Обреченные. Проклятие крови

Прошло две недели. Четырнадцать долгих дней с того момента, как ее выдернули из привычного, хоть и несчастного уклада Шармбатона и швырнули в этот проклятый замок с его каменными стенами, шепотом за спиной и зеленым свечением из-под толщи озера. Четырнадцать дней, и она почти, почти смирилась. Смирилась с пробуждением в своей каменной клетке в подземельях Слизерина. Смирилась с взглядами глубокого отвращения, будто она чумная. Смирилась даже с тем, что Сириус Блэк, как заведенная марионетка, появлялся в ее поле зрения хотя бы раз в день, чтобы изрыгнуть очередную порцию яда. Она сидела на своем привычном месте изгнания в самом конце слизеринского стола в Большом зале. Рядом с ней, ко всеобщему удивлению, пристроилась Эмма Вэнити. Между ними установилось странное, молчаливое перемирие. Они не болтали без умолку, как это порой делала она с Эммелиной и ее компанией когтевранцев — серьезной Гестией Джонс, остроумным Бенджи Фенвиком и невозмутимым Кингсли Бруствером. С Эммой они просто существовали в одном пространстве. Изредка обменивались парой сухих фраз о предстоящих уроках. Это было спокойно. Предсказуемо. Почти по-человечески. Так называемую слизеринскую «мафию» — Нотта, Эйвери и Мальсибера — она предпочитала избегать. Их присутствие, их взгляды то ли немого требования, то ли брезгливого разочарования, заставляли ее кожу леденеть. Но с тех пор, как они встали на ее защиту против Блэка, она перестала откровенно посылать их к чертям. Теперь она просто разворачивалась и уходила, едва они приближались. Таков был ее извращенный способ выражения признательности. Регулус Блэк все еще появлялся порой и преследовал ее взглядом. Она чувствовала его пристальный взор на своей спине. Она делала вид, что не замечает. Так же, как игнорировала Яксли и Толкэлот с их сальными ухмылками. А еще она для себя открыла Северуса Снейпа. Тот бледный, сально-волосый слизеринец, который вечно шнырял где-то на периферии рядом с Мальсибером. Малоприятный экземпляр. От него несло дешевыми зельями и застарелой, едкой озлобленностью. Она инстинктивно сторонилась его. Белла как раз доедала последний кусок жареной картошки, когда кожей ощутила знакомое, навязчивое присутствие. Она даже не утрудила себя поднять голову. Узнала его по звуку шагов — размашистых, уверенных, по тому, как воздух вокруг сгущался и начинал вибрировать от развязной, разрушительной энергии. — Ну что, малышка Лестрейндж, — прорезал воздух его наглый, привычно издевательский голос. — Опять засела в своем углу, как ядовитый паучок? Не надоело еще плести паутину из собственного отчаяния? Эмма тихо вздохнула и отодвинула свою тарелку, принимая позу зрителя, готового к очередному акту безумия. Белла медленно, нарочито театрально, положила вилку на край тарелки. Она подняла голову и уставилась на Блэка. Тот стоял, вызывающе скрестив руки на груди, с вечной, застывшей ухмылкой на скучающем аристократическом лице. Она смотрела на него несколько томительных секунд, не произнося ни звука. Она изучала его — эти взъерошенные черные волосы, насмешливые серые глаза, всю эту позу, кричащую о показном превосходстве. И вдруг ее осенило. Осенило с такой кристальной, ослепительной ясностью, что она едва сдержала порыв дикого, истерического смеха. — Сидеть, — произнесла она ровным, безразличным тоном, каким говорят о погоде. Ухмылка на лице Сириуса застыла, превратившись в нелепую маску. Он медленно моргнул. — Что? — Я сказала — сидеть, — повторила она, сделав легкий, снисходительный жест рукой, будто обращаясь к непослушному щенку. — Ты бегаешь вокруг меня вот уже две недели, как псина, которая хочет внимания. Ты тявкаешь, ты скалишь зубы, ты виляешь хвостом… — она сделала искусную паузу, давая словам просочиться в его сознание, — …вернее, тем, что у тебя там припасено вместо него. Я устала от этого цирка. Решила, что пора тебя хотя бы попытаться приручить. Так что — сидеть. И закрой свою пасть. В их части Большого зала воцарилась мертвенная тишина. Даже Эмма застыла с приоткрытым от изумления ртом. Слизеринцы за соседними столами прекратили жевать, застыв с полными ртами. Блэк стоял, и его лицо стало полем битвы целой гаммы эмоций — от полного, животного непонимания до вспыхивающего, багрового от ярости возмущения. — Ты… — он попытался издать какой-то звук, но слова застряли у него в глотке. — Ты что, совсем с катушек съехала, идиотка? — Видишь? — Белла снова взяла свою вилку, изящно повертев ее в пальцах. — Снова тявкаешь. Плохая собака. Команду не выполнила. — Вот сучка! — выдохнул он, и его голос, сорвавшись, прозвучал хрипло и неприлично громко. Тщательно выстроенный фасад холодной насмешки дал трещину, обнажив кипящую злость. — Собаки тоже бывают непослушными, — парировала она, с наслаждением накалывая на зубцы вилки золотистый ломтик картофеля. — Но их ведь дрессируют. Поправляют. Иногда даже наказывают. Со временем они усваивают, кто в доме хозяин. Может, и тебя удастся выдрессировать. Он сделал резкий выпад вперед, его пальцы сжались в белые, напряженные кулаки. — Ты нарываешься, Лестрейндж? — прошипел он, и в его глазах вспыхнули опасные искры. — Хочешь на собственной шкуре прочувствовать, что значит разозлить пса? Белла наконец оторвала от него рассеянный взгляд и устремила его куда-то в пространство за его спиной, демонстрируя полнейшее безразличие. — Опять за свое. Тявкаешь. Предсказуемо и скучно. Может, порадуешь меня чем-то новеньким? Стоянием на задних лапках? Или принесешь палочку? По слизеринскому столу прокатилась волна сдавленного, шипящего смеха. Кто-то неудачно подавил хохот, превратив его в резкий выдох. Блэк метнул в сторону своего бывшего общества взгляд, такого немого бешенства, что его лицо на мгновение исказилось до неузнаваемости. Он был унижен. Унижен на глазах у всей этой ядовитой толпы. Унижен этой… этой девчонкой, которая обращалась с ним, как с непослушным щенком на поводке. — Ты еще будешь сожалеть о каждом сказанном слове, — прошептал он тихо, но с такой сконцентрированной силой, что шепот прозвучал громче любого крика. — Я сделаю так, что ты поползешь на коленях и будешь вымаливать у меня прощение. Белла медленно, с театральной неспешностью, перевела на него свой взгляд. В ее голубых, как лед, глазах не было ни искорки страха, ни тени гнева. Лишь холодное, почти клиническое любопытство, будто она изучала редкий, но досаждающий экземпляр насекомого. — Угрозы? Вот это уже прогресс. Хотя и крайне примитивный. Собак, которые пускают в ход зубы, обычно бьют. Но я, знаешь ли, предпочитаю дрессировать через еду. — Она демонстративно подняла на вилке тот самый кусок картошки. — Хочешь? Скажи «гав». Блэк простоял еще несколько секунд, его плечи заметно вздрагивали от невыплеснутой ярости. Потом он резко, почти срываясь с места, развернулся и удалился, на ходу с силой отшвырнув стоявший на пути стул, который с оглушительным грохотом разлетелся о каменный пол. Давняя тишина в Зале медленно растворилась, уступая место нарастающему, возбужденному гомону. Белла спокойно доела свою картошку. Она ощущала на себе десятки взглядов — шокированных, злорадных, испуганных, даже восхищенных. Ей было абсолютно все равно. Эмма наклонилась к ней. — Ты либо величайший гений провокации, либо окончательно лишилась рассудка, — выдохнула она. Белла лишь легкомысленно пожала плечами. — Он сам напросился. Носится вокруг, сует свой мерзкий нос куда не следует, прямо как ищейка. Решила, что пора расставить все по своим местам. Она отпила глоток воды, ощущая, как внутри у нее все еще мелко дрожит от адреналина, но внешне оставаясь воплощением ледяного спокойствия. Она только что публично, с изощренной жестокостью, унизила Блэка. И это… это было сладко. Опасно, до чертиков опасно, но безумно приятно. Война между ними перешла на качественно новый уровень. И впервые за эти две бесконечные недели она почувствовала, что держит бразды правления если не полностью, то хотя бы отчасти в своих руках. Пусть даже и таким, с позволения сказать, зоопсихологическим методом. Солнечные лучи, нагло пробивавшиеся сквозь высокие витражные окна Большого зала, казались Белле издевательством самой судьбы. Она забилась в самый конец слизеринского стола, стараясь стать невидимкой, впиваясь пальцами в грубый край скамьи до побеления суставов. Она чувствовала его взгляд. Тяжелый, наполненный немой, но яростной ненавистью. Не поворачивая головы, она знала — это Блэк. Он восседал за гриффиндорским столом, развалясь с показной небрежностью, его серые глаза были прикованы к ней. В ответ Белла позволила себе медленно, с вызовом запрокинуть подбородок и бросить ему в ответ тонкую улыбку. Он резко отвернулся, с такой силой сжимая свой кубок, что пальцы побелели. Отлично. Пусть кипит. Ей было до лампочки. Именно в этот миг в зал ворвался оглушительный хор уханья. Совы. Сотни птиц, вплывающие под самым куполом. У Беллы перехватило дыхание. Каждое утро эта церемония была для нее испытанием на прочность. Она инстинктивно сгорбилась, отодвигая от себя тарелку с почти нетронутым омлетом. Рука сама потянулась к волосам, чтобы прикрыть лицо, стать меньше, невидимее. Ладони вспотели. Она ждала. Ждала, что вот-вот сюда, прямо перед ней, спикирует сова с молочно-белым оперением и бездушными глазами, несущая очередной «отеческий наказ». Или, что страшнее, громовещатель с посланием от Рабастана, выставляя ее позор на всеобщее обозрение. Сердце колотилось где-то в основании горла. Она наблюдала, как совы одна за другой опускаются к ученикам, вручая письма и свертки. Вот Поттер ловит в воздухе рулон «Ежедневного пророка», вот Эванс, смеясь, принимает от маленькой сипухи записку. Белла позволила себе сделать мелкий, робкий вдох, когда основной поток птиц начал редеть. Может, сегодня пронесет? И тут она увидела. Крупная, величественная сова с темно-бурым, почти черным оперением и пронзительными, как расплавленное золото, глазами. Птица, которую она узнала бы из тысяч. Любимый гонец Рудольфуса. Ее курс был неизменен и неумолим. Белла застыла, ощущая, как кровь стынет в жилах. Птица, не издав ни звука, плавно отпустилась и с глухим стуком приземлилась прямо перед ней на отполированную столешницу, сдвинув своим весом хрустальный кувшин с соком. На ее лапке не было ни свертка, ни газеты. Лишь один-единственный конверт из плотного, шершавого пергамента, запечатанный темно-зеленым сургучом с оттиском фамильной печати Лестрейнджей — гордый ворон на щите. Знак, от которого у нее похолодело в груди. Сова уставилась на Беллу своим немигающим взглядом, безмолвно требуя немедленных действий. Руки ее предательски дрожали, когда она потянулась к лежавшей рядом сосиске, отломила кусок и протянула птице. Та вежливо приняла угощение, но не улетала, продолжая сидеть. Пальцы Беллы не слушались, когда она снимала письмо. Сургуч с сухим хрустом поддался, выпустив в воздух запах расплавленного воска и чего-то горького, знакомого с детства — запах дома. Эмма Вэнити с молчаливым любопытством наблюдала за ней, но не решалась прервать. Белла развернула пергамент. Почерк Рудольфуса был таким же, каким был он сам — четким, выверенным, без единой лишней черты и без капли тепла. «Изабелла, Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии и в должном расположении духа. В поместье царит привычный порядок. Отец всецело погружен в дела, связанные с нынешней… ситуацией в нашем мире. Рабастан исполняет свои обязанности с присущим ему рвением.» Она сглотнула, ощущая, как в горле встает горький ком. «Обязанности». Это метафора для пыток, похищений и прочих темных делишек. Слово «рвение» заставило ее внутренне содрогнуться — оно звучало так, будто речь идет о усердном садоводе, а не о палаче. «Пишу тебе, дабы удостовериться, что ты не пренебрегаешь данными тебе наставлениями и помнишь о бремени своего происхождения. До нас дошли определенные слухи, что ты… привлекаешь излишнее, и оттого нежелательное, внимание.» Она почувствовала, как по спине пробежала ледяная змейка. Слухи. Крысы-осведомители уже донесли. Стены Хогвартса оказались столь же полны ушей, как и гобелены. «Мы получили сведения о твоих… периодических стычках… с Сириусом Блэком. Позволь мне выразиться с предельной ясностью: мы всецело одобряем твое решение держать дистанцию с этим отребьем. Он — клеймо на репутации крови, которую носит, и никаких контактов с ним быть не должно.» Она почти физически ощутила ледяные тиски фамильных догм, сжимающие ее горло. Никаких связей с отступниками. Никаких поблажек. Чистота прежде всего. «Однако… нам представляется, что ты, возможно, истолковала наши предостережения чрезмерно… буквально. Нет никакой необходимости столь откровенно и… эксцентрично демонстрировать свое презрение. Твое внимание лишь придает этому изгою значимости, которую он не заслуживает. И, что важнее, это привлекает лишние взгляды. Беллатриса, когда ей пересказали суть твоего последнего… взаимодействия… с Блэком, хохотала до слез. Она нашла твою выходку до крайности забавной, хоть и абсолютно неподобающей. Она поручила передать, что скучает по вашим с ней… доверительным беседам.» Сочетание «Беллатриса» и «хохотала» встало перед ее глазами кровавым заревом. Та, что называла ее «малышкой Беллой» с таким сладким ядом, что хотелось вырвать ей глотку. Белла сглотнула комок ярости, представив себе самодовольную ухмылку невестки. Та смеялась. Не со злобой, не с осуждением, а с развлечением. Как над шутом. Как над дурочкой, которая пытается казаться сильной, но лишь выставляет себя на посмешище. Жгучий стыд залил ее щеки алым румянцем. Она сидела, сжимая пергамент в конвульсивно сжатом кулаке, и уставилась в пустоту. Все ее ничтожное, сиюминутное торжество над Блэком испарилось, оставив после себя лишь едкий, металлический привкус унижения. Она не поставила его на место. Она всего лишь позабавила Беллатрису. Она была клоуном. «Проявляй благоразумие, Изабелла. Помни, чья ты кровь. И помни, что каждое твое действие бросает отсвет на всех нас. Не вынуждай нас принимать меры.

Твой брат,

Рудольфус.»

Она медленно, с механической точностью, сложила письмо. «Не вынуждай нас принимать меры». Это была не просьба. Это было предупреждение. Если она и дальше будет «эксцентричной», они вмешаются. Отец. Рабастан. Весь гомон Большого зала отодвинулся, превратился в приглушенный шум за стеклом. Она чувствовала себя марионеткой. Куклой, чьи нити тянулись из мрачного родового гнезда, и невидимые кукловоды дергали за них, заставляя ее принимать нужные позы, произносить правильные слова, испытывать дозволенные эмоции. Ей было предписано не чувствовать. Не гневаться. Не сопротивляться. Ее ярость была для них «забавной». Ее боль — «слабостью». Сова, закончив свою трапезу, щелкнула клювом и, оттолкнувшись мощными крыльями, бесшумно взмыла вверх, растворяясь в потоках утреннего света под куполом. Белла медленно, с невероятным усилием воли, разжала онемевшие пальцы и разгладила смятый пергамент на столе. Она не должна была показывать, как глубоко это ее ранило. Никому. И уж тем более — ему. Белла подняла взгляд и снова встретилась глазами с Блэком. Он все еще наблюдал за ней, но теперь в его взгляде читалась не только привычная ненависть, но и острое, живое любопытство. Он видел сову. Видел письмо. Видел, как она побледнела. Он, наверняка, решил, что это была угроза от ее семьи. И он был бы прав. Но не в том смысле, в каком он предполагал. Она сглотнула, заставляя мускулы лица оставаться неподвижными, высекая из себя маску холодного безразличия. Но внутри все кричало. Она пыталась выжить. Пыталась отгородиться. А они… они видели в этом лишь дурной тон. Забавную выходку. И самый ядовитый, самый унизительный вопрос, что пульсировал в висках был: а что, если они правы? Что, если ее борьба — не более чем жалкие, нелепые конвульсии мотылька, бьющегося о холодное стекло, за которым лишь равнодушный свет? Черт. Это единственное слово отчеканилось в сознании. Оно заполнило собой все пространство, вытеснив страх, вытеснив гнев, оставив после себя лишь осадок стыда. Они смеялись. Над ней. Беллатриса, эта шизанутая мразь, рыдала от хохота, глядя на ее отчаянные попытки сохранить лицо. А Рудольфус… Рудольфус своим спокойным, безжизненным тоном выносил вердикт: «Неприлично». «Слабость». «Комично». Она сидела, окаменев, уставившись в смятый пергамент. Перед глазами стоял образ Беллатрисы — ее раздувающиеся от смеха ноздри, влажный блеск в сумасшедших глазах, длинные, цепкие пальцы, впившиеся в подлокотник кресла. Она всегда смеялась над ней. Над тем, как Белла в детстве вздрагивала от громких звуков. Над ее пристрастием к книгам, не имевшим отношения к Темным Искусствам. Над ее первым, неуклюжим вальсом на балу у Малфоев. А теперь — вот. Над тем, как она, загнанная в угол, швырнула в Блэка этим кормом для слизней, а потом, когда на нее накатил приступ паники при виде пса, позорно рухнула без чувств. Боже, как же это и впрямь было до идиотизма жалко. Жалко, глупо и унизительно. Она медленно разжала пальцы, впившиеся в пергамент так, что чуть не прорвали его. Нужно было дышать. Ровно. Глубоко. Но воздух не шел, застревая где-то под ребрами. Она заставила себя распрямить лист, провести ладонью по мятой бумаге, разглаживая морщины. Движение было чисто механическим, лишенным всякого смысла. Просто еще один жест, призванный создать видимость контроля. Чтобы никто не увидел, как внутри у нее все разорвано в клочья. «Игнорируй его». Да пошел он к черту со своими мертвыми наставлениями. И вся ее семейка туда же. Легко им, укрывшимся в своем проклятом фамильном склепе, раздавать мудрые советы. А ей тут, в этом кишащем змеями подземелье, приходилось выживать. Ее взгляд упал на тарелку. Омлет, холодный и покрытый жирной пленкой, с нелепо торчащим куском вяленого бекона. Тошнота подкатила к самому горлу. Она резко отпихнула тарелку от себя, и та с противным скрежетом съехала по полированному дубу. Звук прозвучал громко, и несколько слизеринцев за соседними столами обернулись. Она ощутила на себе их колючие, оценивающие взгляды. Блэк-младший, сидевший поодаль, холодно скользнул по ней глазами, не выразив ровно ничего, как и подобает образцовому отпрыску древнего рода. Наблюдать. Всегда лишь наблюдать. Никто не подойдет. Никто не спросит «все в порядке?». Потому что она Лестрейндж. А с Лестрейнджами ничего не «происходит». Они либо вершат судьбы, либо несут свой крест. Третьего не дано. Она сглотнула. Горло было сухим. Нужно было встать и уйти. Просто подняться и выйти из этого проклятого зала. Но ее ноги словно вросли в каменный пол. Если она встанет сейчас, все увидят, как она дрожит. Все увидят, что письмо достигло цели. А этого допустить было нельзя. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Мысленно она представила, как берет этот пергамент, этот пропитанный высокомерием клочок бумаги с его выверенными, бездушными буквами, и комкает его. Комкает в тугой, твердый шар, чувствуя, как хрустит под пальцами сургуч печати. А потом швыряет его. Швыряет через весь зал, через головы гриффиндорцев, прямо в его наглое, красивое лицо. В того, из-за кого все это началось. Из-за кого она стала посмешищем в глазах своей же конченной семьи. Но она не двигалась. Она сидела, выпрямив спину в струну, как учили с младых ногтей. Плечи расправлены, подбородок высоко поднят. Маска аристократического безразличия была натянута так туго, что, казалось, треснет. Внутри же все выло. Выло от бессильной ярости. На Рудольфуса. На Беллатрису. На отца. На Блэка. На весь этот блевотный мир, который постановил, что ее удел — быть тихой, послушной пешкой в их грязной игре. «Твое внимание придает ему значимости». А что придает значимости ей? Молчаливое проглатывание оскорблений? Позорный обморок при виде собаки? Она вспомнила тот день на Уходе за магическими существами. Ее паника, когда из-за сарая вывалилась эта громадная, вонючая псина Кеттлберна. Как у нее подкосились ноги. Как земля ушла из-под ног. А потом — его взгляд. Не злорадный даже. Скорее… ошарашенный. И в то же время с какой-то едкой иронией. Видеть этот животный, первобытный ужас на лице Лестрейндж… Да, это, должно быть, было до чертиков забавно. И теперь эта ее дурацкая, истеричная попытка отыграться. «Сидеть!». Да она сама себе в этот момент показалась идиоткой, разыгрывающей дешевый фарс. Но это было хоть чем-то. Лучше, чем расплакаться у всех на виду. Лучше, чем снова позорно рухнуть на камни. Лучше, чем смиренно принять свою участь. А теперь выходило, что это самое «смирение» и было бы единственно верной тактикой. Молчи, не высовывайся, не отсвечивай. Правильная, маленькая Лестрейндж. Совершенно незаметно для себя, она снова сжала письмо в кулаке. На этот раз с такой силой, что ногти впились в ладонь, оставляя на коже кровавые полумесяцы. Боль была острой, чистой, отрезвляющей. Она сосредоточилась на ней, вытесняя из сознания все остальное. Боль была реальной. Боль принадлежала только ей. Белла медленно подняла руку и сунула смятый пергамент в глубь кармана своей мантии. Потом она потянулась к хрустальному кувшину с водой. Рука предательски дрожала, и ледяная влага расплескалась, когда она наливала ее в бокал. Холодные капли упали ей на колени, но она едва ощутила их прикосновение. Она сделала большой, давящийся глоток, заставляя воду течь по пересохшему, сжавшемуся горлу. Потом, наконец, нашла в себе силы пошевелить онемевшими ногами. Она отодвинулась от стола. Ноги были ватными, но держали. Белла встала. Не бросая взглядов по сторонам, особенно в сторону гриффиндорского стола, она развернулась и пошла. Шаг. Еще шаг. Спина — выпрямлена в струну. Голова — высоко поднята. Она шла по центральному проходу между столами, кожей ощущая десятки прилипших к ней взглядов. Шепотки за ее спиной затихали, едва она поравнялась с очередной группой учеников. Ей нужно было выбраться отсюда. Просто пересечь черту, отделяющую ее от свободы, — эти массивные дубовые двери. Оказаться в пустынном коридоре. Остаться наедине с собой. Сделать вид, что она просто ушла, потому что наелась. Потому что ей наскучило это общество. Потому что она — Изабелла Лестрейндж, и ей плевать на мнение кого бы то ни было. Двери были все ближе. Еще несколько шагов. Она смотрела прямо перед собой, на массивные резные панели, на тяжелую железную ручку. Вот он, выход. И тут ее взгляд, сам по себе, вопреки ее воле, метнулся в сторону. Прямо в насмешливые серые глаза Блэка. Он все еще наблюдал за ней. Но выражение на его лице изменилось. Насмешка куда-то испарилась. Осталось лишь холодное, пристальное изучение. Как будто он видел не ее безупречную маску, а то, что пряталось под ней. Как будто он видел этот смятый пергамент, жгущий ей карман. Их взгляды встретились всего на мгновение. Меньше, чем на мгновение. Но этого хватило. Белла резко отвернулась, схватилась за холодную железную ручку, с силой толкнула тяжелую дверь и вышла в прохладный, полутемный коридор. Дверь с оглушительным грохотом захлопнулась за ней, отрезая гомон зала, смех, запахи еды и этот пронзительный, всевидящий взгляд. Она прислонилась спиной к холодному, шершавому камню стены, зажмурилась и, наконец, позволила себе выдохнуть. Длинный, прерывистый, дрожащий выдох. Руки тряслись. Колени подкашивались. Она сунула руку в карман, снова нащупала ненавистный комок пергамента. Игнорируй его. И в горле встал горький, соленый ком. Легко сказать. Весь этот долбаный день прошел как в густом, удушливом тумане. Та иллюзия победы, что утром казалась такой сладкой, — эта ее дурацкая выходка с командой «сидеть» Блэку — теперь вызывала лишь горькую, едкую тошноту. Каждая ухмылка, брошенная в его сторону, каждый саркастичный комментарий, который она мысленно репетировала… все это рассыпалось в прах, стоило представить мертвенный голос Рудольфуса и хриплый, истеричный хохот Беллатрисы. Черт бы побрал их всех. Белла брела на Трансфигурацию. Каждый шаг отдавался в висках тупой, навязчивой болью. Она машинально заняла свое привычное место-убежище у окна, откуда открывался жалкий клочок хмурого неба и верхушки вечно стонущих деревьев Запретного леса. Воздух в классе был насыщен знакомой смесью запахов — пыль старинных фолиантов, мел и едва уловимый, щекочущий ноздри озон от недавно сотворенных заклинаний. Ничто из этого не приносило ни малейшего утешения. Ее пальцы нервно теребили край пергамента, на котором она автоматически, почти без участия сознания, вывела дату и тему урока. «Продвинутая трансфигурация неодушевленных предметов: придание новых физических свойств». Звучало так же безнадежно и сложно, как и ее жизнь. Рядом с ней устроилась Эмми. Единственный человек в этой проклятой школе, чье присутствие не заставляло Беллу инстинктивно втягивать голову в плечи в ожидании удара в спину. Подруга что-то увлеченно бормотала себе под нос, роясь в своем бездонном, похожем на лабиринт портфеле, из глубин которого то и дело выглядывали перепутанные перья, свернутые в трубочку свитки и полпачки каких-то липких разноцветных конфет. — Это судьба, — шептала Эмми, — я же видела его сегодня утром! Он такой… Мерлин, даже слов не подобрать. Идет по коридору, и его плащ так волочится по камням… Настоящий охотник из старинной легенды. Готова поклясться, у него под мантией скрывается идеально проработанный стальной пресс… Белла лишь краем уха ловила этот восторженный лепет, посвященный профессору Ардженту. Она уставилась в гладкую, пустую поверхность парты, кожей ощущая, как профессор МакГонагалл бросает на нее короткие, испытующие взгляды из-под очков. С тех самых пор, как Белла запустила в Блэка тем злополучным кувшином, преподавательница, казалось, только и ждала, когда она устроит очередное представление. Каждый ее взгляд словно говорил: «Я за тобой присматриваю, мисс Лестрейндж». Что ж, присматривай. Присматривай. Мне уже было абсолютно все равно. Внезапно Эмми громко ахнула, заставив Беллу вздрогнуть. — О, Господи! Белла, совсем вылетело из головы! — она с торжеством извлекла из недр портфеля слегка помятый, но целый конверт. — Джек передал мне это еще на прошлой неделе, а я все никак не могла тебя поймать. Прости, знаешь, у меня в голове — одно сплошное решето. Все мрачные мысли, все гнетущее напряжение мгновенно испарилось, сменившись резким, почти болезненным ожиданием. Джек. Она потянулась за письмом так стремительно, что чуть не вырвала его из рук ошарашенной подруги. — Ничего страшного, — пробормотала она, и ее собственный голос показался ей непривычно хриплым. Пальцы дрожали, когда она сдирала сургуч. Не аккуратный, отточенный до совершенства фамильный герб Лестрейнджей, а просто бесформенная капля обычного красного воска. Уже одно это было глотком свободы. Это было нормально. Это было по-настоящему. Она развернула листок и узнала его размашистый, небрежный почерк, украшенный кляксами и зачеркиваниями — полная противоположность выверенным, бездушным линиям Рудольфуса. «Белла, ты где, черт возьми, пропадаешь? Или в Слизерине так закрутили, что забыла, как выглядят чернила?» Она чуть не фыркнула прямо в лицо профессору МакГонагалл. Прямо в ее строгое, невозмутимое лицо. «Если ты вознамерилась сгинуть в недрах этого унылого британского замка и забыть всех адекватных людей, то у меня для тебя плохие новости. Пиши, ради всего святого. А то я начну присылать сов с пустыми конвертами, просто чтобы позлить тебя. Я тут от тоски чуть не вступил в схватку с каким-то типом, который свято верил, что его палочка лучше моей. Представляешь, какая наглость? Итан, кстати, шлет привет. Утверждает, что в Шармбатоне без тебя стало до неприличия тихо, и он наконец-то может сосредоточиться на учебе, а не отвлекаться на твои язвительные комментарии с задней парты. Он окончательно стал занудой, ты бы его видела.» Улыбка сама собой, против ее воли, растянула ее губы. Широкая, неприкрытая, настоящая. Та, что появлялась так редко, что мышцы лица почти отвыкли от этого движения. Она представила Джека — его вечно взъерошенные, будто после урагана, волосы, насмешливый огонек в зеленых глазах, эту его неповторимую манеру излагать мысли, словно он истина в последней инстанции, но без тени отталкивающего высокомерия. И Итана, доброго, надежного Итана, который, наверное, в эту самую минуту корпит над зельями в аудитории Шармбатона и отчаянно скучает по ним обоим. «А если серьезно, без вас обоих чертовски скучно. Англия — это сплошные туманы, унылые мантии и подозрительная еда. Учусь на мракоборца, если ты еще не в курсе. Да-да, твой старый приятель Джек теперь будет официально размахивать палочкой и защищать невинных овечек. Звучит как шутка, правда? Если не удостоишь меня хоть парой строчек в ближайшую неделю, приеду и самолично устрою тебе разнос. Не испытывай мое и без того иссякающее терпение.» Она перечитала письмо еще раз, впитывая каждое слово, каждый саркастичный оборот, каждую знакомую интонацию. Это был глоток свежего, чистого альпийского воздуха после удушья фамильного склепа. Напоминание о том, что где-то там существует жизнь, где ее знают не как «сестру тех самых Лестрейнджей», не как «ту психованную, что швыряется в людей посудой», а просто как Беллу. Ее рука сама потянулась к шее, нащупала под грубой тканью мантии и тонкой блузкой холодный металл. Тонкую, почти невесомую цепочку медальона. Она сжала его в ладони, чувствуя, как холодок серебра проникает в кожу, успокаивая дрожь, не утихавшую с самого утра. Этот маленький, ничем не примечательный для постороннего глаза кусочек металла, собранный его руками, был ее якорем. Единственным неоспоримым доказательством, что не все в ее жизни — фальшь, притворство и чужие ожидания. Она сидела, улыбаясь своему столу, полностью выпав из реальности, забыв о классе, о бдительном взгляде МакГонагалл, о давящей тяжести письма от брата. Она просто была счастлива. Мимолетно, призрачно, отчаянно — но счастлива. И тут ее взгляд самопроизвольно метнулся через проход между партами. Прямо в пару холодных серых глаз. Блэк сидел по диагонали от нее и не просто смотрел — он впивался взглядом. Не с привычной насмешкой. С холодным, неотрывным подозрением. С тем же пронзительным, изучающим взглядом, что буравил ее утром в Зале. Он видел ее внезапную, неприкрытую улыбку. Видел, как она зачем-то полезла к шее. Видел чужой конверт в ее пальцах. И весь его вид вопрошал: «Что это у тебя там, Лестрейндж? С кем это ты тайком переписываешься? Со своим драгоценным братцем-фанатиком? Или с кем-то из своих новых дружков-Пожирателей? Строишь новые козни?» Вся ее хрупкая, только что расцветшая радость мгновенно испарилась, смытая приливом знакомого, едкого раздражения. Этот вездесущий, самодовольный ублюдок. Этот пес, который не умеет не совать свой нос в чужие дела. Не думая, почти на рефлексе, она закатила глаза с таким красноречивым, ледяным презрением, что его хватило бы, чтобы заморозить ад. А потом, под надежным прикрытием массивной деревянной парты, медленно и с вызовом подняла руку, демонстративно показав ему средний палец. Прямо здесь, на уроке Трансфигурации, под самым носом у бдительной МакГонагалл. Ее сердце на секунду провалилось в пятки — а вдруг профессор заметит этот дурацкий жест? — но отступать было уже поздно. Она поймала его взгляд, увидела, как его брови на долю секунды поползли вверх от неподдельного изумления, а в уголках его глаз заплясали чертики — смесь раздражения и, Мерлинова борода, сдерживаемого смеха. Он едва заметно покачал головой, будто говоря «ну ты и законченная стерва», и наконец, с театральным вздохом, отвернулся. Белла опустила руку, чувствуя, как по ее жилам снова разливается короткий выброс адреналина. Глупо. Безрассудно. По-детски примитивно. Но как же это было сладко. Она сунула драгоценное письмо Джека во внутренний карман мантии, прижав его ладонью, словно оберег. Пусть лежит там. Рядом с тем, другим, ядовитым посланием от брата. Пусть они лежат бок о бок — яд и его единственное противоядие. А этому Блэку… этому вечно лающему Блэку она еще покажет, где раки зимуют. И это будет далеко не одинокий средний палец под партой. Эйфория от ее маленького, идиотского бунта — этого вызывающе поднятого среднего пальца, продемонстрированного Блэку прямо под носом у всевидящей МакГонагалл — медленно рассеивалась, уступая место трезвому, холодному осознанию всей глубины идиотизма ее поступка. Адреналин еще пульсировал в висках, заставляя сердце выбивать лихорадочную дробь, но разум уже начинал бить тревогу. Дура. Беспросветная дура. Если бы МакГонагалл уловила этот жест… мысль была настолько страшной, что Белла инстинктивно сгорбилась, втянув голову в плечи, стараясь стать невидимой. Она украдкой, краешком глаза, скользнула взглядом по фигуре профессора. Та стояла у доски, выводила мелом замысловатые диаграммы, ее строгий профиль был обращен к классу. Вроде бы пронесло. Слава Высшим силам, на этот раз пронесло. И тут до ее сознания добрался настойчивый, пробивающийся сквозь гул класса шепот Эмми, насыщенный неподдельным, жгучим любопытством. — Белл? — Эмми пригнула голову к самой парте, ее голубые глаза сияли заговорщицким огоньком. — Ты аж вся светишься. Это из-за письма? Белла почувствовала, как по ее щекам разливается румянец. Она потупила взгляд, делая вид, что с невероятным интересом изучает древнюю трещинку на поверхности столешницы. — Я не свечусь, — буркнула она, стараясь вложить в голос максимум скепсиса и безразличия. — Просто… он там какую-то чепуху написал. Нелепую. — Ага, конечно, «чепуху», — Эмми фыркнула, и ее всю буквально трясло от неверия. Она придвинулась так близко, что ее шепот стал горячим и влажным. — Да брось ты! Взгляни на себя! Щеки пылают, глаза сияют… Ты таешь на глазах! Признавайся, он тебе нравится? Серьезно нравится? Сердце Беллы совершило нечто среднее между сальто и падением в пропасть. Нравится. Какое убогое, мелкое словечко для того урагана из противоречий, что бушевал у нее в груди каждый раз, когда она вспоминала о Джеке. Это была не просто детская симпатия. Это была чертовски навязчивая тоска, как ноющая, незаживающая рана. Воспоминание о его ухмылке, о том, как он заливисто хохотал, запрокинув голову, о том, как его пальцы, вечно испачканные в машинном масле и магической пыли, с невероятной, почти невесомой нежностью вручили ей тот самый, согревающий душу медальон… — Нет, — выдохнула она, и это прозвучало слишком резко, слишком по-детски наигранно. — Не нравится. Он… он просто друг. Почти как брат. Она сама в эти слова не верила ни на йоту. Эмми, со своим врожденным радаром на романтику, конечно же, тоже не купилась. Ее глаза округлились до размеров блюдец, а на губах расцвела торжествующая, оскаленная ухмылка охотника, загнавшего дичь в угол. — Брат?! — она едва не взвизгнула, но тут же в ужасе впилась пальцами в свой рот, бросив испуганный взгляд на МакГонагалл. Профессор на секунду прервала свое объяснение, метнув в их сторону молниеносный, испепеляющий взгляд поверх очков. Обе девушки застыли, с позорной старательностью уткнувшись в свои пергаменты, пока грозная фигура не развернулась обратно к доске. Эмми снова ринулась в атаку. — Да брось ты прикидываться, Белла! На братьев так не реагируют! Ты любишь его! Ты по уши влюблена в Джека Фоули! Сознавайся! Любишь. Слово обрушилось на нее с новой, сокрушительной силой, обжигая изнутри. Оно было одновременно восхитительным и ужасающим. Восхитительным, потому что наконец-то давало имя всему тому хаосу, что бушевал у нее в груди. Ужасающим — потому что делало это чувство осязаемым, реальным, а значит, беззащитным перед ударом. Любовь — это уязвимость. Любовь — это слабость, которую враги могут обратить против тебя. Ее собственная семья на своем примере доказала это с лихвой. — Тихо ты, — прошипела Белла, впиваясь пальцами в запястье Эмми с такой силой, что та аж вздрогнула. — Заткнись, сейчас же. Кто-нибудь услышит. Она метнула по сторонам быстрый, панический взгляд. Несколько однокурсников уже с любопытством поглядывали в их сторону, уловив шепот. А самое страшное — она снова наткнулась на взгляд Блэка. Он сидел, развалившись с показной небрежностью, но его серые глаза были прикованы к ним. Он видел ее вспыхнувшую панику, ее отчаянные, неуклюжие попытки заткнуть Эмми. Черт, черт, тройной черт. Ему только дай повод для новых подколов. — Да никто не слышит, — отмахивалась Эмми, но все же понизила голос до шепота, разглядев панику на лице подруги. — Ладно, ладно, успокойся. Молчу, молчу. Белла разжала пальцы, ощущая, как мелкая дрожь перебегает с ее руки на все тело. Она сглотнула комок, застрявший в горле, пытаясь вернуть себе хоть тень самообладания. Внутри все выло. Выло от злости на саму себя за эту мгновенную слабость, за эту дурацкую неспособность скрыть свои чувства. Выло от животного страха, что кто-то узнает. Что какой-нибудь «кто-то» донесет до ушей ее семьи. Что Рабастан или сам отец прознают, что у нее есть… привязанность. К «предателю крови». Одна только эта мысль заставила ее кровь буквально застыть в жилах. — Просто… не надо больше об этом, — выдавила она, уставившись в доску с таким видом, будто пыталась проникнуть в самую суть трансфигурации. — Его здесь нет. И на этом точка. Эмми наконец притихла, кивнув с таким всепонимающим выражением, что Беллу от этого затошнило. Она все поняла абсолютно неправильно. Решила, что это просто девичья стеснительность, разыгравшиеся гормоны. Она и представить не могла, что для Беллы признаться в любви — все равно что подписать смертный приговор. Себе. Или того хуже — смертный приговор тому, кого любишь. Белла сунула руку в карман, снова нащупала конверт Джека. Всего несколько минут назад он был источником тепла и света, глотком свободы. Теперь же он жег ей пальцы, как раскаленный уголек, оставшийся от костра, который пора уже тушить. Она вновь ощутила на себе взгляд Блэка. Пристальный, неотрывный, анализирующий. Он что-то уловил. Он почуял ее панику, ее страх. И для него, ненавидящего все, что связано с Лестрейнджами, эта обнаруженная слабость была куда ценнее любой ее язвительной реплики или летящего в него предмета. Весь оставшийся урок она просидела, напряженная как тетива лука, готовая сорваться в любой миг. Мимолетная радость была растоптана, обращена в прах. Вместо нее внутри снова воцарился знакомый, леденящий душу страх. И всепоглощающая ненависть. К себе самой за эту уязвимость. К Эмми за ее болтливость. К Блэку за его всевидящие, хищные глаза. И ко всей этой долбанной системе, где самое простое и человеческое из чувств превращалось в смертный грех. Звонок с Трансфигурации прозвучал для Беллы похлеще погребального звона. Она схватила свои вещи с такой резкостью, что чернильница подпрыгнула и чуть не опрокинулась, оставив на пергаменте синюшное пятно. Ей нужно было бежать. Немедленно. Подальше от любопытных глаз, от болтовни Эмми, от этого давящего ощущения, будто ее только что раздели догола и выставили на всеобщее обозрение. Она ринулась в коридор, протискиваясь сквозь толпу учеников, игнорируя толчки и недовольные вскрики. Ей нужно было в комнату. Забиться в самый угол своей кровати под балдахином и просто сидеть, выключив мозг. Но ноги понесли ее вниз, к главному выходу из замка. Потому что сегодня была та самая, долгожданная отработка. За ее блистательный жест с швырянием в Блэка вонючим кормом для слизней. Отработка. С ним. Наедине. В богом забытом загоне для гиппогрифов у вечно пьяного Кеттлберна. От одной этой мысли комок тошноты подкатил к самому горлу. Она зашагала быстрее, почти переходя на бег, спускаясь по каменным ступеням, ведущим к замковым территориям. Холодный осенний воздух с ходу обжег легкие, но не принес желанного облегчения. Она отчаянно надеялась, черт побери, надеялась, что он уже ушел вперед. Или, в идеале, просто забил на все эти дурацкие отработки. Она уже почти добралась до тяжелых дубовых дверей, уже почти почувствовала вкус мнимой свободы, как услышала за спиной быстрые, уверенные, до боли знакомые шаги. Она не оборачивалась. Не надо. Пожалуйста, не надо. — Лестрейндж! — его голос прозвучал прямо у нее над ухом, насмешливый и раздражающе бодрый, будто он только что выпил порцию жидкого счастья. Белла стиснула зубы до хруста и с силой рванула на себя массивную дверь, вырываясь на улицу. Ветер тут же набросился на нее, яростно трепля волосы и забираясь ледяными пальцами под мантию. — Отстань, Блэк, — бросила она через плечо, ускоряя шаг по мокрой от недавнего дождя земле. Он с легкостью догнал ее, растянувшись в своей фирменной, немного развязной походке, которая при этом была чертовски стремительной. Он пристроился рядом, не отставая ни на шаг. — Куда это ты так мчишься? — продолжал он, и она буквально слышала, как его губы растягиваются в ухмылке. — Гиппогрифы никуда не денутся. Или ты так изголодалась по моему обществу? — Я изголодалась по тому, чтобы ты испарился, — прошипела она, уставившись в спину впереди идущего ученика. — Иди своей дорогой. — А она у нас, как ни крути, одна, — парировал он с притворной грустью. — Прямо к нашему общему счастью в виде вонючего загона и полубезумного Кеттлберна. Так что, прости, но от моего очаровательного общества тебе никуда не деться. Мы же своего рода сокамерники. Могли бы и скрасить друг другу этот нелегкий путь задушевной беседой. Например, обсудить, как некоторые благовоспитанные барышни швыряются едой, как разъяренные мартышки в клетке. Она резко остановилась, развернулась к нему всем телом. Ветер тут же рванул ей в лицо непокорную прядь волос, и она с яростью отбросила ее назад. — Ты что, простых слов не понимаешь? — ее голос дрожал от сдерживаемой злости. — Отвали. Иди впереди. Иди сзади. Просто исчезни из моего поля зрения. Он тоже замер, грациозно скрестив руки на груди. Его серые глаза с насмешливым, колючим блеском медленно проползли по ее лицу, будто снимая мерку. — Боишься остаться со мной наедине, Лестрейндж? — он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось ее щеки. — После твоего блистательного номера с дрессировкой? Или после того, как ты показывала мне такие… выразительные жесты на уроке? Ее сердце провалилось куда-то в подошвы замшевых ботинок. Фестралье дерьмо. — Я не боюсь тебя, — выдохнула она, и в этом не было лжи. Она боялась не его. Она боялась себя. Своей неконтролируемой вспыльчивости, своего языка, который в его присутствии превращался в отравленный клинок. Боялась той полной потери контроля, что неминуемо следовала за каждым их столкновением. — Не заводись, чудовище. Я всего лишь констатирую факты. Нам в одну сторону. Нравится тебе это или нет. Можешь делать вид, что я — невидимка. Или что я — огромный, злой пес, от одного вида которого тебя вырубает. Выбор, как всегда, за тобой. Он назвал ее «чудовищем». Прозвище, доставшееся в наследство от брата. И снова, с насмешливой небрежностью, ввернул упоминание о собаках. Два отточенных, ядовитых укола, достигших самой цели. Она почувствовала, как у нее на мгновение подкашиваются ноги, но устояла, впившись в него взглядом, в котором плескалась безмолвная, кипящая ненависть. Белла развернулась и снова зашагала, теперь уже с горькой уверенностью, что он будет идти с ней плечо к плечу всю эту долгую, унизительную дорогу до загонов. Она кожей чувствовала его присутствие — это излучаемое тепло, легкий, дразнящий холодный запах, и чего-то неуловимое, сугубо мужское, что раздражало ее до белого каления. Они шли, погруженные в молчание. Давящая тишина, повисшая между ними, была гуще и тяжелее любой перепалки. Она ощущала его взгляд на себе. Будто он пытался разгадать сложнейший ребус, которым она была. Ей до боли хотелось обернуться и закричать. Выложить ему все: про ледяное письмо Рудольфуса, про истеричный хохот Беллатрисы, про Джека, про свой долбанный, панический страх перед собаками, про все. Просто чтобы он отстал. Чтобы перестал смотреть на нее как на диковинный экспонат в кунсткамере уродливых аристократических семейств. Но она молчала. Сжимала челюсти до хруста, так что сводило скулы, и уставилась прямо перед собой. На свое личное, выбранное ей же самой чистилище. Где ей предстояло провести несколько вечных часов наедине с Блэком и стаей пернатых ублюдков, которые, она была уверена, ненавидят ее ничуть не меньше, чем он. Они прошли еще с добрый десяток шагов в гнетущей тишине. Белла смотрела прямо перед собой, на отполированные дождем камни тропинки, на пожухлую, бурую траву, на любую точку в мире, лишь бы не на него. Она концентрировалась на дыхании, пытаясь сделать его ровным и глубоким, но воздух застревал где-то в груди. Каждый нерв был натянут до предела, ожидая его очередной отравленной шпильки. И он, конечно, не заставил себя ждать. — Ну что, мисс Лестрейндж, — его голос прозвучал развязно и непринужденно, словно они были закадычными друзьями, встретившимися на прогулке. — Не желаешь поделиться источником вдохновения? От кого это ты сегодня сияла, как новенький галлеон? Уж не от драгоценного братца ли? Рабастан, надо полагать, прислал трогательное послание с наставлениями, как усовершенствовать технику пыток? Удар пришелся точно в цель. Она вздрогнула, будто от внезапного ожога, и ее шаг на мгновение сбился. Кровь бросилась в лицо. Она попыталась сглотнуть, но горло было сухим и сжатым. — Это не твое дело, Блэк, — выдавила она, и голос прозвучал хрипло и неестественно глухо. — О, но мне-то как раз нестерпимо любопытно, — продолжал он, легко догоняя ее и снова пристраиваясь рядом. Он слегка склонил голову набок, изучая ее профиль с притворным, почти научным интересом. — Ведь это кардинально меняет сложившееся о вас представление, мисс Лестрейндж. Оказывается, вы способны не только на метание посуды и корма для моллюсков, но и на… улыбки. Искренние. Я, признаться, был ошарашен. Даже подумал, не подменили ли вас домовые эльфы. Ее пальцы сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу ладоней. Она чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Он подбирался опасно близко. К правде. К тому единственному светлому пятну во всем этом мраке. — Отстань, — повторила она, и в голосе прозвучала почти мольба, которую она тут же возненавидела. — Или что? — он фыркнул. — Снова скомандуешь «сидеть»? Или, быть может, на этот раз прикажешь «лежать»? Я, знаешь ли, начинаю входить во вкус твоих дрессировочных методик. Может, ты и впрямь нашла свое истинное призвание? Это было последней каплей. Терпение, и так висевшее на волоске, лопнуло с тихим хрустом. Она резко остановилась, развернулась к нему, и все ее тело напряглось. — Хватит! — ее голос сорвался на пронзительный, почти истеричный крик. — Хватит, ты слышишь! Ты как назойливая оса, которая вечно жужжит в ухе! Тебе больше нечем заняться, как только преследовать меня? Анализировать каждую мою гримасу? У тебя своя, отдельная от меня жизнь вообще существует, или ты только и делаешь, что строишь из себя судью и палача для меня? Она жестикулировала с такой яростью, что ее руки взмывали в воздух, отбрасывая непокорные пряди волос со лба. Все ее существо трепетало от накопившегося, невысказанного гнева. — Да, я получила письмо! — выкрикнула она. — И да, я улыбнулась! И что с того? Или, по-твоему, чудовищам из Слизерина, и уж тем более Лестрейнджам, улыбаться запрещено уставом? Мы должны только шипеть и изрыгать яд, чтобы соответствовать твоим убогим, карикатурным стереотипам? Блэк смотрел на нее, и на его лице не было ни злости, ни даже привычной насмешки. Скорее… удовлетворенное, почти научное любопытство. Он добился своего. Он вывел ее из равновесия. Он заставил эту ледяную, надменную маску треснуть по швам и обнажить бурлящую под ней магму злости. — Ну вот, совсем другое дело, — произнес он на удивление спокойно, и уголки его губ дрогнули в легкой улыбке. — Так даже куда интереснее. Спокойная и чопорная Лестрейндж — это предсказуемо и скучно. А вот когда ты вся вот так, — он сделал изящный жест рукой, очерчивая в воздухе ее взъерошенную, напряженную фигуру, — вся пылающая, с бешеными глазами… Это уже нечто живое. Почти что по-человечески. Ее чуть не хватил удар. «По-человечески». Он не просто злил ее. Он ставил над ней психологический эксперимент. Наблюдал за реакцией подопытной мыши в лабиринте. — Ты… ты невыносим! — выдохнула она, и голос ее снова дрогнул, но на этот раз от полного бессилия. Она отшатнулась от него, как от раскаленной докрасна плиты. — Я не намерена с тобой разговаривать. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Она развернулась и почти побежала по тропинке, уже не обращая внимания на его присутствие, на весь мир. Ее сердце колотилось где-то в районе гортани, а в ушах стоял оглушительный звон. Он не стал ее догонять. Она слышала его ровные, неспешные шаги позади. И его голос, донесшийся уже с некоторого расстояния, все такой же бархатный и язвительный: — Как скажешь, мисс Лестрейндж. Но до загона нам все равно по пути. Можешь продолжать свой темпераментный монолог. Мне, признаться, довольно забавно наблюдать. — Ты невыносимый, мерзкий гад! — вырвалось у нее, слова полетели через плечо. — От одной твоей самодовольной ухмылки меня физически тошнит! Ты как… как назойливый, больной кабель, от которого нет никакого спасения! Сзади раздался короткий, низкий смешок. Он не обиделся. Он… развеселился. Черт бы его побрал со всеми его потрохами. — Кабель? — переспросил он, и в его голосе звенела неподдельная усмешка. — Ну, учитывая твой патологический ужас перед нашим видом, это довольно смелое заявление. И, надо признать, колоритное. Но погоди-ка… Тебя тошнит от моего присутствия? — он в два шага догнал ее, и теперь снова шел рядом, и она краешком глаза видела, как его губы растянуты в широкой, довольной до омерзения улыбке. — Мерлин, Лестрейндж, я и не подозревал, что пробуждаю в тебе такие сильные и противоречивые эмоции. Она резко остановилась, повернулась к нему, и весь мир сузился до его насмешливого, аристократичного лица. Ее руки сжались в бессильных кулаках, готовые вцепиться во что угодно, лишь бы стереть эту язвительную ухмылку. — Эмоции? От одного твоего вида меня выворачивает наизнанку, Блэк! Буквально мутит! Ты как ядовитый плющ, который лезет во все щели, от которого чешется кожа и слезятся глаза! — Выворачивает, — повторил он, словно смакуя слово. — Мутит. Чешется. Слезится. Боже мой, Лестрейндж, да я, оказывается, обладаю гипнотической силой. Целая симфония физиологических реакций. И все это — лишь от одного моего присутствия. Я польщен, честное слово. — Твое присутствие вызывает во мне чистейшее, животное отвращение! — Ага, конечно, — он покачал головой с видом ложного понимания, делая вид, что внимательно ее изучает. — Потому что обычно на чистое, животное отвращение так не реагируют. Обычно просто игнорируют. А ты… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — ты бросаешь в меня кувшинами. Ты швыряешься вонючим кормом. Ты показываешь мне средние на уроке и пытаешься при всех отдавать мне команды, как какому-то дворняге. Знаешь, как это называется на языке нормальных людей, мисс Чудовище? Он снова сократил дистанцию, сделав легкий, почти танцевальный шаг навстречу, и его серые глаза сверкнули холодным огоньком. — Это называется обостренное внимание. Граничащее с одержимостью. Каждый наш мимолетный взгляд — и твои пальцы тут же ищут, что бы в меня швырнуть. Каждая встреча — и тебе физиологически необходимо меня унизить, оскорбить, поставить на место. Признайся наконец, тебя это заводит? Тебя воздбуждает наша эта дурацкая, детская войнушка? Слово «заводит» прозвучало для нее оглушительнее любого заклинания. Жгучий румянец залил ее щеки, и она почувствовала, как почва уходит из-под ног от гремучей смеси злости и ошеломления. Он все переворачивал с ног на голову! Ее праведный гнев, ее отчаянный отпор, ее единственную защиту — он представлял это как какую-то… извращенную форму флирта. — Ты… ты окончательно озверел! — выдохнула она, и голос ее сорвался на высокую ноту. — Ты несешь какую-то чушь! Я всего лишь хочу, чтобы ты исчез из моего поля зрения! — О, я исчезну, — с легкостью пообещал он, разворачиваясь и вновь устремляясь к загону, словно их диалог был исчерпан. — Как только ты перестанешь так восхитительно, с таким надрывом, на меня реагировать. А пока что… — он обернулся, чтобы бросить ей напоследок взгляд, полный язвительного торжества, — пока что, мисс Чудовище, это лучшее шоу в Хогвартсе. Не останавливайся. Твои садистские позывы делают мои будни значительно веселее. Он зашагал прочь, оставив ее стоять одну посреди пустынной тропинки, трясущуюся от бессильной ярости. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как едкие слезы унижения и злости подступают к глазам. Он победил. Снова. Он выманил ее из крепости равнодушия, выставил ее эмоции в кривом зеркале и удалился с поля боя победителем. А она осталась на этом промозглом ветру, с колючим комом в горле и с гнетущим осознанием: любая ее попытка дать отпор будет им же обращена против нее. Он лепил из нее образ сумасшедшей, одержимой, садистки. И самое чудовищное было в том, что, глядя на его удаляющуюся спину, ей снова, в который уже раз, до боли захотелось запустить в него чем-нибудь увесистым и острым. Она простояла еще с минуту, пытаясь отдышаться, втиснуть обратно в себя эту маску холодного спокойствия, которую он так легко содрал. Ветер, казалось, стал еще злее, пробираясь под мантию и заставляя ее содрогнуться. Впереди, у низкого забора из грубых, неотесанных бревен, маячила коренастая фигура профессора Кеттлберна. Рядом с ним, уже с видом полнейшего, почти томного безразличия, стоял Блэк. Сделать глубокий вдох. Выдохнуть, выпуская пар. Расправить плечи, выпрямить спину. Она заставила себя сделать шаг, потом другой, приближаясь к ним. Ноги были ватными, но держали. Она смотрела куда угодно — на размокшую землю, на заляпанное грязью пальто Кеттлберна, на мрачные очертания загонов вдали, — только бы не на ту самую точку в пространстве, где находился Блэк. — А, вот и вторая жертва моего гостеприимства, — прохрипел Кеттлберн, ковыряя в зубах заостренной палочкой. Его единственный живой глаз скользнул по ней, затем медленно перевелся на Сириуса. — И что это вы там друг за другом гонялись, как угорелые? Опять за старое? Белла сглотнула, собираясь с мыслями для ответа, но Блэк, как всегда, оказался проворнее. — Ничего существенного, профессор, — его голос прозвучал нарочито легко и беззаботно. — Мисс Лестрейндж просто демонстрировала нетерпение в стремлении приступить к исправительным работам. Невероятно усердная ученица. Кеттлберн фыркнул, и из его горла вырвался хриплый звук, ясно дающий понять, что он не верит ни единому слову. Его взгляд уперся в Беллу. — Ну? Говори. Она почувствовала, как под этим взглядом щеки вновь начинают пылать. Выложить правду? Пожаловаться? Выглядеть как ябедничающая дура? Ни за что на свете. — Ничего, профессор, — выдавила она, заставляя губы изобразить что-то отдаленно похожее на безразличную улыбку. — Все в полном порядке. Кеттлберн покачал головой, проводя мозолистой рукой по своей щетинистой щеке. Он посмотрел на хмурое, затянутое свинцовыми тучами небо, с которого уже начинало сеять мелким, противным дождичком. — Чертова погода, — проворчал он сипло. — И вы оба выглядите так, будто готовы в любую секунду перегрызть друг другу глотки. Таких злых, как вы, да к гиппогрифам — верный способ лишиться пары-тройки конечностей. А мне потом с бумагами возиться, отчеты писать… Нет уж, не сегодня. Он небрежно махнул рукой в сторону своей покосившейся, поросшей мхом хижины. — Валите в дом. Там на столе стопка пергаментов с описаниями пород гиппогрифов. Разберете по алфавиту, перепишете аккуратным, каллиграфическим почерком. Оба. И чтобы я ни единого звука от вас не слышал. Уяснили? Облегчение промыло ее с головы до ног. Не нужно было идти в загон. Не нужно было стоять рядом с этим существом, пытаясь ухаживать за опасными тварями, пока он строит из себя шута. Не нужно было дышать с ним одним воздухом под открытым, враждебным небом. Теперь у них будет крыша над головой и стол между ними. — Понятно, профессор, — быстро сказала она, опережая Блэка, и почти побежала к хижине, боясь, что Кеттлберн вот-вот одумается и отменит свое решение. Она толкнула скрипучую, непослушную дверь и ввалилась внутрь. Воздух в хижине был густым, спертым и многослойным, пахло старым деревом, лечебными зельями, мокрой псиной и чем-то еще, резким, звериным и неуловимым. Она остановилась посреди тесного, заваленного книгами, склянками и странными перьевыми трофеями пространства и сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять все еще бешено колотящееся сердце. Позади нее послышался легкий шорох, и в хижину вошел Блэк. Дверь с глухим стуком захлопнулась, наглухо отрезав внешний мир. Они остались одни. В четырех стенах, пропитанных запахом звериной шерсти и старого дерева. В тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра в щелях и потрескиванием поленьев в камине. Она быстро, почти лихорадочно, заняла место за грубым, исцарапанным столом, уставившись на кипу пожелтевших пергаментов, как на единственный якорь в этом бушующем море абсурда. Вот. Работа. Конкретная, понятная, лишенная подтекста задача. Нужно разобрать эти бесконечные описания пород гиппогрифов по алфавиту. Это требовало абсолютной концентрации. Это не оставляло ни единой щелочки для мыслей о нем. Она намеренно, с подчеркнутой демонстративностью, отодвинула стул так, чтобы сидеть к нему почти что спиной, предлагая ему для обозрения лишь свой затылок и напряженные плечи. Достала из портфеля перо, чернильницу, аккуратно, с почти ритуальной точностью, разложила их перед собой. Первый лист. «Ашвиндерский воронокрыл». Она сжала перо в пальцах так, что костяшки побелели, и начала читать, впиваясь взглядом в каждую закорючку, пытаясь всей душой утонуть в мире строптивых созданий с орлиными головами и лошадиными туловищами. Он устроился напротив. Она не смотрела на него, но кожей ощущала каждое его микродвижение. Шелест ткани его мантии, когда он снимал ее и вешал на спинку стула. Легкий, едва слышный стук его собственной чернильницы о стол. Тихий, прерывистый вздох, когда он взял в руки первую пачку пергаментов. Все ее существо напряглось, ожидая неизбежной колкости, насмешливого выпада. Но из-за стола доносился лишь монотонный шелест переворачиваемых страниц. Тишина была оглушительной. Гораздо более тяжелой и давящей, чем их перепалка на тропинке. Тогда был жар гнева, был выброс адреналина. Теперь же осталось только это — натянутое, невыносимое молчание. Она слышала собственное дыхание и старалась дышать тише, превратиться в мышь, в пылинку. «Ашвиндерский… Отличается особенно агрессивным нравом… гнездится в горных расщелинах…» Слова расплывались перед глазами, плясали бессмысленными значками. Она перечитывала одно и то же предложение третий раз подряд, но смысл упорно не желал доходить до сознания. Все ее внимание было приковано к фигуре по ту сторону стола. Он сидел, откинувшись на спинку стула, одной рукой лениво перебирая листы, другая лежала на столе, и длинные, утонченные пальцы слегка, почти ритмично, постукивали по дереву. Она украдкой, под прикрытием спадающих на лицо волн волос, скользнула взглядом в его сторону. Он был погружен в работу, его профиль казался необычно спокойным, почти отрешенным. Без привычной, язвительной ухмылки он выглядел… другим. Чужим. И от этого необъяснимо тревожное чувство в груди лишь усиливалось. Потому что, когда он молчал и не корчил из себя придворного шута, ее мозг начинал анализировать его черты, отмечать, как отсвет пламени от камина играет на его высоких скулах, как темные, густые ресницы оттеняют пронзительный серый цвет глаз… Она резко, почти болезненно, отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается унизительный жар. Дура. Беспросветная дура. Он всего полчаса назад называл ее садисткой, мисс Чудовище, а она… она сидит здесь и разглядывает его чертовы ресницы. Раздражение вспыхнуло в ней — на него, за то, что он вообще существует, и на себя, за эту дурацкую, неконтролируемую реакцию. — Ты собираешься порвать этот лист или все-таки прочесть? — его голос прозвучал на удивление ровно, без привычной издевки, почти что нейтрально. Она вздрогнула и посмотрела на пергамент в своих руках. Она сжимала его так сильно, что бумага смялась по краям и грозила расползтись по швам. — Нет, — коротко бросила она, силясь разгладить лист ладонью. Ее движения были резкими, угловатыми, выдававшими внутреннюю бурю. Он ничего не ответил. Снова воцарилась тишина, но теперь она была еще более зыбкой и наэлектризованной. Он заметил ее напряжение. Конечно, заметил. Этот человек, казалось, был создан для того, чтобы видеть все ее слабые места. Она снова, с титаническим усилием, попыталась сосредоточиться. «Блеклоперый». Начала аккуратно, выводить название на чистый лист. Рука предательски дрожала, и первая буква «Б» получилась корявой, с нелепой кляксой на конце. Она сжала губы в тонкую ниточку, чувствуя, как по телу разливается волна беспомощного раздражения. Все валилось из рук. Абсолютно все. И виной всему был Блэк. Он протянул руку через стол, чтобы взять следующую стопку пергаментов. Его пальцы на мгновение оказались в опасной близости от ее локтя. Она инстинктивно, резко отдернула руку, как от прикосновения раскаленного металла. Стул оглушительно скрипнул от ее неловкого движения. Блэк на секунду замер, его рука повисла в воздухе. Затем он медленно, без лишней суеты, забрал пергаменты и отодвинулся назад, на свое место. Он не произнес ни слова. Но в его красноречивом молчании ей почудилось… понимание? Нет, не может быть. Скорее, очередная, внутренняя насмешка над ее истеричной нервозностью. Белла закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями, пытаясь вдохнуть в себя сталь и лед. Она должна была взять себя в руки. Она не может позволить ему видеть, насколько катастрофически он выводит ее из равновесия. Это давало ему власть. Власть, которой у него и так было больше, чем следовало. Она сделала глубокий вдох, снова сжала в пальцах перо и, уставившись в пергамент с таким напряжением, будто от этого зависела ее жизнь, продолжила работу. На этот раз ее движения обрели вымученную точность, отточенную решительность. Она возводила стену. Кирпичик за кирпичиком. Молчание. Сосредоточенность. Показное, кристаллическое равнодушие. Хрупкое, как первый лед, но все же равнодушие. Она не позволит ему разрушить эту крепость. Не сегодня. Не здесь, в этой душной конуре. Она почти достигла цели. Почти. Стену из молчания и демонстративного безразличия удалось возвести почти до самых стропил. Ее перо выводило ровные, безжизненные строки о повадках «Блеклоперого». Она дышала размеренно, считая вдохи и выдохи, как мантру. Белла не смотрела на него. Она была просто автоматом по копированию текста. Еще час. Может, полтора. И этот ад закончится. И тогда он разорвал тишину. — Знаешь, я все никак не могу отделаться от одной мысли, — начал он, и в его бархатном тоне вновь зазвучала знакомая, ядовитая игривость. — Каково это — быть жемчужиной в семье Лестрейндж? Должно быть, приятно. Знать, что твои братья творят великие дела на службе у этого расистского ублюдка, а ты тут, в стенах Хогвартса, достойно несешь их знамя. Поддерживаешь фамильную марку. Наверное, папочка заносит твои подвиги в семейный герб? Удар был настолько предсказуемым, настолько низким и настолько… метким, что у нее даже не возникло желания парировать. Вместо этого ее плечи бессильно опустились, сминая дорогую ткань мантии. Вся злость, копившаяся все это время, разом ушла из нее, оставив после себя лишь горькую, выжженную пустоту. Она медленно, почти церемонно, опустила перо на стол и подняла на него взгляд. Впервые за этот бесконечный вечер она смотрела на него прямо, не прячась, не отворачиваясь. Он сидел, ожидая ее ответа, с привычной насмешливой искоркой в глазах, готовый к словесной дуэли. Но она не стала давать ему того, чего он жаждал. — Тебе будет проще, если ты узнаешь, Блэк, — ее голос прозвучал тихо, но с ледяной четкостью, без единой нотки дрожи, — что моя семья питает ко мне чувства, идентичные тем, что твоя питает к тебе. Или, возможно, и того крепче. Ухмылка медленно сползла с его лица. Он не моргнул, но в его серых, прозрачных глазах что-то надломилось. Ожидание сменилось настороженным, пронзительным сканированием. Он искал подвох. Ловушку. Новую тактику. Но она не вела игру. Она просто сидела напротив, и на ее лице не было ни гнева, ни вызова, лишь усталая, неоспоримая правда. — Что? — это был не вопрос, а требование. Один-единственный, отточенный как лезвие, слог. Она отвела взгляд, уставившись на пляшущие языки пламени в камине. Говорить об этом было все равно что сдирать с души живую кожу, но остановиться она уже не могла. Слишком долго это тлело внутри. — Мой папочка, — она выдохнула это слово с таким леденящим отвращением, что воздух, казалось, покрылся инеем, — винит меня в гибели моей матери. Она умерла, рожая. С тех пор он смотрит на меня как на клеймо на фамильной чести. Досадную оплошность. Басти, то есть Рабастан… — она сглотнула, имя брата обожгло горло, — считает меня никчемной. Ошибкой природы, подлежащей исправлению или ликвидации. А Рудольфус… он просто послушная тень отца. Для них я не дочь и не сестра. Я — провалившийся эксперимент. Позорное пятно на нашей «великой» фамилии. Она рискнула снова взглянуть на него. Его выражение преобразилось. Насмешка испарилась без следа. Теперь он изучал ее с тем же пристальным вниманием, но без тени злорадства. Скорее, с переоценкой всех координат. — Ты… — он начал и запнулся, словно слова застряли в горле. Его брови едва заметно сдвинулись. — Ты говоришь это… чтобы… — Чтобы что? — перебила она, и ее голос набрал резкости, прорываясь сквозь ком в горле. — Чтобы вызвать у тебя жалость? Я тебя умоляю. Мне не нужно твое сострадание. Мне не нужно от тебя ровным счетом ничего. Я просто констатирую факт. Ты видишь во мне маленькую женскую копию Рабастана. Удобная мишень для твоей злости на собственную семью. Но я… — она сделала паузу, сглатывая горечь, — я для них даже не предатель, как ты для твоих. Предатель — это тот, кто был своим и перешел на другую сторону. Я для них… я для них — ошибка. Неудачная копия матери. Не оправдавшая надежд. Они ненавидят меня не за мои взгляды, Блэк. Они ненавидят меня за саму мою суть. С самого первого дня. Она замолчала, позволив своим словам повиснуть в спертом воздухе хижины. Было слышно только потрескивание поленьев и учащенный стук ее собственного сердца. Она только что вручила ему свое самое уязвимое место. Оружие, которым он мог прикончить ее одним точным ударом. Она ждала этого удара. Едкой шпильки. Насмешки над ее «жалкой» участью. Но он молчал. Он просто смотрел на нее, и в его глазах читалась сложная, незнакомая ей гамма эмоций. Изумление. Растерянность. И что-то еще… что-то, смахивающее на понимание, которое было почти невыносимым. Наконец он медленно откинулся на спинку стула, и его взгляд ускользнул в сторону камина. — Хм, — это было все, что он извлек из себя. Один-единственный, невыразительный звук. Но в контексте их вечной войны он прозвучал громче любого крика. Это не было победой. Это было перемирием. Хрупким, временным и ошеломляющим для них обоих. Его неожиданная сдержанность, этот обезоруживающий нейтралитет, сбил ее с толку куда сильнее любой насмешки. Она ждала атаки, готовила бастионы к штурму, а вместо этого получила звенящую пустоту. Он все еще смотрел в сторону камина, его профиль был освещен прыгающими отсветами пламени. Казалось, он что-то взвешивал, перемалывая полученную информацию, будто она была сложным пазлом, который ни в какую не складывался в привычную, удобную для него картину мира. — Забавно, — наконец произнес он, и его голос, обычно звонкий и насмешливый, прозвучал приглушенно, почти задумчиво. Он медленно повернул голову, и его пронзительные серые глаза вновь встретились с ее взглядом, но теперь без привычной дразнящей искры. — Моя мать… Вальбурга. Она, бывало, в припадках орала на меня. Говорила: «Вот посмотри на Изабеллу Лестрейндж! Идеальная наследница древнего рода. Знает свое место, чтит заветы предков, не позорит фамилию дурацкими выходками! А ты… ты…» Он не стал договаривать, лишь коротко, беззвучно усмехнулся, но в этом звуке слышалось что-то давно и глубоко запрятанное — многолетняя, выстраданная горечь. И она не сдержалась. Сначала это был просто сдавленный, неуверенный выдох, потом короткий, отрывистый смешок, вырвавшийся вопреки всем внутренним запретам. А потом ее просто захлестнула волна смеха. Горького, истеричного, абсолютно лишенного веселья. Она закрыла лицо ладонями, ее плечи тряслись от этих неконтролируемых, неуместных конвульсий. — О, господи… — выдохнула она сквозь пальцы, пытаясь подавить новые приступы. — О, это… это уже слишком. Она опустила руки, и на ее ресницах выступили слезы — не от печали, а от абсурдной, чудовищной нелепости открывшейся картины. Она смотрела на него, все еще бессмысленно качая головой. — Серьезно? — ее голос сорвался на высокой ноте. — Твоя мать… твоя мать ставила тебе в пример меня? Она снова фыркнула, смахивая тыльной стороной ладони предательскую влагу с уголков глаз. Ей хотелось и рыдать, и хохотать до колик одновременно. Какая же это была чудовищная, изощренная шутка судьбы. — Моя семья не устает повторять, что я — их величайшее разочарование. Неудача. «Вот посмотри на Беллу, — передразнила она ледяной, бесстрастный тон отца, — вечно забивается в угол с книжками, пугается собственной тени, не может и двух слов сказать, чтобы не вспылить. Ни капли гордости, ни грамма достоинства. Настоящий позор для рода Лестрейндж». Она посмотрела на него, и впервые за этот бесконечный вечер их взгляды встретились не как у противников, а как у сообщников, потрясенных открывшейся им абсурдной симметрией. — И знаешь, кого они тычут мне в лицо как эталон? — продолжила она с знакомой горечью, но теперь приправленной горькой иронией. — Разумеется, не тебя. Ты для них — отброс, от которого отреклись. Особенно для моей драгоценной невестки. Она тебя на дух не переносит. Нет. — Белла сделала паузу, давая словам прочно осесть. — Они вечно тычут в меня твоим братом. Регулусом. «Вот посмотри на Регулуса Блэка, — говорили они, — такой благовоспитанный, такой податливый. Знает свое место. Чтит устои. Никогда не перечит воле старших. Вот с кого тебе следует брать пример». Она видела, как его лицо исказилось от кипящей злости при упоминании Беллатрисы, а затем, при имени Регулуса, в его глазах мелькнуло нечто более сложное — не гнев, а нечто вроде брезгливой жалости. — Регулус, — произнес он, и это имя прозвучало на удивление устало. — Да. Идеальный сыночек. Идеальный наследничек. Готовый проглотить любую падаль, лишь бы его приласкали и назвали хорошим мальчиком. Он наконец перевел взгляд с огня на нее. Стол между ними больше не был линией фронта. Он превратился в странный, непреднамеренный мост, сколоченный из обломков их несчастных фамильных склепов. — Так что выходит, — медленно, растягивая слова, сказал Блэк, и в уголке его рта дрогнула не улыбка, а ее бледная, искаженная тень, — мы оба — провальный проект для наших благородных семейств. Только я — провал громкий, скандальный, на весь мир, а ты — тихий, потаенный. Но суть-то от этого не меняется. Белла смотрела на него, на этого человека, которого еще недавно готова была разорвать на части. И сейчас она, конечно, все еще не испытывала к нему ни капли симпатии. Но ослепляющая ярость вдруг угасла, оставив после себя лишь легкую дымку усталого признания. — Выходит, что так, — тихо, почти шепотом, согласилась она. Она опустила взгляд на свои испачканные чернилами пальцы. Больше не было необходимости изображать из себя несокрушимую мисс Лестрейндж. Не перед ним. Он видел все трещины. Более того, он сам был ходячим воплощением такой же трещины, только в другом «славном» роду. Она взяла перо, которое до этого сжимала как оружие, и снова окунула его в чернильницу. Но на этот раз ее движение было лишено напряжения, почти машинальным. Война не закончилась. Но на этом крошечном участке фронта, в этой пропахшей зверем и дымом хижине, наступило временное, зыбкое перемирие. И она, и он отдавали себе отчет в его хрупкости. Но пока что его было достаточно. Тишина снова начала заполнять пространство хижины, но на этот раз она была иной — не натянутой и колючей, а густой, насыщенной только что обнаженными признаниями. Белла перебирала пожелтевшие пергаменты, делая вид, что разыскивает следующую по алфавиту породу, но на самом деле ей просто нужно было занять чем-то руки. Чтобы не смотреть на него. Потому что сейчас смотреть на него стало невыносимо странно. Он был все тем же Блэком — наглым, язвительным, — но фасад дал трещину, и сквозь нее проглядывало нечто совершенно новое, незнакомое. — Теперь мне ясно, откуда у тебя такая… искренняя неприязнь к нему, — его голос, приглушенный, вновь нарушил молчание. Он говорил о Регулусе. — Идеальный сын с глянцевой обложки, в которого тебя так упорно пытались перекроить. Она фыркнула, коротко и беззвучно. От этих слов в горле встал знакомый, горький ком — не ярости, а давней, детской обиды, которую она годами носила в себе. — Это, поверь, были лишь скромные бутоны на клумбе моего отчаяния, Блэк, — сказала она, уставившись в пыльную лучинку на столе. — Моя искренняя неприязнь к твоему братцу имеет под собой весьма конкретную причину. Мне тогда было шестнадцать. Как раз в тот самый момент, когда ты… ну, когда ты эффектно хлопнул дверью своего родового поместья. Она увидела, как он непроизвольно выпрямился, услышав это. «Хлопнул дверью» было таким чистым, таким тактичным эвфемизмом для того, что он тогда учинил. — И вот, на фоне этого громкого скандала, наши семьи устроили торжественное собрание, дабы обсудить… меры по сохранению репутации. Укрепление пошатнувшихся альянсов. Две опозоренные династии, пытающиеся сохранить лицо. И их озарила поистине гениальная мысль. — Она сделала драматическую паузу, впиваясь в него взглядом. — Обручить меня с Регулусом. Он замер. Его глаза расширились на долю секунды, прежде чем ему удалось натянуть на лицо маску безразличия. Видимо, эти свадебные планы до него так и не дошли. — Я в тот день… проявила не вполне характерную для мисс Лестрейндж решительность, — она коротко, нервно усмехнулась. — Устроила настоящий скандал. Рыдала, кричала. Клялась, что сбегу. Сбегу к… — она едва не выпалила «к Фоули», имя уже вертелось на языке, но она вовремя осеклась, — к знакомым. Грозила броситься с самой высокой башни в Шармбатоне. Или… Она снова посмотрела на него и увидела, что он слушает, откинувшись на спинку стула, с невыразимой, сложной гримасой на лице. — Или, — продолжила она, и уголки ее губ предательски дрогнули, — в первую же брачную ночь я его придушу собственным галстуком. Или подсыплю чего-нибудь веселого в шампанское. Вариантов было множество. На его лице наконец проступила знакомая, острая ухмылка, но на этот раз в ней не было яда. Скорее, откровенно издевательское, почти одобрительное веселье. — Надо же, — протянул он, и в его глазах заплясали те самые, знакомые чертики. — А я и не подозревал, что мой братец способен пробуждать в юных девах такие… решительные порывы. Его смех, тихий и глухой, прозвучал в хижине, странно гармонируя с потрескиванием огня. И что-то в ответ на него дрогнуло и внутри нее. Не смех, а некое освобождение, сброс многолетнего груза. Вся абсурдность их ситуации вдруг предстала перед ней во всей своей уморительно-печальной красе. — Они, разумеется, не восприняли мои угрозы всерьез, — произнесла она, делая легкий, пренебрежительный жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Списали все на юношеский максимализм и дурной характер. Тогда я решила доказать, что мои слова — не пустой звук. Она замолчала, позволив воспоминаниям накрыть себя с головой — тот всепоглощающий страх, леденящее душу отчаяние. — Я начала искать. В библиотеки Шармбатона. В пыльных фамильных гримуарах, до которых могла дотянуться. Я выискивала рецепты. Особо изощренные яды. Те, что не оставляют следов. Те, что действуют медленно. Я даже… даже выписывала названия ингредиентов. Не для того, чтобы реально привести замысел в исполнение, — поспешно добавила она, встретив его пристальный взгляд. — Просто для виду. Чтобы они наконец-то поняли, что я не просто истерю. Что я готова зайти до конца. Она увидела, как его ухмылка медленно растворяется, сменяясь все тем же аналитическим выражением, но теперь в нем читалась новая нота — нечто вроде уважения? Нет, скорее признание ее отчаянной находчивости. — И? — спросил он, одним слогом выдергивая ее из пучины воспоминаний. — И они купились, — выдохнула она с давно забытым облегчением, смешанным со стыдом за ту обезумевшую от страха девочку, которой она была. — Отец наткнулся на мои заметки. Рабастан… он тогда впервые взглянул на меня не с брезгливым презрением, а с чем-то вроде любопытства. Сказал, что, возможно, во мне все же есть искра духа Лестрейнджей, раз я способна на столь… целеустремленный подход. Помолвку тихо свернули, сославшись на «нестабильное эмоциональное состояние» невесты. Так я и осталась «позором», но хотя бы не женой Блэка. Она закончила и опустила глаза, разглядывая причудливые потеки на деревянной столешнице. Она только что выложила ему одну из самых своих темных историй. И он… он не ржал. Не язвил. Он просто сидел и молчал, переваривая услышанное. Наконец он изрек, и его голос прозвучал на удивление, почти неприлично мягко: — Решительный ход. — Эффективный, — поправила она, почти шепотом. Он коротко, по-деловому кивнул. — Эффективный. Работа была закончена. Аккуратные стопки переписанных пергаментов лежали на краю стола. Белла встала, ее спина онемела от долгого сидения в неестественной позе. Ей отчаянно требовалось пространство. Воздух. Дистанция. Она отошла от стола и опустилась на старый, просевший диван в углу хижины, от которого несло пылью, дымом и тоской. Молчание снова сгустилось в воздухе, но теперь оно было наполнено не враждебностью, а странной, неловкой близостью, возникшей после их невольной исповеди. Чтобы занять дрожащие пальцы, она достала из портфеля небольшой, потрепанный блокнот в кожаном переплете. Подарок Итана. На его пожелтевших страницах она когда-то записывала ноты, набрасывала мелодии, что рождались в ее голове в редкие минуты затишья. Белла открыла блокнот на чистой странице, извлекла перо, но на этот раз не для механического копирования чужих текстов, а для попытки запечатлеть нечто свое. Она попыталась сосредоточиться, вызвать в памяти звучание скрипки. Ту тихую, пронзительную мелодию, что могла бы выразить всю ту кашу из гнева, стыда и путаницы, что бушевала у нее внутри. Она и Итан часто предавались этому — она вела смычком, а он подхватывал и обогащал тему на клавишах пианино. Это была их личная вселенная. Но скрипки больше не существовало. Год назад, во время очередного семейного скандала, кто-то из братьев — она до сих пор не знала, кто именно, Рабастан или Рудольфус — в приступе ярости швырнул в ее изящный инструмент заклинание. Дерево треснуло с хрустом, струны лопнули, издав прощальный, жалобный звон. С тех пор она не прикасалась к смычку. Музыка внутри нее умерла, оставив после себя лишь гробовую тишину. Она вспомнила, как Джек язвительно корчил рожи, слушая их «заумные» композиции, и затем включал на полную мощность свой магловский проигрыватель, заполняя комнату дикими звуками рока, заставляя всех сходить с ума в танце. На ее губах дрогнула слабая, почти невидимая улыбка. Ей стало до боли нужно снова ощутить эту связь. Хотя бы на бумаге. Она потянулась к внутреннему карману мантии, где лежало его письмо. Ее пальцы нащупали шершавый пергамент, но в неуклюжем, поспешном движении он выскользнул и упал на запыленный, грязный пол. Прежде чем она успела наклониться, на нее упала тень. Блэк, до этого молча наблюдавший за ней с того самого стула, оказался проворнее. Он легко нагнулся и поднял письмо с земли. — Так-так, — произнес он, и в его голосе вновь заплелись знакомые нотки любопытства и легкой, ядовитой насмешки. Хрупкое перемирие треснуло по швам. — Неужели мы наконец-то раскроем тайну, чье же послание так преображает леди Лестрейндж? Не от благовоспитанного Нотта ли? Или, быть может, от кого-то куда более… колоритного? Ледяной ужас пронзил ее насквозь. Нет. Только не это. Не мерзкие его глаза, скользящие по строкам, написанным рукой Джека. — Положи его, — ее голос прозвучал тихо, но с отчетливым стальным лязгом. Она поднялась с дивана. — В мои руки. Немедленно. Он посмотрел на нее, и его губы тронула знакомая ухмылка. Старая, привычная игра возвращалась. — А что такого сокровенного может быть в одном-единственном письме? — он поднял руку с зажатым пергаментом высоко над головой, держа его вне зоны ее досягаемости, будто конфету перед ребенком. — Неужели там пылающие признания в вечной любви? — Отдай! — ее голос сорвался на пронзительный, почти животный крик. Она бросилась к нему, пытаясь дотянуться до письма, но он был выше, и легко уворачивался, двигаясь с грацией уличного забияки, привыкшего к потасовкам. — Ну же, Лестрейндж, продемонстрируй публике, каков твой вкус в кавалерах! — дразнил он. Он явно получал садистское удовольствие от ее нарастающей паники. Она в слепой ярости попыталась схватить его за руку, чтобы силой отнять драгоценный листок, но в этот самый момент он сделал еще одно уклончивое движение. Ее пальцы лишь скользнули по его запястью, и смятый пергамент выскользнул из его расслабленной руки. Все произошло в одно мгновение. Письмо, описав в воздухе короткую, зловещую дугу, упало. Прямо в камин. Белла застыла на месте, не веря своим глазам. Оранжево-желтое пламя жадно пожирало край пергамента, бумага почернела, свернулась в трубочку, и через секунду превратилась в легкий, невесомый пепел, который тут же унесло тягой. Единственное теплое, живое, настоящее, что у нее было за этот долгий день. Слова Джека. Его размашистый, небрежный почерк. Все бесследно исчезло. Она медленно, очень медленно подняла на Блэка взгляд. Ярость, горячая, слепая и всепоглощающая, захлестнула ее с такой силой, что в глазах потемнело. Без единого слова, движимая чистейшим инстинктом, она схватила первую попавшуюся под руку вещь — тяжелую хрустальную чернильницу со стола — и швырнула ее в него изо всех сил. Он отпрыгнул с кошачьей ловкостью, и стекло с оглушительным звоном разбилось о стену, разбрызгав по гобелену и полу черные кляксы. — Ты… ты конченый ублюдок! — ее голос срывался, дрожа и закипая слезами. Она схватила следующую вещь — массивный том по уходу за фестралами — и запустила им в него, как снарядом. — Я ненавижу тебя! Ненавижу! Слезы, которые она так отчаянно пыталась сдержать, хлынули из ее глаз горячими, солеными потоками. Она больше не контролировала ни себя, ни свои действия. Она была просто сгустком боли, гнева и горького отчаяния. — Блэк! Лестрейндж! — проревел с порога хриплый голос Кеттлберна. — Какого черта тут творится?! Но она уже ничего не слышала. Она, рыдая и спотыкаясь, с силой оттолкнула Блэка, выбежала из хижины и бросилась прочь в наступающие сырые сумерки, в холодный, пронизывающий дождь, который тут же принялся безжалостно мочить ее с головы до ног. Ноги несли ее сами, спотыкаясь о скользкие корни и вязнув в раскисшей от дождя земле. Холодные струи хлестали по лицу, смешиваясь с солеными, обжигающими слезами. Она не пыталась их смахнуть, позволяя ливню смывать позор, ярость и эту удушливую боль. Она бежала прочь от этой проклятой хижины, от его вечной ухмылки, от горстки пепла в камине — всего, что осталось от дружбы, от нормальности, от глотка свежего воздуха. В ушах стоял оглушительный гул — бешеный стук собственного сердца, свист ветра и приглушенное эхо ее же крика: «Я ненавижу тебя!». Она снова и снова видела его лицо в тот миг, когда письмо коснулось языка пламени — не злорадное, а… ошеломленное. Но было уже поздно. Все было кончено. Ее пальцы, сжатые в белые кулаки, задеревенели от холода. Промокшая насквозь мантия тяжело хлопала по ногам, цепляясь за каждую кочку. Она едва не рухнула, споткнувшись о скрытый травой камень, но каким-то чудом удержала равновесие, лишь глухо вскрикнув от резкой боли, пронзившей лодыжку. Она не останавливалась. Остановиться — значит ощутить всю эту боль. Остановиться — значит снова увидеть его насмешливый, пронзительный взгляд. Она добежала до замка, тяжело и прерывисто дыша, и ввалилась в зияющий проем дверей. Теплый, густой воздух Большого зала, насыщенный ароматами жареного мяса, свежего хлеба и старого камня, ударил ей в лицо. Здесь царили шум и яркий свет, кипела жизнь — ужин был в самом разгаре. А она стояла на пороге — мокрая, перепачканная грязью, с заплаканным, распухшим лицом и взглядом затравленного зверя. Шепот пронесся по ближайшим столам. Она видела, как поворачиваются головы. Гриффиндорцы с любопытством и осуждением. Слизеринцы — с холодным, отстраненным безразличием. Она поймала взгляд Регулуса — он на секунду встретился с ней глазами, а затем демонстративно, с брезгливой гримасой, отвернулся, как от чего-то заразного. Ее собственный факультет. Она не могла заставить себя пойти к своему столу. Не могла вынести этого моря глаз, этого шепота. Она резко развернулась и бросилась бежать по коридору, оставляя за собой грязные мокрые следы на отполированном камне. Ей нужно было добраться до укромного уголка. До спасительной темноты. До абсолютного одиночества. Она свернула в первый попавшийся боковой коридор, забилась в глубокую нишу за статуей однорукого рыцаря и, наконец, прислонилась спиной к ледяному камню. Дрожь пробежала по всему телу — от холода, от нервного истощения, от выплеснувшихся наружу эмоций. Она медленно сползла по стене на пол, подтянула колени к груди и обхватила их руками, стараясь сжаться в комок, исчезнуть. И только тут, в относительной тишине, до нее стало доходить, что она натворила. Она накричала на него. Швырялась в него тяжелыми предметами. Рыдала, как сумасшедшая. И он видел все это. Он видел ее слабость. Он добился своего. Он заставил ее сорваться, потерять лицо, и в итоге уничтожил единственную вещь, что принесла ей сегодня каплю тепла. Она закрыла лицо мокрыми, заледеневшими ладонями, пытаясь подавить новые рыдания, подступающие к горлу. Она ненавидела его. Ненавидела его колкости, его самоуверенность, его дьявольскую способность выводить ее из равновесия. Но больше всего в этот момент она ненавидела себя. За свою уязвимость. За то, что позволила ему увидеть, как глубоко он может ранить. За то, что этот один вечер странного, хрупкого перемирия закончился так, как всегда заканчивалось все, с чем она соприкасалась, — пеплом и горькими слезами. Дрожь понемногу отступала, сменяясь тяжелым онемением. Слез больше не было, осталась лишь сухая боль под веками и тугой ком в горле. Шаги в коридоре заставляли ее каждый раз вжиматься в стену, затаивать дыхание, но они проходили мимо. Никто не искал ее. Никому не было до нее дела. И тогда послышались другие шаги. Быстрые, уверенные, с раздражением, отчеканенным в каждом ударе подошв о камень. Они не прошли мимо. Они замедлились и замерли прямо напротив ее укрытия. Она не поднимала головы, но сердце ее сжалось, предчувствуя беду. — На, — резкий, отрывистый звук, похожий на выстрел. Что-то тяжелое и мокрое с громким шлепком обрушилось на пол рядом с ней, забрызгав грязной водой ее туфли и подол платья. Она медленно, через силу, подняла глаза. Это был ее портфель. А над ним, заслонив собой тусклый свет из коридора, стоял Блэк. Его волосы были взлохмачены ветром, на скуле алела свежая царапина — вероятно трофей той самой чернильницы, а его мантия была в грязных, чернильных подтеках. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах не было и тени раскаяния. Лишь холодная, сконцентрированная ярость. — Ты забыла свой хлам у Кеттлберна, — произнес он. — Решил вернуть. Чтобы ты не обвинила меня потом еще и в воровстве. Она не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как защитное онемение внутри начинает трескаться, сменяясь знакомым, едким жаром ненависти. Он выдержал ее взгляд, его губы искривились в гримасе, напоминающей оскал. — И знаешь, что самое ироничное? — продолжил он, и его голос опустился до ядовитого, интимного шепота. — Я бы вернул тебе это дурацкое письмо. Если бы ты просто попросила по-человечески, а не вцепилась в меня, как дикарка. Я поднял его из чистого любопытства — прочесть пару строчек и подшутить. Не более. Но нет. Ты всегда должна все испортить. Должна устроить истерику. Он сделал резкий шаг вперед, и она инстинктивно отпрянула, ударившись затылком о холодный, шершавый камень стены. — И знаешь что? — он наклонился так близко, что она видела, как темные зрачки в его серых глазах сузились от напряжения. — Я не сожалею. Ни на йоту. Может, теперь до тебя дойдет, что мир не пляшет под дудку твоих капризов, маленькая Лестрейндж. Что у твоих истерик есть последствия. Это стало последней каплей. Защитное оцепенение испарилось, сгорев в одно мгновение в ослепительной вспышке чистейшего гнева. Он не сожалел. Он уничтожил единственное, что согревало ее сегодня, и он не сожалел. И еще он винил во всем ее. Ее истерику. Она резко вскочила на ноги, с силой оттолкнув ногой промокший портфель. Голова закружилась от резкого движения, но она устояла, впившись в него взглядом. — Последствия? — ее голос прозвучал хрипло, но уже без единой слезинки, лишь с чистой, неразбавленной злостью. — Ты читаешь мне лекцию о последствиях? Ты, чье единственное занятие — провоцировать, оскорблять и издеваться над другими? Ты поднял его не для того, чтобы «просто прочесть»! Ты поднял его, чтобы снова ощутить свою власть надо мной! Чтобы увидеть, как я буду униженно ползать! А когда я не стала ползать, ты решил поставить эффектную точку! Она шагнула к нему, игнорируя разницу в росте, его разгоряченное, искаженное злобой лицо. — Ты уничтожил его, Блэк! Ты сжег его! И ты смеешь стоять здесь и заявлять, что не сожалеешь? Ты… ты бесчувственный, жестокий монстр! Она выкрикнула последнее слово, и оно прозвучало в гулкой тишине коридора оглушительнее, чем любой крик. Ее грудь высоко и часто вздымалась. Она снова стояла перед ним, готовая к схватке, вся дрожа от ненависти, но на этот раз — с абсолютно трезвым, холодным сознанием. Он перешел все границы. И она больше не собиралась отступать. — Бесчувственный? Монстр? — он фыркнул, и это прозвучало грязно и злобно. Его глаза превратились в узкие щелочки. — Это отлично звучит из уст Лестрейндж! Ты хоть раз слышала, что вытворяют твои братцы?! Что они творят с теми, кто не вписывается в их больные представления о чистоте крови? А ты рыдаешь из-за сгоревшего пергамента! — Это был не просто пергамент! — выкрикнула она, и голос снова сорвался, но на этот раз от лютой злобы, а не от слез. — Это было… Это было… Она не могла объяснить. Не могла облечь в слова ту бездонную ценность, которую это письмо для нее представляло. Связь с миром, где ее не считали ни чудовищем, ни неудачницей. И он никогда не поймет. Он видел лишь фамилию. Только Лестрейндж. Они стояли друг напротив друга, дыхание сбито, лица искажены почти до неузнаваемости. Воздух между ними снова накалился, гудел от невысказанных проклятий, от жажды причинить боль. Она чувствовала, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки, как взгляд ищет вокруг что-то тяжелое, во что можно вцепиться, что можно швырнуть в это надменное, безжалостное лицо. Черт возьми — массивный фолиант с ближайшей консоли, дубовую скамью, свой же собственный портфель. И в этот самый миг что-то щелкнуло у нее в сознании. Яркая, безжалостно четкая картина: она снова что-то швыряет. Увернется он или нет — неважно. Важен итог: снова ее вина. Снова ее истерика. Снова он сможет смотреть на нее с тем же превосходством, с тем же праведным осуждением. «Вот видишь, — скажет его взгляд, — я же говорил. Дикарка. Чудовище.» Ее плечи резко, почти механически, опустились. Вся ярость и напряжение будто вытекли из нее, оставив после себя лишь горькую пустоту. Она посмотрела на него — он уже открыл рот, чтобы изречь что-то — наверняка очередную колкость, которая должна была стать финальным аккордом. Но она не дала ему сказать ни слова… и просто… развернулась. Резко. Беззвучно. И пошла прочь. Вверх по коридору, вглубь замка. Прочь от него. — Эй! — его голос с недоумением, прорвал тишину у нее за спиной. — Лестрейндж! Ты куда, блядь, собралась? Мы еще не закончили! Она не оборачивалась. Шагала быстрее, впиваясь взглядом в конец коридора, как в единственную цель. Ее каблуки выбивали по каменным плитам резкий, отрывистый марш бегства. Шаги позади участились, стали тяжелее. Он настигал ее. Она почувствовала, как его пальцы впились ей в предплечье, резко останавливая и с силой разворачивая ее к себе. — Я с тобой разговариваю! — прошипел он, его лицо, искаженное гневом, оказалось в сантиметрах от ее. И тогда это случилось. Стремительно, почти без ведома ее сознания. Ее правая рука сама взметнулась в воздухе и со всей накопленной за день силой, с коротким, хлестким звуком, обрушилась на его щеку. Пощечина прозвучала в гулкой пустоте коридора оглушительно громко, как хлопок разрывающейся ткани. Блэк отшатнулся, его пальцы разжались, отпустив ее руку. Голова отклонилась от силы удара. На его бледной скуле проступил яркий, четкий след от ее пальцев. Его глаза на мгновение потеряли фокус от чистого шока, а затем в них вспыхнула такая яростная, первобытная буря, что по ее спине пробежал ледяной страх. Он сделал полшага вперед, все его тело напряглось, как у хищника, готовящегося к смертельному прыжку. Она видела, как по его скуле пробежала нервная судорога, как сжались его челюсти до хруста. Он боролся с собой. Он был физически сильнее, выше, и в его глазах горела дикая, необузданная решимость схватить ее, встряхнуть, ответить тем же. Они замерли в звенящей тишине, нарушаемой лишь их прерывистым, тяжелым дыханием. Она видела, как инстинкт, отточенный в бесчисленных уличных стычках, требовал немедленного, физического возмездия. И видела, как что-то еще — какое-то остаточное, хрупкое понятие о том, что бить девушку — это та последняя черта, через которую он, даже в своем гневе, даже с такой, как она, не переступит, — сковывало его. Мышцы на его челюсти ходили ходуном, но он не двинулся с места. И тогда Белла медленно, с ледяным, неестественным спокойствием, которого сама в себе не знала, выпрямила спину. Она задрала подбородок, глядя на него сверху вниз, хотя он был на голову выше. Ее взгляд был кристально чистым, без единой слезинки, без тени прежнего страха. Только холодное, безразличное, всесокрушающее презрение. — Не прикасайся ко мне, — произнесла она тихо. — Больше никогда не смей прикасаться ко мне. И на этот раз, не дожидаясь его ответа, не давая ему возможности что-либо сказать, она развернулась и ушла. Ее шаги были ровными, мерными и твердыми. Она не оглядывалась. Она знала — она чувствовала кожей спины — что он стоит там, с пылающей щекой, с кипящей яростью в глазах, и наблюдает, как она уходит. Она шла, не видя ничего перед собой, не ощущая под ногами пола. Ее ноги несли ее по бесконечным коридорам сами, сворачивая за углы, взбегая по лестницам, пока она не оказалась в самом конце безлюдного, забытого всеми перехода на седьмом этаже. Только тут, упершись спиной в ледяное стекло окна, за которым лежала черная, беззвездная ночь, она позволила себе остановиться. Дрожь началась глубоко внутри, и через мгновение затряслись все ее конечности, будто в лихорадке. Она прижала ладони к лицу. Правая горела огнем, будто навсегда впитала в себя отпечаток его кожи. Звук той пощечины стоял у нее в ушах. О, Боже. Она ударила его. Она действительно, по-настоящему ударила его. Паника поднялась из самой глубины ее существа, сжимая горло ледяной рукой. Она не хотела этого. Она просто хотела уйти. Вырваться из этого бесконечного, душного круга взаимных уколов, ярости и боли. Но он схватил ее. Его пальцы, впившиеся в ее запястье, стали той последней, роковой чертой, которую ее измученные, израненные нервы пересекли без спроса у разума. И теперь… теперь все неизбежно станет только хуже. Она представила его лицо. Шок, сменяющийся чистой, неразбавленной ненавистью. Он не простит этого. Никогда. До этого была игра. Жестокая, отвратительная, но все же игра в слова, в насмешки, в летящие предметы. Но удар… удар по лицу… это было нечто иное. Это было унижение, которое он, Сириус Блэк, с его гордостью, его неукротимой яростью, никогда не проглотит, не снесет молча. Она сжалась в комок, обхватив себя руками, пытаясь унять предательскую дрожь. Что он сделает? Он будет мстить. Это неизбежно. Он найдет способ отплатить ей. Возможно, он расскажет всем? Выставит ее сумасшедшей, опасной, той самой «мисс Чудовище», которая не в состоянии контролировать свои порывы. Или, что куда страшнее, он станет еще более изощренным, холодным, расчетливым в своих издевательствах. Перестанет играть и начнет настоящую, тотальную войну на уничтожение. Мысль заставила ее сглотнуть горький комок тошноты, подступивший к самому горлу. Она только что подлила масла в огонь, в тот самый костер взаимной ненависти, который и так пылал между ними не первый год. И у нее не было никого, кто бы ее прикрыл. Никого, кто бы встал на ее сторону. Ни друзей, ни семьи — лишь стены молчаливого осуждения. Только она одна против него, его влияния, его неугасимой, всепожирающей злобы. Она провела дрожащей рукой по волосам, чувствуя, как они холодны и влажны от дождя и нервного пота. Ей нужно было успокоиться. Взять себя в руки. Но как? Как можно успокоиться, когда ты только что совершил ошибку, последствия которой уже не исправить, не отыграть назад? Она посмотрела на свою все еще дрожащую правую руку. Та самая рука, что всего час назад так старательно выводила пером названия гиппогрифов. Та самая рука, что сжимала медальон Джека. Теперь она была запятнана этим жестом. Грубым, отчаянным, позорным. Она медленно опустила руку и прижала ее к ледяной поверхности оконного стекла, пытаясь погасить жгучий след стыда и страха, выжигающий кожу. Она боялась. Боялась его. Боялась завтрашнего дня. Боялась той неизбежной, страшной цены, которую ей придется заплатить за эту одну-единственную секунду потери контроля. И хуже всего, самым ядовитым шипом в глубине души, было осознание, что, несмотря на весь этот страх, несмотря на всю эту панику, в самом темном, потаенном ее уголке, куда она боялась заглядывать, шевельнулось крошечное, едкое, запретное чувство… удовлетворения. Потому что он получил по заслугам. И он это знает.