа. — Ты просто мастер комплиментов. И когда научился? — Всегда умел. Кенма фыркает, но не может подавить настойчивую улыбку. Тендо тоже улыбается. Они стоят близко друг к другу. Все еще на приличном расстоянии, но если сделать хоть шаг, грань будет неминуемо пресечена. Все так романтично. Послезакатное небо, облака, огни города, простирающегося внизу, все ярче разгорающиеся звезды, ветерок, мягко треплющий волосы и создающий повод убирать их от лица. Идеальный момент. Тендо возвращает очки на место, стараясь не зацепить и не дёрнуть пряди, и ни на мгновение не касается пальцами кожи лица. — Поехали. Нам еще продукты покупать. Уверен, в твоем «уютном» гнездышке нет ничего, кроме кофе и сахара. Тендо отступает первым, Кенма следует за ним, даже не возражая. Кроме кофе и сахара у него еще есть энергетики и батончики. Но это ведь тоже сахар, сахар и кофеин. Так что никакого разнообразия. В машине они оба молчат, Кенма смотрит в окно, Тендо — на дорогу. По радио звучат испанские песни. Их прелесть в том, что Кенма не понимает ни слова, но по настроению и мелодии все равно интуитивно угадывает, о чем они. — Ты бывал на корриде? — Нет, — Тендо качает головой и смотрит на Кенму через зеркало заднего вида. — Я не люблю, когда издеваются над животными. Кенма не выглядит удивленным, хотя, может, все дело в очках, которые он так и не снял. — Благородно. — А ты бы хотел побывать? — Нет. Просто это первое, что приходит на ум, когда думаешь об Испании. — Правда? А как же гаспачо, паэлья, хамон и чуррос? Фламенко, пасодобль? Дали, Пикассо, Гойя? Кенма разводит руками и пожимает плечами: упс, его знания об Испании слишком поверхностны. — Тебе нравится, когда первой ассоциацией с Японией у гайдзинов становится аниме и суши? — Да мне как-то все равно. И Тендо, готовый долго и пространно высказаться по теме, не продолжает. А зачем, если, очевидно, ее не поддержат? Но общее направление мысли понятно, он не обвиняет Кенму, только пытается показать, что Испания — больше, чем коррида. — Кстати, пасодобль — аллюзия на бой матадора с быком. И менее жестокий. Если тебе интересно, я могу достать для тебя билет на танцевальное шоу. — Только для меня? — Не думаю, что ты заинтересован в компании. Так что, да, только для тебя. — И к чему тебе идти на такие жертвы? — А кто говорит о жертвах? Мне даже мучиться не придется. Всего-то сделать пару звонков. Кенма медленно кивает, выходит не то иронично, не то недоверчиво. Но он не уверен, что хочет смотреть спектакли или танцы. Он вообще не уверен, что ему интересно погружаться в атмосферу Испании и оказываться где-то за пределами пляжа. Кенма не продолжает разговор. Тендо заезжает в магазин, и пока Кенма бродит и рассматривает товары на полках, он быстро собирает корзину со всем необходимым для пирога и всем, что потребуется им для хорошего настроения. — Я могу вернуть тебе половину суммы. — Не нужно. Я угощаю. — Уже второй раз, — По-дружески. Лукавству в голосе Тендо позавидует даже тысячелетняя кицунэ. Кенма мастерски его игнорирует и только показывает большой палец вверх: отлично, превосходно, всегда знал, что однажды игра в волейбол принесет свои плоды (нет). В доме у Кенмы сам Кенма чувствует себя гостем, зато Тендо быстро осваивается, почти сразу принимаясь за дело. Кенма сидит за стойкой и потягивает энергетик через соломинку, наблюдая за тем, как Тендо превращает набор продуктов в тесто, в начинку, в украшения, в... да во что только не? Кенма залипает, как и на фестивале, но теперь он видит эти руки вблизи, и его совсем немного бросает в жар от того, как Тендо управляется с ножом, как напрягаются мышцы, как выступают вены — тугие как жгуты. Тянет потрогать, но Кенма не лезет. Не хочет мешать. Он оставляет Тендо одного и выходит на террасу. Прохладный ночной ветерок обдувает лицо, успокаивая. Впрочем, вместе с этим возвращаются мысли, от которых становится не по себе. У Куроо уже утро? (Почему «у Куроо», почему не «в Японии»? Не «в Токио» на худой конец?) Он уже поехал в ЗАГС? В каком платье будет его невеста? Сколько будет гостей? Мама Куроо приедет на церемонию? Или хотя бы позвонит? А сестра? Ждет ли Куроо его, Кенму? Расстроится ли, когда Шоё скажет, что он не придет? — Дьявол, — бормочет под нос Кенма и с силой растирает лицо ладонями. — Всего лишь я. Кенма резко оборачивается. Тендо появляется на террасе совсем бесшумно, у него в руках бутылка вина, два бокала и мясная нарезка. Он ставит все это на столик между плетеными креслами и разливает вино по бокалам. — Это Малага. Один из самых популярных сортов. Почти что национальная гордость. — Почти что рекурсия: пить Малагу в Малаге. — Почему бы и нет? И правда. Почему бы и нет? Кенма берет бокал и салютует им Тендо, тут же опрокидывая в себя все содержимое, ставит бокал на стол и кивает: налей еще. Он не собирается делать вид, что разбирается в винах, не собирается перекатывать полглотка во рту и чувствовать фантомные вкусы чего-то там, он просто пьет, чтобы опьянеть, и ему не стыдно. Тендо не осуждает такой подход, молча наливая еще. Когда в Кенме оказывается почти целая бутылка, Тендо уходит, чтобы вернуться с еще одной и яблочным пирогом, который как раз успевает допечься. — Только не обожгись, ладно? Кенма торопливо кивает и тянет тарелку с куском поближе к себе, отламывает пирог вилкой и даже дует на него чуть-чуть, прежде чем сунуть в рот. Звук, который он издает, похож на вой человека, который все-таки обжегся, но когда Тендо пытается подняться, чтобы принести воды, Кенма машет рукой и кивает на кресло: сиди. Растягивать удовольствие явно не его профиль, потому что кусок пирога исчезает с тарелки намного быстрее, чем до этого исчезли три четверти бутылки вина. — Ну как? — наконец спрашивает Тендо, молчавший все время и с любопытством наблюдающий за Кенмой. — Я не понял. Мне нужен еще кусок. Тендо протягивает ему свою тарелку с нетронутой порцией. Этот уже успевает остыть, и у Кенмы появляется возможность сравнить и оценить, как раскрывается вкус при разных температурах, каким нежным получается тесто и как яблоки буквально тают во рту. Второй кусок исчезает медленнее, но явно не потому, что Кенма считает его невкусным. На этот раз он издает более однозначные звуки, и это определенно звуки удовольствия. Тендо улыбается шире. — Готов продать душу? — Хуже. Я готов выйти за тебя замуж, если будешь готовить такие каждый день. — Если ты будешь есть по целому пирогу в день, через пару месяцев перестанешь вмещаться даже в свои безразмерные толстовки. — А я думал, я тебе нравлюсь, — Кенма кривит такую обиженную мину, что это уже не драма, это трагикомедия. — А я думал, я не нравлюсь тебе, — Тендо, напротив, выглядит очень серьезным. Кенма не хочет разбираться, кто кому нравится и зачем он вообще об этом заговорил, поэтому поднимается из кресла, подхватывает со столика бутылку, оставляя вместо нее пустую тарелку, и спускается с крыльца, направляясь к морю. Все, что было в Малаге, останется в Малаге. А если так, то... гори оно все синим пламенем. Кенме все равно, идет Тендо за ним или нет. Но, пока он сам идет к пляжу, он пьет прямо из горла и пританцовывает под музыку, звучащую только в его голове, а когда до воды остается совсем чуть-чуть, оставляет бутылку в остывшем после жаркого дня песке и начинает раздеваться, бросая вещи через каждый шаг. Куроо наверняка целует свою невесту уже в десятый раз. Кенма заходит в воду и позволяет волне окатить его лицо мелкими брызгами — тоже своего рода поцелуи. Если бы Кенма знал, как, он бы станцевал пасодобль, но не партию матадора, а партию быка. Насколько ему известно, каждый такой танец заканчивается «проигрышем». Матадор одерживает победу, женщина подчиняется мужчине, ее крутой страстный нрав смягчается, она уступает. Бык повержен. Но Кенма бы не уступил, как ему самому не уступают волны. Его едва не сбивает с ног, но крепкие руки заключают в полуобъятие. Кенма хватается за них, как за спасательный круг, и ловит себя на том, что сейчас он очень доволен. — Тебе нужен твой приз? Кенма улыбается так игриво (глупо) и все же проводит ладонями по предплечьям, оглаживая и ощупывая, как и хотел еще час назад. — Нет, если ты о нем пожалеешь. — Я не пожалею. — Тогда поцелуешь утром. — А сейчас? — А сейчас постарайся не утонуть. Кенма смеется. Это иллюзия, что он сильно пьян. Вовсе не так сильно, чтобы не отдавать себе отчета в том, что он делает и о чем говорит. Но он благодарен за нежелание пользоваться моментом. — Тендо? — Что? — Я бы не проиграл в корриде. — Почему ты так в этом уверен? — Потому что матадор не всегда побеждает. Тендо молчит несколько мгновений, словно осмысливая сказанное, а после начинает смеется. Его смех раскатистыми переливами поднимается к самому небу, перекрывая шелест волн. Кенма смеется тоже, поворачивается к нему лицом и смотрит. В первый раз смотрит прямо, без образа Куроо поверх, без размытого контура и тусклой цветопередачи. Кенма скользит ладонями по плечам, по шее, поднимается пальцами выше, царапает кончиками ногтей по затылку и тихо хмыкает, замечая, как Тендо покрывается гусиной кожей, как напрягаются его соски. Кенма трется носом о ключицу, обдает кожу горячим дыханием и коротко слизывает соль пота и морской волны. Тендо следовало бы макнуть его головой в холодную воду, чтобы Кенма освежился и успокоился, но вместо этого он гладит его по спине и прижимает к себе покрепче, все-таки не желая выпускать из рук. — Почему я? — «Почему я» что? — Почему ты смотрел мои игры. И в волейбол, и не в волейбол. Почему я, если тебе нравится кто-то с типажом Ушиджимы. — Кто тебе такое сказал? «Я был влюблен в капитана» не значит, что мне нравятся только похожие на него. В конце концов ты всегда казался мне интересным. — Почему? — Не знаю, Неко-чан. Почему людям вообще... Ай! Кенма кусает Тендо за плечо, совершенно не рассчитывая силу, или, наоборот, специально сжимая челюсти крепче. Тендо рефлекторно хватает Кенму за волосы и тянет, получая в ответ еще один укус и жаркий, с присвистом выдох. Кенма не собирается ждать утра, он берет лицо Тендо в свои ладони и тянет его к себе, впечатываясь губами в губы, бесцеремонно толкаясь языком в приоткрытый от возмущения рот и глубоко, с энтузиазмом целуя. Тендо не реагирует, и когда Кенма чувствует, как его бросает сначала в жар, а потом в холод, когда всякий намек на опьянение улетучивается, а глаза щиплет от предательски выступивших слез — знакомый вкус отказа отзывается тошнотой и комом в горле, — Тендо все-таки целует в ответ. Медленно, неторопливо, бережно прижимая Кенму к себе, поглаживая по спутанным волосам, ласково проводя большим пальцем за ухом. У Кенмы ноги подкашиваются, и сердце готовится выскочить из груди. Он и сам не замечает, что плачет, что горячие слезы сбегают по щекам и, собираясь под подбородком, капают прямо в воду, смешиваясь со слезами моря. Тендо покрывает его мокрые от слез щеки невесомыми поцелуями, отчего Кенма только сильнее начинает рыдать. И чем мягче ведет себя Тендо, тем больнее становится Кенме. Но вместе с тем и легче. Будто все то, что мучило его годами, наконец разжимает когти и отпускает его на свободу. У него нос опухает от слез, красные пятна расползаются по лбу, щекам и шее, мокрые волосы облепляют бледное — за пределами красноты — лицо, и глаза блестят так болезненно и отчаянно — жалкое зрелище, отвратительное состояние. Тендо гладит его по спутанным волосам и шепчет в самые губы: — Ты очень красивый. — Ну да, особенно сейчас. Красный, опухший, мокрый. — Особенно сейчас, — соглашается Тендо и оставляет оченедной аккуратный поцелуй. — Искренний и живой. Теперь Кенма опять перехватывает инициативу, но не пытается напирать и давить своей настойчивостью, а отзывается точно так же неторопливо и трепетно. Кенма чувствует себя Каем из сказки про Снежную королеву. Он заплакал, и осколок льда вышел из его сердца. Кенма чувствует себя Русалочкой из одноименной сказки, правда, ему повезло чуть больше. Его сердце разорвалось на части, когда принц взял в жены другую, но поцелуй того, кому Кенма по-настоящему дорог, вернул не только рыбий хвост и возможность жить в подводном дворце, но и едва не утраченную безвозвратно бессмертную душу. Как там? Что было в Малаге, останется в Малаге? Может быть. Даже лучше, если так. Но... Кенма смеется, когда накатившая волна с силой толкает его ближе к Тендо. Но? Да нет никаких «но». Никаких. — Сможешь раздобыть у своих приятелей два билета? — Я постараюсь. — И вот еще... У тебя нет знакомых, дающих уроки танцев? — Возможно, есть, а что? — Хочу танцевать пасодобль. С тобой.