Обреченные. Проклятие крови

Он был уже совсем близко. Так близко, что видел, как вздрагивают ее длинные ресницы. Видел ту самую родинку на щеке. Видел, как бьется жилка на ее тонкой шее. Он поднял руку, не для удара, нет — чтобы схватить, доказать свое превосходство, прижать ее к стене и заставить замолчать этот ядовитый рот. Его пальцы коснулись ее подбородка, грубо, почти по-хозяйски. Она не отпрянула. Не ударила его. Ее лицо резко рванулось навстречу. Шок. Абсолютный, всепоглощающий шок парализовал его на долю секунды. Его мозг отказался обрабатывать информацию. Это не укладывалось ни в одну из возможных схем их взаимодействия — драка, перепалка, взаимные унижения. Но не… это. Ее губы прижались к его. Они были сухими, обветренными, шершавыми. И холодными. Он не чувствовал ни капли желания, ни страсти, ни даже намека на нежность. Она не целовала его. Она просто прижалась. Жестко, прямо, она вся была — сплошное сопротивление. Время замедлилось. Он чувствовал прикосновение ее губ, вкус чужой помады — что-то терпкое, с привкусом черники. Чувствовал, как его собственное сердце колотится. Чувствовал тепло ее дыхания. В носу защекотал ее запах — пудра, холодный камень и что-то еще горькое, как полынь. Лестрейндж. Это Лестрейндж. Что?.. Почему?.. Это ловушка?.. Она с ума сошла?.. А потом, словно щелчок, шок сменился волной тошнотворного, физического отвращения. Отвращения к ней, к себе, к этой извращенной ситуации. К тому, что губы дочери семьи, которую он презирал больше всего на свете, сейчас соприкасались с его губами. Он рванулся назад, резко, чуть ли не оттолкнув ее от себя. Рука, только что державшая ее подбородок, повисла в воздухе. — Ты ебанутая что ли? — вырвалось у него, голос хриплый, низкий, почти не его собственный. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, в которых плескалась смесь ярости, недоумения и брезгливости. Она уже отскочила на безопасное расстояние. Грудь ее вздымалась, на бледных щеках пылали два красных пятна. Но в глазах не было ни смущения, ни стыда. Только презрение. Она грубым движением провела тыльной стороной ладони по своим губам. Помада размазалась, оставив по сторонам рта размытый багровый след. — Вот на какие меры мне приходится идти, чтобы спастись от тебя, Блэк. Она бросила на него последний уничтожающий взгляд такой ненависти, что ему стало физически жарко, развернулась и почти побежала по коридору. Стук ее каблуков быстро затих в темноте. Сириус остался стоять один. Ошеломленный. Сбитый с толку. Он медленно, почти механически, поднес пальцы к своим губам. Они горели. Горели от того грубого прикосновения. Он снова почувствовал привкус черники и горечи. Он ждал драки. Ждал ссоры. Ждал всего, чего угодно. Но не этого. Эта жалкая, замкнутая Лестрейндж только что переписала все правила их войны одним единственным, абсолютно сумасшедшим поступком. И теперь ему предстояло разобраться с последствиями. А последствия, он чувствовал, будут ужасны. Он шел по коридорам Хогвартса, не видя ничего вокруг. Каменные стены расплывались в цветных пятнах, шепот портретов доносился как гул с другой планеты. Ноги несли его автоматически, по старой, выученной за семь лет дороге — к гриффиндорской башне. Но внутри царил полный, абсолютный хаос. Что это было? Что, черт возьми, только что произошло? Он чувствовал на своих губах навязчивое давление. Сухое, шершавое. Он провел по ним языком, пытаясь стереть это ощущение, но оно въелось глубже кожи. Ему казалось, что все его тело покрыто невидимым слоем грязи. Липкой и противной. От одной мысли о том, чьи губы прикоснулись к его, желудок сжимался в тошнотворный комок. А это можно считать изнасилованием? Он тут же отбросил ее, с силой тряхнув головой. Бред. Полный бред. Мужиков не насилуют. И это была не попытка изнасилования, это был… А что это было? Акт агрессии? Психологическая атака? Еще более изощренное унижение, чем все ее язвительные комментарии? Она вторглась в его личное пространство самым грубым и неожиданным образом, переступила некую невидимую черту, о которой в их войне было молчаливое соглашение не переступать. Они дрались, оскорбляли друг друга, но их тела не должны были соприкасаться вот так. Это было против правил. Ее правил. Его правил. Правил войны. «Это ничего не значит», — прошипел он про себя, снова и снова повторяя эту мантру, пытаясь загнать случившееся в знакомые рамки. Но это не работало. Потому что это было не просто препятствие. Это была девушка. И она его поцеловала. Вернее, прикоснулась. Нет, врезалась. Как таран. Он подошел к Полной даме, машинально пробормотал пароль. Портрет отъехал, и он вполз в отверстие. В гостиной было шумно. Гаджен о чем-то громко спорил с близнецами Пруэтт, размахивая руками. Пара ребят из квиддичной команды что-то азартно чертили на пергаменте. — Эй, Блэк! — крикнул ему Дэйви. — Привет, — буркнул Сириус в ответ, даже не поворачивая головы, и направился прямиком к спальне. Ему нужно было уйти. Спрятаться. Осмыслить произошедшее в относительной тишине. Он толкнул дверь. Знакомая картина предстала перед ним: Джеймс, уже раздетый до боксеров и майки, развалился на своей кровати, уткнувшись носом в очередной магловский комикс с кричаще цветными картинками. Римус, в своей всегда аккуратной пижаме, сидел, поджав ноги, и углубленно изучал какую-то толстенную книгу. Сириус мельком заметил на обложке слово «охотники» и снова почувствовал неприятный укол где-то под ложечкой. Питер на соседней кровати уже дремал. Джеймс, услышав скрип двери, оторвался от комикса. Его взгляд скользнул по лицу Сириуса, и он тут же сел на кровати, отложив чтение. — Ну что? Как прошло? — спросил он с привычной оживленностью. — Не убил, надеюсь, ее? Сириус фыркнул, скидывая мантию и швыряя ее на спинку стула. — Она бы заслужила, — буркнул он, отводя взгляд. Ему не хотелось, чтобы Джеймс, этот конченый мозгоправ-самоучка, видел смятение в его глазах. — Что опять? — тихо спросил Римус, не отрываясь от книги. — Да так, — отмахнулся Джеймс, отвечая за Сириуса. — Лестрейндж, по словам Яксли, которая, кстати, известная лгунья и ненадежный рассказчик, в библиотеке на всю катушку трепалась про Бродягу и ту же Яксли. Распускала слухи. — А, да, я слышал, — кивнул Римус, наконец поднимая глаза. Сириус резко повернулся к нему. — Слышал?! — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — И не рассказал? Римус вздохнул и закрыл книгу. — Сириус, Яксли все выдернула из контекста. Это не имело смысла. — А я говорил! — воскликнул Джеймс, победно тыча пальцем в воздух. — Говорил же, что она трепло. — Заткнись, Сохатый, — огрызнулся Сириус, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу. Все это было так глупо. Из-за каких-то дурацких сплетен Яксли… из-за них все и произошло. Из-за них он пошел искать Лестрейндж. Из-за них он загнал ее в угол. Из-за них она… — Яксли и Толкэлот… не очень хорошо отзывались обо мне. А Эмма вступилась. Потом Яксли и Люсинда начали наезжать уже на Эмму. И… вмешалась Лестрейндж. А дальше, — Римус слегка пожал плечами, — Яксли сама напросилась. Она спровоцировала конфликт, а когда он вышел из-под контроля, побежала жаловаться и перебирать факты. Гнев внутри него начинал закипать с новой силой, но теперь он был направлен не на Лестрейндж, а на ситуацию в целом. На эту дуру Яксли. На весь этот слизеринский змеиный клубок интриг. Именно из-за этого он сейчас чувствовал себя так… так дерьмо. — Вот так вот, — снова вставил Джеймс. — И не верьте мне после этого. Я сразу сказал, что Яксли — тварь. Римус, внимательно посмотрев на Сириуса, на его сведенные брови и плотно сжатые губы, мягко спросил: — Все хорошо? Вы там… не подрались случайно? Джеймс фыркнул и широко ухмыльнулся, его глаза весело блеснули из-под очков. — Или поцеловались? — поддразнил он, болтая ногой. У Сириуса похолодело внутри. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось с бешеной скоростью. Как? Как он мог догадаться? Неужели это написано у него на лице? Он почувствовал, как кровь отливает от щек, и ему потребовалось все его самообладание, чтобы не поднести руку к губам снова. Он уставился на Джеймса широко раскрытыми глазами. К счастью, Римус тут же вмешался, бросив Джеймсу сердитый взгляд. — Джеймс, перестань, ты же знаешь, Сириус не любит такие шутки. Джеймс закатил глаза, но послушно поднял руки в знак примирения. — Да ладно, ладно, я же шучу. Не кипятись, Луни. Сириус отвернулся и начал расстегивать рубашку дрожащими пальцами. Ему нужно было принять душ. Очень горячий. С большим количеством мыла. Он должен был смыть с себя этот день. Смыть прикосновение ее губ. Смыть ее взгляд. Смыть собственную растерянность.                             Сон был беспокойным. Нет, не сон — кошмар. Он видел ее. Не ту, что шипела и язвила. Другую. Ее темные волосы рассыпались по белой простыне, огромные голубые глаза смотрели на него не с презрением, а с темным, манящим огнем. Он чувствовал под пальцами текстуру ее кожи, не через грубую ткань мантии, а напрямую — холодную, нежную. Ее губы, те обветренные и шершавые, теперь были мягкими и влажными, они двигались под его губами, отвечая, требуя большего. Ее шея, изгиб плеча, талия… Его руки скользили по ней, и она не отталкивала его, а прижималась ближе, издавая тихий, задыхающийся звук, который не был ни криком, ни оскорблением. Это был стон. Взрыв наслаждения был настолько интенсивным, что вырвал его из объятий сна с огромной силой. Он резко сел на кровати. Легкие горели, сердце колотилось, отчаянно выбивая ритм панической атаки. Теплая, липкая влага на внутренней стороне бедра и на простыне медленно доходила до его спутанного сознания. Кончил. Он кончил. Во сне. Как какой-то мелкий, неопытный пубертатник, который только открыл для себя, что у него есть член. А потом мозг, все еще затуманенный остатками сна, наконец, обработал главный образ. Лестрейндж. Ее лицо. Ее тело. Ее стоны. Нет. Это был не просто шок. Это было глубочайшее чувство осквернения. Отвращение, настолько сильное, что его тут же затошнило. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его собственное тело, которое он всегда считал подконтрольным и понятным, предало его самым пошлым и унизительным образом. И сделало это с ней. С дочерью Орсона Лестрейндж. Сестрой Рабастана. С его заклятым врагом. Он зажмурился, пытаясь выгнать из памяти обрывки сна. Чувство ее кожи под его пальцами было настолько реальным, что он с отвращением посмотрел на свои руки, ожидая увидеть на них следы. Комната была погружена в предрассветную синеву. Воздух был прохладным. Со стороны кровати Джеймса доносилось ровное, глубокое дыхание. Римус спал, отвернувшись к стене. Питер посапывал, зарывшись носом в подушку. Никто не видел. Никто не знал. Это не принесло облегчения. Он должен был избавиться от этого. Сейчас же. Сириус резко сбросил одеяло. Он встал, ноги были ватными. Взгляд упал на темное влажное пятно на простыне. Он отвернулся, сжав зубы. Блэк схватил первое, что попалось под руку — полотенце, висевшее на спинке стула — и, не глядя, накрыл им позорное свидетельство. Потом нашел чистую пару нижнего белья и штаны. Он вышел из спальни на цыпочках, прислушиваясь к каждому шороху. Дверь скрипнула, и он замер, но никто не проснулся. Ванная комната была пуста и освещена лишь тусклым голубоватым светом, пробивавшимся через высокое окно. Он щелкнул выключателем — яркий свет люминесцентных ламп болезненно ударил по глазам, но он не стал его выключать. Ему нужно было видеть. Нужно было убедиться, что он все смыл. Сириус повернул кран душа до упора, в сторону красной отметки. Из лейки с шумом хлынула вода. Он не стал ждать, пока она станет горячей, и шагнул под ледяные струи. Холод обжег кожу, заставив его резко выдохнуть, но он не отступил. Он стоял, позволив ледяной воде бить по лицу, по волосам, по плечам, пока тело не онемело от холода и мурашки не покрыли его с головы до ног. Лишь тогда он повернул кран на горячую. Пар начал заполнять кабину. Он схватил кусок мыла и принялся тереть кожу. Грубо, безжалостно. Он тер грудь, руки, живот, бедра, пытаясь стереть с себя прикосновение ее рук, ее губ. Мыльная пена стекала по нему белыми ручьями. Он чувствовал, как кожа под мочалкой краснеет и горит, но не останавливался. Ему нужно было дойти до костей. Смыть саму память. Как? Как, черт возьми, это произошло? Он ненавидел ее. Он презирал все, что она олицетворяла. Ее семью. Ее кровь. Ее фальшь. Но его тело, его подсознание, очевидно, имело на этот счет другое мнение. Оно взяло этот акт агрессии, это оскверняющее прикосновение, и превратило его в… в это. В грязную, похотливую фантазию. Он прислонился лбом к прохладной кафельной плитке, позволяя горячей воде стекать по его спине. Отвращение сменилось давящей горечью. На себя. На собственную слабость. На эту девчонку, которая каким-то чертовым образом умудрилась влезть ему не только под кожу, но и в самое подлое, животное нутро. Сириус выключил воду и вышел из душа. Пар застилал зеркало. Он протер его ладонью, и его отражение проступило сквозь белую пелену — бледное, с мокрыми, спутанными волосами, с глазами, в которых читалась растерянность и злость. Он оделся, движения его были резкими, угловатыми. Он не смотрел на свою кровать, когда вернулся в спальню. Рассвет уже разгорался за окном, окрашивая комнату в серо-розовые тона. Он подошел к своему сундуку, достал оттуда пачку сигарет и зажигалку. Сириус вышел на потайной балкончик, о котором знали только Мародеры. Холодный утренний воздух обжег легкие. Он закурил, делая глубокую, долгую затяжку. Дым заполнил его. Он смотрел на просыпающийся Хогвартс, но видел не его. Он видел ее лицо в последние секунды перед тем, как она прижалась к нему. Не размытое страстью из сна, а искаженное настоящей ненавистью. Этот сон ничего не менял. Он все так же ненавидел ее. Теперь он ненавидел ее еще и за то, что она заставила его ненавидеть самого себя.               Сириус сидел на своей кровати, спиной к тому пятну, которое было тщательно застелено и завалено скомканным одеялом. Рассвет сменился серым утром, за окном моросил противный, мелкий дождь. Сириус не спал. Он даже не шевелился. Сидел, обхватив колени, и смотрел в стену напротив, но не видел ни гриффиндорских гобеленов, ни плакатов с квиддичными командами, которые Джеймс развесил повсюду. Что теперь с ней делать? Он не мог просто оставить это. Не мог сделать вид, что ничего не произошло. Потому что что-то произошло. Что-то фундаментальное сломалось в самой динамике их вражды. Он думал, что загнал ее в угол. Буквально и фигурально. Он был сильнее, выше, увереннее. Он был окружен друзьями, у него была власть и статус в этом замке. У нее же не было ничего, кроме ядовитого языка и фамилии, которая была проклятием. Он думал, что контролирует ситуацию. Что каждое его слово, каждая насмешка — это удар, который она вынуждена принимать. Он был победителем. А потом она нашла этот… этот ход. Она не стала бить сильнее. Не стала кричать громче. Она изменила само поле боя. Она перевела их дуэль из области слов и магии в область физиологии, инстинктов, всего того грязного и животного, что прячется под тонким слоем цивилизации. Как с ней бороться?! Обычные методы больше не работали. Оскорбления? Она ответила поцелуем. Вернее, пародией на него. Угрозы? Она сама жила под постоянной угрозой своего брата. Физическое превосходство? Она доказала, что может обратить его против него же самого, спровоцировав реакцию, которую он не мог контролировать — ни во сне, ни наяву. Он чувствовал себя шахматистом, который уверенно двигал фигуры, а противник вдруг встал и перевернул всю доску. И этот последний штрих, эта последняя капля, довершающая картину его смятения — Римус. Она еще и Римуса защитила. Из обрывочного рассказа Римуса в голове сложилась картина. Яксли и Толкэлот травили Римуса. Потом переключились на Эмму Вэнити. И тут появилась Лестрейндж. Вступилась. За его друга. За того, кого ее братья-Пожиратели с удовольствием бы убили за его «нечистоту». Это не укладывалось в голове. Это ломало весь образ, который он выстроил в своей голове. Жестокая, высокомерная, ядовитая чистокровная стерва, воплощение всего, что он ненавидел в себе же… и вдруг она защищает полукровку и оборотня от своих же? Кто она, черт возьми, такая? Рядом на кровати зашевелился Джеймс. Он громко и с наслаждением потянулся, зевнул, потер кулаками глаза и, наконец, повернул голову. Он посмотрел на Сириуса, и буквально вздрогнул всем телом, оторвав голову от подушки. — Блин, Сириус! — выдохнул он, садясь. — Ты чего как призрак сидишь? Не дышишь почти. Испугал меня. Сириус медленно повернул к нему голову. Он чувствовал, как одежда натирает кожу, раздраженную после утреннего душа. Он знал, что выглядит не лучшим образом — темные круги под глазами, бледность, в глазах застывшая буря. Джеймс прищурился, изучая его. — Ты в порядке? — спросил он, уже без следов сна в голосе. — Опять не спал? Из-за вчерашнего с Лестрейндж? Сириус не ответил. Он просто смотрел на Джеймса, пытаясь заставить свой мозг работать, выдавать хоть какие-то нормальные, социально приемлемые реакции. Но внутри была только одна мысль: Что с ней делать? Что с ней делать? Что с ней делать? Он не мог позволить ей выиграть. Не мог позволить, чтобы эта девчонка поставила его на колени одним сумасшедшим поступком. Он должен был найти ответ. Новое оружие. Он должен был отыграться. Но для этого ему сначала предстояло разобраться в том, кем она была на самом деле. Враг, которого он не понимал, был опаснее любого заклятия. А Изабелла Лестрейндж внезапно стала для него самой большой загадкой во всем Хогвартсе. И самой большой угрозой. Он сидел, все так же неподвижно, пока Джеймс потягивался и сонно ковырялся в сундуке в поисках одежды. Ему нужен был план. Тактика. А для этого требовался совет, но такой, чтобы не раскрывать сути проблемы. Он не мог никому рассказать об этом. Никогда. Джеймс натягивал мантию, когда Сириус наконец нарушил молчание. — Слушай, Сохатый, — начал он, глядя в пространство перед собой, избегая зрительного контакта. — Теоретический вопрос. Джеймс обернулся с любопытством. — Допустим, — Сириус тщательно подбирал слова, — кто-то делает… какой-то очень неожиданный поступок. Совершенно идиотский и… неправильный. И тебе от этого становится плохо. Гадко. Но ты обязан ответить. Отомстить. Что бы ты сделал? Джеймс прислонился к стойке кровати, скрестив руки. Он был всегда готов к теоретическим дискуссиям, особенно если они касались стратегии мести. — А от этого поступка… мне бы было очень неприятно? — уточнил он, пытаясь вникнуть в условия гипотетической ситуации. Сириус медленно перевел на него взгляд. В серых глазах стояла мрачная серьезность. — Ты бы ненавидел себя за это, — сказал он тихо, но отчетливо. — Потому что это поставило бы тебя на один уровень с ним. Или даже ниже. Джеймс свистнул. Он понял, что дело серьезное. Сириус редко говорил о ненависти к себе. — Хм, — Джеймс потер подбородок, думая. — Сложно. Если мстить тем же… то да, будешь чувствовать себя дерьмом. Значит, нужно что-то другое. Он помолчал, обдумывая. — Наверное… я бы не показывал, что меня это задело. Вообще. Ни единым намеком. — Он посмотрел на Сириуса, проверяя, понимает ли тот. — Если противник видит, что попал в цель, он будет бить снова и снова в то же место. Значит, нельзя давать ему этой радости. А потом… нужно действовать так же. Сириус нахмурился. — Как так же? Ты же только что сказал, что мстить тем же — плохо. — Не тем же поступком, — пояснил Джеймс. — А так же. Холодно. Без эмоций. Найти его слабое место и надавить на него, но без криков и драк. Спокойно. Как будто так и надо. Как будто его существование — это просто мелкая неприятность, которую нужно устранить, не запачкав рук. Бить не в ответ на его удар, а первым, но своим оружием. И главное — никаких эмоций. Полный пофигизм. Это бесит больше всего. Сириус задумался. Не показывать, что задело. Холодно. Без эмоций. Найти слабое место. Свое оружие. Это… имело смысл. Она вывела его из равновесия, заставила чувствовать себя грязно и потерянно. Значит, его ответом должно быть полное самообладание. Он должен вернуть себе контроль. Не над ней — над собой. А потом… потом найти то, что выбьет почву из-под ее ног. Не физически. Его взгляд упал на Римуса, который тихо завязывал шнурок. Она защитила Римуса. Слабое место… У нее было слабое место. Она что-то скрывала. Она не была такой, как ее семья. И она яростно охраняла эту свою тайну. Возможно… это и было тем самым оружием. — Логично, — наконец произнес Сириус. Он кивнул Джеймсу. — Спасибо. Джеймс смотрел на него с нескрываемым подозрением. — Это… Лестрейндж опять что-то сделала? — спросил он прямо. — Вчера ты вернулся странный, сегодня с утра как призрак. Она что, наложила на тебя порчу? Сириус фыркнул, отводя взгляд. Он встал с кровати и начал натягивать туфли. — Нет, — отрезал он. — Просто сон дурной был. Он сказал это максимально небрежно, но внутри все сжалось. Сон. Проклятый, грязный, предательский сон. Но теперь у него был план. Он не позволит ни ей, ни своему подсознанию одержать над ним верх. Сириус закончил одеваться и подошел к зеркалу, чтобы поправить воротник. Он посмотрел на свое отражение — высокий, статный, с насмешливым изгибом губ, который теперь казался ему просто маской. Он потренировал эту ухмылку — беззаботную и язвительную. Ту, что не должна дрогнуть, когда он снова увидит ее. Выходной. Солнечный свет заливал Большой зал, окрашивая каменные стены в теплые, медовые тона. Где-то высоко парили заколдованные свечи, их пламя казалось блеклым и ненужным в этом море утреннего света. Обычный хаотичный гул сотен голосов, звон тарелок и приборов — знакомая симфония субботнего утра. Сириус спустился вниз с каменным выражением лица. Его взгляд сразу же скользнул к слизеринскому столу. Он методично, без суеты, прошелся по лицам — Нотт, Эйвери, Мальсибер, Яксли, Толкэлот… Регулус. Но ее не было. Пустое место там, где она обычно сидела, съежившись и стараясь быть невидимкой. Он сжал челюсть. Разочарование кольнуло его под ребра. Он приготовился. Натянул на себя доспехи безразличия, отточил сарказм. А цели не оказалось на месте. Вся эта внутренняя подготовка оказалась ненужной. Сириус грузно уселся на скамью за гриффиндорским столом, машинально налил себе кофе. Черный, без сахара. Горечь идеально соответствовала его настроению. Он взял чашку, но не пил, просто смотрел на темную жидкость, чувствуя, как тепло проникает в ладони. К нему подсели друзья. Джеймс, уже оживленно жестикулируя, о чем-то спорил с Лили. Их голоса доносились до Сириуса отдаленно. Он уловил обрывки фраз: «…но если посмотреть с точки зрения трансфигурационных свойств…» — от Лили и «…да ладно, Эванс, это же скучно до ужаса!» — от Джеймса. Это злило его своей нормальностью. Римус, сидя напротив, тихо что-то объяснял Питеру, водя пальцем по странице учебника. Питер кивал с привычным выражением легкой растерянности на лице. Обычная рутина. Все как всегда. А он сидел здесь с бомбой в груди, с грязным секретом, который жег его изнутри, и с невозможностью поделиться этим с кем бы то ни было. Его взгляд снова, помимо воли, уплыл к слизеринскому столу. И на этот раз он встретился с парой холодных, серых глаз. Регулус. Его младший брат сидел с идеально прямой спиной, прямо-таки воплощение аристократической выдержки. Он не ел, а лишь держал в тонких пальцах нож, с пристальным, подозрительным взглядом. Он смотрел на Сириуса не с ненавистью, не с вызовом, а с холодным интересом. О чем ты думаешь, змееныш? Думаешь, я опять что-то замыслил против твоей новой подопечной? Думаешь, я причинил ей вред? То, что Регулус может испытывать что-то вроде заботы о Лестрейндж, вызвала в Сириусе новую волну раздражения. Весь этот слизеринский курятник с его подковерными играми, интригами и ложной братской верностью был ему отвратителен. Сириус не отвел взгляда. Он позволил углам своих губ медленно, лениво поползти вверх в той надменной, блэковской ухмылке, которую так ненавидела их мать. Он видел, как глаза Регулуса сузились, а пальцы чуть сильнее сжали рукоять ножа. Хорошо. Пусть гадает. Пусть сидит и нервничает. Сириус наконец отпил глоток кофе. Горечь обожгла язык, но он не поморщился. Он снова повернулся к своим друзьям, сделал гримасу в сторону спорящих Джеймса и Лили. — Опять за старое? — его голос прозвучал на удивление нормально, с привычной ноткой насмешки. — Сохатый, сдавайся, ты никогда не выиграешь у нее в споре. Джеймс отвлекся и фыркнул, а Лили бросила на Сириуса короткий, оценивающий взгляд, прежде чем снова наброситься на Джеймса. Сириус сидел, пил кофе, изредка вставлял колкости, и со стороны казался таким же, как всегда. Но каждый его нерв был настороже, ожидая ее появления. Каждый смех, каждое движение были частью тщательно продуманного спектакля под названием «Со мной все в порядке».                      Весь это чертово утро он провел, как привидение, бродящее по замку. Он заглянул в библиотеку, в надежде, что она прячется среди стеллажей. Встретил там Эмили, которая смотрела на него с таким хищным интересом, что ему пришлось применить все свое мастерство уклончивых ответов и сарказма, чтобы улизнуть, не дав никаких обещаний. Прекрасно. Просто прекрасно. Он охотится на одну сумасшедшую, а на него самого уже открыла сезон охоты другая. К обеду его нервы были натянуты до предела. Он вошел в Большой зал, его взгляд по привычке, уже рефлекторно, метнулся к слизеринскому столу. И на этот раз… о да. Там сидела Лестрейндж. Она съежилась на самом краю скамьи, пыталась занять как можно меньше места. На ней был какой-то безразмерный черный свитер, делающий ее фигуру еще более угловатой, джинсы и поверх — мантия. Кто ее, интересно, учил так одеваться? — с презрением подумал Сириус. — Или это новый тренд Шармбатона — стиль «мешок с костями»? Она не ела, а лишь теребила край тоста, ее взгляд беспокойно скользил по залу. И вот он наткнулся на него. Ее глаза, эти огромные, слишком выразительные голубые блюдца, расширились. Не со страхом. С шоком, с раздражением, с немой бранью. И затем она проделала самый идиотский маневр, который он когда-либо видел. Она резко развернулась на 180 градусов — и зашагала прочь от стола, бросив свою нетронутую тарелку. Адреналин ударил в кровь. Охота началась. Сириус не побежал. Это было бы ниже его достоинства. Он пошел за ней быстрым, уверенным шагом, легко сокращая расстояние. Он догнал ее уже в коридоре, схватив за руку выше локтя. Ее рука под свитером оказалась удивительно мягкой. Она дернулась, пытаясь вырваться. Ему хотелось ее размазать по каменной стене. Сжать сильнее, чтобы она вскрикнула от боли. Вытрясти из нее все ее язвительные словечки. Но он помнил план. Холодно. Без эмоций. Сириус наклонился к ней, растянув губы в самой ядовитой, самой самодовольной ухмылке, какую он только смог изобразить. — Лестрейндж! Какая неожиданная встреча. Уже сбегаешь? Еда не понравилась? Или компания? Она прекратила дергаться и подняла на него глаза. В них плясали чертики бешенства. — Ты больной? — выдохнула она. Сириус притворно задумался, не ослабляя хватку. — Кто это у нас тут больной? — произнес он с сладкой ядовитостью. — Не я же к тебе с поцелуями лезу без предупреждения. Это, знаешь ли, дурной тон. Могут неправильно понять. Ее щеки залились густым румянцем. — Ты идиот что ли? — прошипела она, снова пытаясь высвободить руку. — Это был не поцелуй, это была попытка высвободиться, ты мозг перегрел! — А-а-а, — Сириус кивнул с преувеличенным пониманием. — Понятно. Слова уже не в моде? Предпочитаешь язык жестов? Примитивный, но эффективный. — Как будто ты бы меня отпустил, если бы я просто попросила! — выпалила она. — Я тебе не один раз говорила «отпусти»! Раздражение ударило в голову. Взять себя в руки. Холодно. — Если бы попросила вежливее, — сквозь зубы произнес он, заставляя уголки губ снова поползти вверх, — то этого всего, возможно, и не произошло бы. Но теперь, дорогая моя, у нас есть небольшая проблема. Он сделал паузу для драматического эффекта. — Теперь ты мне должна. Ее лицо вытянулось от неподдельного, оглушительного изумления. Она на секунду застыла, перестала вырываться. — Я тебе должна? — она произнесла это так, будто он только что объявил, что земля плоская. — Ты совсем с ума сошел, Блэк? Отвали. Отцепись. И не подходи больше ко мне. Забудь вообще про мое существование. Он наклонился еще ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал исходящее от нее тепло и горьковатый запах полыни. — А то что? — он прошептал опасно и насмешливо одновременно. — Снова поцелуешь? Она аж подпрыгнула на месте. Краска на ее щеках стала пунцовой. Она нервно, почти судорожно, почесала нос свободной рукой и оглянулась по сторонам, проверяя, не слышал ли кто. Ее паника была для него бальзамом на душу. — Мечтай, урод, — выдохнула она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Слышалась запинка, смущение. Он медленно, демонстративно отпустил ее локоть. — Буду, буду, — сказал он громко и четко, следя, как она отскакивает от него. — У нас еще будет много веселых бесед, Лестрейндж. Считай это… началом нашего нового общения. Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь, чувствуя ее горящий взгляд у себя в спине. Внутри все дрожало от напряжения и невысказанной злости. Но на лице застыла ледяная ухмылка. Первый раунд после ее сумасшедшего хода остался за ним. И это было только начало.                      Он сидел на своем привычном камне у края озера, курил и смотрел, как толпы студентов веселым, шумным потоком текут по дороге в Хогсмид. Солнце слепило, отражаясь в воде, крики чаек и смех создавали раздражающе беззаботный звуковой фон. Внутри у него все еще кипело от столкновения с Лестрейндж. Ее покрасневшее лицо, растерянный взгляд, нервное движение руки… Да, это определенно было слабым местом. Мысль о том, что кто-то может узнать об их… инциденте, приводила ее в панику. Это было полезно. Это было оружие. «Мечтай, урод». Да уж, мечтать он как раз и не собирался. Сириус собирался действовать. Он заметил своих друзей, выходящих из замка. Джеймс шел, размахивая руками и что-то оживленно рассказывая Лили, которая улыбалась, качая головой. Римус шел чуть позади с книгой в руках, а Питер семенил рядом, пытаясь успеть за их широким шагом. Сириус слез с камня и направился к ним, затягиваясь последней затяжкой перед тем, как раздавить окурок о подошву туфель. — Бродяга! — крикнул Джеймс, заметив его. — Я как раз тебя искал. Нужно срочно зайти в один магазинчик. Сириус поднял бровь, подходя ближе. — Срочно? Умирающему родственнику зелье нужно? Или Снейп снова довел, и ты решил его отравить? — Смешной какой, — отрезал Джеймс, но ухмыльнулся. — Нет. Нужно купить быстросмывающуюся зеленую краску для волос тебе на Хэллоуин. Сириус поморщился. Он на секунду успел забыть про этот дурацкий бал и их общий костюм. — В «Забияке» продается, — сказала Лили, глядя на Сириуса с весельем в глазах. — Там же, где я брала блестки для прошлого бала. И грим там же можно купить, кстати. Сириус громко вздохнул, выражая всю глубину своего страдания. — Прекрасно. Просто замечательно, — проворчал он. — Тебе, Сохатый, хватило одного дурацкого костюма. А мне, значит, еще и лицо разукрашивать придется. Я чувствую, как мое достоинство медленно, но верно утекает в сточную канаву. Джеймс хлопнул его по плечу. — Не ной, Бродяга. Ты сам сказал, что идея — огонь, и что ты ни за что не будешь этой «летучей мышью». Ты хотел круче. Вот и получай. Сириус фыркнул, но спорить не стал. Да, это была его идея. Он действительно считал, что стандартные костюмы — удел скучных зануд. А летучая мышь Джеймса выглядел по-дурацки. Но сейчас, стоя под ослепительным солнцем и осознавая, что ему в ближайшем будущем предстоит красить волосы в ядовито-зеленый, энтузиазм поубавился. — Ладно, ладно, — буркнул он, смирившись с неизбежным. — Пошли за этим вашим ведром краски. Только смотри, Сохатый, если она не смоется за один раз, как обещано, я выкрашу в нее твою постель. И твои очки. И, возможно, всю твою одежду. Он бросил последний взгляд в сторону замка, мысленно отметив, что охота на Лестрейндж временно откладывается из-за необходимости приобретения маскарадного ужаса. — Идем, — сказал он, разворачиваясь и направляясь к воротам, ведя за собой небольшую группу. — Чем быстрее купим эту дрянь, тем быстрее я смогу попытаться стереть сам факт ее покупки из памяти. Дорога в Хогсмид пролегала через увядающие осенние поля. Воздух был прохладным, пахло мокрой землей и дымком из труб ближайших домов. Джеймс и Лили шли чуть впереди всех, и их невозможно было слушать, не испытывая приступа острой тошноты. Джеймс что-то рассказывал про очередной трюк на метле, размахивая руками, а Лили слушала, подняв голову, и улыбалась так, будто он открывал ей тайны мироздания, а не хвастался тем, как чуть не разбился о сторожевую башню. — Смотри-ка, — Сириус громко сказал Римусу, нарочно повышая голос. — Один воркует о подвигах, другая делает вид, что это не самое скучное, что она слышала за всю жизнь. Джеймс обернулся, не переставая улыбаться. — Завидуешь, Бродяга? Никто не слушает твои байки с открытым ртом? — Слушают, — парировал Сириус. — Просто с ужасом. Или со скукой. Сложно отличить. Лили фыркнула, качнув головой, но щеки ее чуть порозовели. — А тебя, Сириус, слушать — все равно что читать предупреждения на упаковке зелья, — сказала она, не глядя на него. — Сплошные побочные эффекты и угрозы для здоровья. Сириус приложил руку к сердцу с преувеличенной болью. — Эванс, ты ранила меня. Глубоко. Я теперь, наверное, буду страдать и писать сонеты. В твою честь. — Только не это, — простонала она, бросив грозный взгляд на Джеймса. — Одной баллады в мою честь с меня хватит на всю жизнь. Они продолжали идти, и Сириус то и дело вставлял свои язвительные комментарии, наблюдая, как Джеймс то хохочет, то пытается защитить «честь дамы», а Лили все больше смеется и парирует его уколы. Это было нормально. Привычно. На какое-то время он смог отвлечься от навязчивых мыслей о голубых глазах и обветренных губах. Когда они наконец достигли главной улицы Хогсмида, загруженной студентами, Лили остановилась. — Ладно, команда по закупке краски для волос, — сказала она, улыбаясь. — Мне нужно ненадолго исчезнуть. Мы с Мэри и Алисой договорились зайти к мадам Малкин. Нужно докупить кое-какие аксессуары к платьям. Джеймс тут же насупился, как ребенок, у которого отняли игрушку. — Но мы же только пришли! «Три метлы» зовет! Или «Сладкое королевство»! — Ты выживешь, Поттер, — Лили встала на цыпочки и быстро поцеловала его в щеку. — Купите свою краску, а потом встретимся. Обещаю. Джеймс немного размяк, но все равно смотрел на нее умоляюще. Сириус сглотнул подкативший к горлу комок раздражения. — Да отпусти ты ее, Сохатый, — буркнул он. — Час расставания — и ты уже распадаешься на содержимое. Соберись. Ты позоришь гриффиндорское достоинство. Лили бросила Сириусу благодарный взгляд, помахала рукой и скрылась в толпе, направляясь к магазину мадам Малкин. Джеймс проводил ее восхищенным взглядом, и тяжело вздохнул. — Ну что, — Сириус хлопнул его по спине, заставляя того кашлянуть. — Теперь, когда твой разум на время свободен от чар рыжей, может, пойдем? Зеленая краска. Убогий магазин. Идем, пока я не передумал и не решил, что лучше пойти выпить чего-нибудь крепкого. Магазин оказался именно таким, каким Сириус и представлял себе ад, если бы тот был посвящен маскарадным костюмам. Тесное помещение было забито до потолка стеллажами, с которых свисали всевозможные накидки, шляпы, маски и прочие атрибуты убогого веселья. Сириус, Джеймс, Римус и Питер едва протиснулись внутрь, задевая плечами висящие скелеты и связки искусственной паутины. Именно в этот момент Сириус их увидел. В дальнем углу магазина, у полок с аксессуарами, стояла группка когтевранок: Эммелина Вэнс, Амелия Боунс, Гестия Джонс. И среди них, как ворона в стае канареек, — Лестрейндж. Она сидела на небольшой табуретке, сгорбившись, с таким недовольным и отрешенным выражением лица, что ему стало почти смешно. Вэнс, держа перед собой какую-то блестящую диадему, поворачивалась то к ней, то к зеркалу. — Белла, как думаешь, нормально сидит? Не слишком вычурно? Лестрейндж, не глядя, кивнула, уткнувшись взглядом в свои ботинки. — Нормально. — А это? — Гестия надела на себя уши феи с блестками. — Тоже нормально. Сириус фыркнул. Настоящий ценитель прекрасного. Почему вообще эти когтевранки с ней возятся? Из жалости? Или у них пари на то, кто дольше продержит ядовитую змею в своем обществе? Он уже собирался отвернуться, чтобы заняться поиском своей проклятой зеленой краски, как ситуация изменилась. Амелия и Гестия куда-то отвлеклись, подойдя к витрине с париками. Эммелина, разглядывая высокую полку, обернулась к Лестрейндж. — Белл, ты ж высокая, достань, пожалуйста, вот те когти, вон там, в черной коробке, — попросила Эммелина, указывая на верхнюю полку. Лестрейндж с неохотой поднялась с пуфика, тяжело вздохнув. Она потянулась вверх, на цыпочках, вытянув руку к заветной коробке. Ее черный свитер, и без того бесформенный, поднялся, обнажив поясницу и плотно облегающую ткань джинсов. И тут Сириус, как и Джеймс, стоявший рядом, увидел это. Под этими мешковатыми свитерами и мантиями Изабелла Лестрейндж прятала от мира откровенно прекрасную задницу. Округлую, высокой упругой формы, идеально обтянутую джинсовой тканью. Это было настолько неожиданно и так резко контрастировало с ее вечно испуганным видом, что мозг на секунду отказался складывать картинку воедино. Джеймс, стоявший рядом с Сириусом, замер с открытым ртом и тихо присвистнул, впечатленный открывшимся видом. Сириус пришел в себя первым. Это не было желанием. Скорее… шоком. Шоком от несоответствия между ее вечно сгорбленной, пытающейся исчезнуть фигурой и тем, что она на самом деле прятала под этими уродливыми свитерами. Но шок длился доли секунды, а затем на сцену вышло его второе «я» — циничное, язвительное и всегда готовое к атаке. Он громко, на всю лавку, фыркнул. — О-го-го, Лестрейндж! — произнес он громко и насмешливо. — А мы и не знали, что ты такое прячешь под своим… гм… мешком. Надо же, сюрприз. Она резко, почти болезненно, дернулась, натягивая свитер, и обернулась. Ее лицо залилось таким густым багрянцем, что, казалось, вот-вот задымится. Глаза выдали смесь злости и смертельного смущения. Джеймс, опомнившись, добавил с дурацкой ухмылкой: — Да, серьезно, Лестрейндж. Если бы ты начала знакомство с демонстрации… э… этого, возможно, мы бы и подружились как-нибудь. — Иди к черту, — выдохнула она. — Вы оба законченные идиоты. Вэнс, пытаясь разрядить обстановку, шагнула вперед с натянутой улыбкой. — Ребята, вы тут за костюмами? — спросила она, слишком бодро. — Какие выбрали? Джеймс, всегда готовый поговорить о своем «гениальном» плане, тут же отвлекся. — Ага! — воскликнул он. — Мы будем… Ой, нет, — он поднял руку. — Не скажу. Это сюрприз. Но скажу так — мы будем круче всех! Взяли идею из одного магловского к… Пока Джеймс с энтузиазмом рассказывал Эммелине про «идиотов в трико», Сириус не сводил глаз с Лестрейндж. Она отвернулась, делая вид, что изучает какую-то маску, но по напряженной спине и сжатым кулакам было видно, что она чувствует его взгляд на себе. Ее уши все еще были ярко-красными. Он не удержался. Подошел ближе, наклонился к ее уху и произнес тихо, но так, чтобы она точно расслышала: — Что, Лестрейндж, неудобно? А я думал, тебя ничем не пронять. Оказывается, есть способ. Надо было раньше попросить тебя что-нибудь с верхней полки достать. Она резко обернулась. — Отстань, Блэк, — прошипела она. — А что я? — развел он руками с наигранной невинностью. — Я просто восхищаюсь… э… ассортиментом магазина. Очень… разнообразно. Он видел, как она сглотнула, как ее челюсть напряглась. Она снова отвернулась, но на этот раз ее плечи были подняты от напряжения до самых ушей. Она проигрывала эту маленькую дуэль, и он наслаждался каждой секундой. Может, Джеймс был прав. Холодное, безэмоциональное давление работало. Нужно было просто найти нужные рычаги. А вид ее смущенного, раскрасневшегося лица был приятным бонусом. Очень приятным. — А у меня будет костюм оборотня! — весело объявила Эмми, держа в руках коробку с мохнатыми накладными лапами. Римус, который вполголоса переговаривался с Питером у стойки с масками, резко дернулся. Его плечи напряглись, он отвернулся, делая вид, что с огромным интересом изучает маску горгульи. Питер растерянно заморгал, глядя то на Эммелину, то на Римуса. Джеймс, уловив напряжение, среагировал с рефлекторной скоростью. — О, круто! — почти выкрикнул он, слишком громко и слишком бодро, пытаясь перекрыть неловкую паузу. — С клыками и всем таким? А ты, Лестрейндж, — он повернулся к ней, отчаянно пытаясь сменить тему, — в чем пойдешь? Или твои братья-Пожиратели запретили веселиться с остальными смертными? Сириус, почувствовав свежую кровь, не мог удержаться. Он скрестил руки на груди и бросил на нее насмешливый взгляд. — А зачем ей костюм, Сохатый? — его голос прозвучал сладко и ядовито. — Она же и так наше местное чудовище. Заводская комплектация. Мисс Чудовище во плоти. Зачем маска, когда у тебя такое естественное… обаяние? Вэнс бросила на него сердитый взгляд. — Сириус, перестань, — сказала она твердо, но без особой надежды на успех. Но Лестрейндж, казалось, уже достигла своего предела. Ее смущение, вызванное предыдущей ситуацией, переплавилось в чистый, несдержанный гнев. Она резко повернулась к Сириусу. — О, а ты бы хотел, чтобы я пришла в костюме? Например, в костюме твоего папули? Или, может, твоей дорогой мамочки? Я слышала, у них отличный вкус в одежде. Правда, немного… тоталитарный. Сириус почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Она била точно в цель, в его самое больное место, и делала это безжалостно. Его собственная ухмылка стала жесткой, натянутой. — Как мило с твоей стороны вспомнить моих родителей, — прошипел он. — А то я уж думал, ты вся в заботах о своих. О том, как Рабастан пытает маглорожденных, или о том, как Рудольфус целует туфлю Тому-Знаешь-Кому. — Лучше целовать туфли, чем притворяться, что тебя тошнит от собственной семьи, пока ты пользуешься их деньгами и именем! — выпалила она, делая шаг вперед. — Ты, Блэк, самый большой лицемер во всем этом замке! Ты строишь из себя бунтаря, а сам… — А сам что? — Сириус шагнул навстречу, нависая над ней. — Говори. Я весь во внимании. Она запнулась, ее грудь вздымалась. Она, казалось, боролась сама с собой, с словами, которые рвались наружу. — Ты… ты просто испорченный ребенок, который ноет, потому что папочка с мамочкой его недостаточно любили! — выкрикнула она в итоге, и в ее голосе прорвалась настоящая, неконтролируемая истерика. — А у некоторых… у некоторых нет даже этого! Джеймс попытался встать между ними. — Эй, эй, успокойтесь оба… Но Сириус его не слышал. Он смотрел на это бледное, искаженное гримасой боли и гнева лицо. И впервые он увидел не просто Лестрейндж, не просто врага. Он увидел отголосок того же самого одиночества, той же самой злости на свою собственную кровь, что грызла и его самого. Это было мгновенное, ослепительное понимание, которое тут же утонуло в волне его собственного гнева. — А у тебя что, нет? — его голос стал тихим и опасным. — Папочки с мамочкой? Ах, да… прости. Я забыл. Твоя мамочка мертва. Неудобно вышло. Он видел, как ее лицо побелело. Абсолютно. Ее губы задрожали. Она отшатнулась, словно он ударил ее физически. Даже Джеймс онемел, глядя на Сириуса с немым укором. Эммелина смотрела с ужасом. Римус отвернулся. Лестрейндж не сказала больше ни слова. Она развернулась и, не глядя ни на кого, быстрыми шагами направилась к выходу, резко распахнула дверь и вышла на улицу, хлопнув дверью так, что зазвенели стеклянные витрины. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя странную, неприятную пустоту. Он видел, как побледнело ее лицо. Он видел, как дрогнули ее губы. Он видел, как что-то в ее глазах — та самая злость, что делала их живыми, — погасла, сменившись чем-то пустым и раненным. И он почувствовал… удовлетворение? Да. Конечно. Он добился своего. Он нанес удар ниже пояса, и он достиг цели. Это была победа. Вэнс покачала головой. Не медленно и с сожалением, а быстро, с отвращением. Ее обычно дружелюбный или насмешливый взгляд, сейчас был холодным. — Я не знала, что ты можешь быть настолько жестоким, Сириус, — произнесла она четко, отчеканивая каждое слово. Она не стала ждать ответа. Развернулась и пошла к своим подругам. Амелия Боунс и Гестия Джонс тоже смотрели на него. Не с любопытством, не со страхом. С презрением. Амелия, всегда справедливая и принципиальная, смотрела на него, как на что-то недостойное. Гестия сжала губы в тонкую, неодобрительную линию. Они не сказали ни слова, просто смотрели. А потом, как по команде, все трое развернулись и ушли вглубь магазина. Джеймс тяжело вздохнул и провел рукой по волосам. — Черт, Бродяга… — начал он, но голос его сорвался. — Зачем ты это сказал? Римус стоял неподвижно, все еще отвернувшись. Его спина была напряжена, и Сириус знал, что он все слышал. Каждое слово. И знал, что думает об этом Римус, для которого семья была болезненной темой. Питер просто смотрел на пол, явно желая провалиться сквозь землю. Жгучее, ядовитое чувство начало подниматься по пищеводу Сириуса, обжигая изнутри. Это была не злость. Это было что-то другое. Что-то острое и незнакомое. Стыд. Он отряхнул ладони, будто стряхивая с них невидимую грязь. — Она сама начала, — буркнул он слабо и неубедительно даже для него самого. — Она полезла первая. — Она сказала правду! — резко обернулся Римус. — Ты действительно пользуешься их деньгами. И она… — он запнулся, — она не заслужила такого. Никто не заслуживает такого. Сириус почувствовал, как его собственная злость, ищущая выхода, снова закипает. — О, так теперь ты на ее стороне? — язвительно спросил он. — Уже забыл, кто ее братья? Что они сделали с твоей… семьей? Он не договорил, но все поняли. Отец Римуса жил в постоянном страхе из-за Пожирателей и оборотней. Римус сжал губы, и огонь в его глазах погас, сменившись усталой болью. — Это не оправдывает твою жестокость, — тихо сказал он. Он повернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Питер, бросив на Сириуса растерянный взгляд, поспешил за ним. Джеймс остался, смотря на Сириуса с выражением, в котором смешались разочарование и досада. — Ладно, — Сириус резко дернул плечом, отворачиваясь. — Хватит на сегодня этого цирка. Краску купим в другой раз. Сириус направился к выходу, проходя мимо притихших когтевранок. Жестокий. Да. Возможно. Но она его спровоцировала. Она влезла в его голову, довела его до этого. Это была ее вина. Сириус шел обратно к замку в полном одиночестве. Джеймс, пробормотав что-то о том, что пойдет поищет Лили, ушел сразу после выхода из магазина, не оглядываясь. Римус и Питер исчезли еще раньше. С каждым шагом по мокрой от дождя дороге чувство внутри него становилось все тяжелее и плотнее. Это было не просто раздражение или злость. Это было нечто гнетущее и знакомое. Чувство, что он — дерьмо. Он знал. Он знал, какие у нее отношения с семьей. Он помнил тот разговор в хижине у Кеттлберна, когда она, сломленная и злая, выдохнула, что искала яды, чтобы сорвать помолвку с Регулусом. Это была не просто жалоба — признание. Крошечный кусочек правды, вырванный у нее отчаянием и, возможно, странным, мимолетным чувством, что он, Сириус, поймет. Что он, как и она, был изгоем в собственном доме. И что он сделал с этим доверием? Он взял этот обрывок ее боли, этот кусок ее души, который она нехотя ему показала, и превратил его в оружие. В кинжал, чтобы воткнуть его в самое незащищенное место. «Твоя мамочка мертва. Неудобно вышло.» Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть воспоминание о ее побелевшем лице. Не получалось. И Римус. Римус был на него зол. По-настоящему. Не так, как когда они ссорились из-за какой-нибудь ерунды. Это была та же ледяная, разочарованная злость, что была у него после истории со Снейпом. Тогда Сириус, движимый скукой и глупостью, чуть не привел Снейпа к Римусу во время полнолуния. Чуть не сделал его убийцей. Чуть не разрушил всю его жизнь. И сейчас, глядя в глаза Римусу в магазине, он увидел ту же тень — тень предательства. Предательства дружбы. Предательства тех неписаных правил, что были между ними. Джеймс сказал, что больше не лезет в его дела. Это прозвучало как приговор. Джеймс, который всегда был на его стороне, всегда находил оправдание его самым идиотским поступкам, просто сдался. «Это реально было жестоко.» Да. Это было жестоко. И он это знал. Он осознал это в тот самый момент, когда слова срывались с его языка. Но злость была сильнее. Сириус зашел в гриффиндорскую гостиную. В их комнате никого не было. Он упал на свою кровать и уставился в балдахин. Внутри все было пусто, если не считать этого тяжелого чувства собственной мерзости. Он боролся с ней, с этой Лестрейндж, чтобы доказать свое превосходство, чтобы вернуть контроль. А в итоге потерял контроль над собой. Снова. Сириус лежал. Это было, если вдуматься, его основное занятие на протяжении последних нескольких часов. Он лежал на спине, уставившись в балдахин своей кровати с таким видом, будто пытался прожечь в бархате взглядом дыру. Потом перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, в надежде, что недостаток кислорода вытеснит из черепа навязчивые мысли. Не вышло. Он снова перевернулся на спину. Комната была пустой и непривычно тихой. Римус больше не появлялся. Питер пару раз бесшумно просочился внутрь, постоял, поерзал и, не получив ни единого рычания или летящего в него носка, так же бесшумно испарился. Сириус даже не повернул головы. Ему было плевать. Он провалялся так до вечера, пока дверь не распахнулась с привычным для Джеймса ураганным напором. — Бродяга, ты еще в трауре? Сириус не удостоил его взглядом. Он продолжал изучать текстуру потолка. — Я медитирую. На тему вселенской несправедливости. Или на тему того, почему некоторые люди не могут тихо войти, как цивилизованные существа. Джеймс плюхнулся на свою кровать напротив, снял очки и принялся протирать их рукавом мантии. Его лицо расплывалось в улыбке даже без очков. Это было неприлично. — Видел твою Лестрейндж, — сказал он, и Сириус почувствовал, как все его мышцы напряглись против воли. — В Большом зале. Со своей подружкой-слизеринкой, Вэнити. Она не выглядела убитой. Она вообще убиваема? Ее по-моему ничего не задевает. Как отскакивает от бронированного хвоста. — Поздравляю, Сохатый. Тебе уже мерещатся ее хвост? — Сириус сел, откинув с лица длинные черные волосы. Он чувствовал себя разбитым, будто его протащили несколько миль волоча за метлой. — И она не «моя». Повторяй это как мантру, пока не дойдет. — До меня доходит, что ты валяешься тут, будто тебе дементоры душу высосали, а она — ничего. Сидит, книжки листает. Нормальная. — Нормальная, — Сириус фыркнул и поднялся с кровати. Его тело заныло от долгой неподвижности. Он подошел к комоду, налил воды из кувшина в стакан и залпом выпил. Вода была теплой. — Она чистокровная стерва древнейшего рода, Сохатый. У них в генах прописана способность к маскировке под нормальных. Ее братец Рабастан, я уверен, тоже отлично умеет листать книжки. — Ты сам веришь в эту чушь? Сириус поставил стакан так, что тот чуть не треснул. — Я верю в то, что видел. Она не моргнула глазом, когда Берк того вампира прикончила. Сидела с каменным лицом. А когда я ей про мать… — он замолчал, снова увидев перед собой не гневную фурию, не язвительную стерву, а белое, абсолютно пустое лицо с огромными глазами, в которых на секунду вспыхнула такая бездонная боль, что его собственное нутро сжалось в комок. Он видел, как она сломалась. Джеймс свистнул. — Ниже пояса, Бродяга. Даже для тебя. — О, я же монстр, разве ты не знаешь? Мне об этом постоянно напоминают, — он схватил с комода свою палочку и принялся вертеть ее в пальцах. Ему нужно было движение. Любое действие, чтобы прекратить этот разговор. — Римус в ярости, — констатировал Джеймс. — Вэнс и ее подружки смотрят на тебя, как на дерьмо. Поздравляю, ты добился своего. Ты ее ранил. Доволен? — Неимоверно, — Сириус рявкнул, повернувшись к нему. — Я просто пляшу от счастья. Не заметно? Они помолчали. Джеймс вздохнул и снова надел очки. Его лицо приняло знакомое выражение лидера Мародеров, того, кто обычно придумывал план и вытаскивал их всех из дерьма. — Ладно. Хватит. Ты свое получил, она свое. Пора завязывать с этим цирком. — Какой цирк? — Сириус язвительно улыбнулся. — Я даже не знаю, о чем ты. У меня был небольшой конфликт с мисс Лестрейндж, который я успешно исчерпал. Тема закрыта. — Именно так и выглядит успешно исчерпанная тема — лежать пластом целый день и плеваться ядом на всех, кто зайдет. — Это мой природный шарм. — Твой природный шарм меня раздражает, — отрезал Джеймс. Он встал и подошел ближе. — Слушай, я не буду тебя уговаривать извиниться. Знаю, что бесполезно. Но просто перестань. Игнорируй ее. Ты же мастер игнора, когда захочешь. Считай, ее не существует. Сириус засмеялся. — Легко сказать. Эта «несуществующая» умудряется вклиниваться в каждый мой день, заноза в заднице. В столовой, на уроках, в коридорах… — Значит, будь умнее. Не подходи. Не смотри. Не ввязывайся. Ты же сам мне советовал так вести себя со Снейпом в прошлом году. Сработало? — Со Снейпом — да. С ней… Он не договорил. Со Снейпом все было просто. Грязный, злобный Нюнчик, которого хотелось ткнуть носом в его же зелье. С Лестрейндж все было иначе. Это была дуэль на словах, а не драка на кулаках. Каждая их стычка — это обмен ядовитыми уколами, от которых потом горит изнутри. И этот чертов поцелуй. Он до сих пор чувствовал призрачное прикосновение ее губ. — С ней — то же самое, — твердо сказал Джеймс, прерывая его мысли. — Ты даешь ей власть над собой. Перестань. Сириус сгреб с комода свежую мантию и начал натягивать ее через голову, пытаясь при этом не задохнуться и не думать, как именно он докатился до жизни такой, что его отчитывает Джеймс Поттер, чей мозг в последнее время был занят на 90% Лили Эванс и на 10% квиддичем. — Ну и? — Сириус просовывал голову через ткань. — Как прошла твоя великая романтическая вылазка? Небось, читали сонеты друг другу в теплице? Джеймс, сидя на краю кровати, принялся зашнуровывать ботинки с таким видом, будто готовился к коронации, а не к прогулке по замку. — Мы ходили к мадам Паддифут. — Он потянул за шнурок так, что тот чуть не лопнул. — И она сама заказала тот самый малиновый пирог, который я ей в прошлый раз предлагал. Сама. И съела два куска. — Грандиозно, — Сириус выдавил из себя, наконец высвободив голову и откинув волосы со лба. — Ты покорил ее желудок. Настоящая любовь. Дальше что, будешь учиться печь? — А ты знаешь, это не такая плохая идея, — Джеймс поднял на него задумчивый взгляд, совершенно пропустив сарказм мимо ушей. — Думаю, ей понравится, если я… — Сохатый, клянусь всеми своими костями, если ты закончишь эту мысль, я трансфигурирую твои очки в слизняков, — Сириус прервал его, застегивая мантию. Ему было физически больно слушать эти слащавые подробности, когда в его собственной голове был полный разгром. Джеймс вздохнул, закончив со шнурками, и поднялся. Его выражение стало серьезнее. — Ладно, ладно. Слушай, насчет Рема… — Он сделал паузу, выбирая слова. — У него же… ну, ты знаешь. Матери тоже нет. Поэтому он тогда и взорвался. Мне кажется, тебе надо с ним поговорить. Объяснить. Сириус фыркнул и потянулся за своей палочкой, валявшейся на тумбочке. — Понятно же, что я не про него это говорил. Я не имел в виду Римуса. Вообще ни капли. — Я знаю. Но ты же знаешь его — он все близко к сердцу воспринимает. Все эти его заморочки с «я монстр». А тут еще твой выпад… и Лестрейндж, кстати, за него тогда вступилась. В библиотеке. Плюс его новая… гм… любовь — ее подружка. Все это вместе. Сириус, проверявший, на месте ли палочка, чуть не выронил ее. — Какая еще любовь? — Он уставился на Джеймса, чувствуя, как у него отвисает челюсть. — Ну, Вэнити. Эмма. Та слизеринка, с которой он теперь постоянно шляется. — Они же «просто общаются», — Сириус передразнил мягкий, уклончивый тон Римуса. — По его же словам. Обсуждают «общие интересы». Обсуждают руны, книжки и прочую скукотищу. — Бродяга, Бродяга, — Джеймс покачал головой с видом вселенской мудрости, который безумно его бесил. — Ты со своей Лестрейндж ничего вокруг не замечаешь. Ты видел, как они друг на друга смотрят? Сириус попытался вспомнить. Он видел Римуса и эту Вэнити в библиотеке, в углу. Они действительно разговаривали. Но смотреть? Он не видел, как они смотрят. Он в последнее время видел в основном одно: затылок Лестрейндж, ее спину в мантии Слизерина, ее руки, перелистывающие страницы, и яростное желание швырнуть в нее чем-нибудь тяжелым, просто чтобы нарушить это ледяное спокойствие. — Нет, не видел, — отрезал он. — Я, в отличие от тебя, не изучаю чужие любовные томления. — Ну так посмотри в следующий раз. У Луни аж руки дрожат, когда он ей книгу подает. А она на него смотрит так, будто он не Ремус Люпин, а Годрик Гриффиндор. — Класс, — Сириус с силой сунул палочку во внутренний карман мантии. — Римус втрескался в змейку. Отлично. Скоро и видать за ручки с ними ходить будем. Устраивать совместные чаепития. Обсуждать, какое зелье Слизнорт задаст на следующей неделе. Может, сразу вступим в Клуб Слизней? Джеймс фыркнул, но не стал спорить. — Иди уже, идиот. Проветрись. А то воняешь самобичеванием. — Это я твоей романтикой надышался, — огрызнулся Сириус, но уже направлялся к двери. Он вышел в коридор, и дверь гостиной захлопнулась за ним с негромким щелчком. Тишина в башне сменилась отдаленным гулом жизни замка — голосами, шагами, скрипом дверей. Он замер на мгновение, ощущая странную пустоту. Мысль о Римусе и Вэнити застряла в мозгу, как заноза. Римус. И слизеринка. Серьезно? Он представил Римуса, неловко улыбающегося этой холодной, отстраненной слизеринке. Представил, как они сидят в библиотеке, склонившись над одной книгой. Его друг, который всегда был голосом разума, якорем, который удерживал его и Джеймса от совсем уж отчаянных глупостей. И теперь этот якорь цеплялся за… за кого? За девушку, которая дружила с Изабеллой Лестрейндж. Дружила с той, чей брат, вероятно, мечтал стереть с лица земли таких, как Римус, за сам факт его существования. «Он все близко к сердцу принимает». Сириус резко свернул за угол, чуть не сбив с ног пару пугливо отпрыгнувших в сторону второкурсников-Пуффендуй. Он даже не взглянул на них. Да, он знал про мать Римуса. Знать — это одно. А вот видеть, как твой лучший друг смотрит на тебя с тем же осуждением, что и все эти благочестивые лицемеры… это было другое. Римус понял, что Сириус перешел грань. И этот взгляд — не гневный, не злостный, а разочарованный — был в тысячу раз хуже. Он тряхнул головой, и тронулся с места, спускаясь по винтовой лестнице. Его ноги несли его куда-то сами, без цели. Он прошел мимо пары младшекурсников-когтевранцев, которые, завидев его, поспешно отшатнулись и притихли. Он свернул в более темный, безлюдный коридор на втором этаже, где обычно торчали парочки, но сейчас было пусто. Его пальцы сами по себе нашли в кармане складной нож — не магический, просто обычный, магловский, который он когда-то стащил у одного рыбака в деревне неподалеку от Годриковой впадине. Он открыл его, закрыл. Щелк. Щелк. Он шел, глядя себе под ноги, на выщербленный камень пола. Щелк. Сириус с силой закрыл нож и засунул его обратно в карман. Он дошел до конца коридора, до большого арочного окна, выходившего на озеро. Вода была свинцово-серой, неподвижной. Хаос. Полный и абсолютный хаос. Джеймс встречается с Эванс. Римус, судя по всему, водит недодружбу с слизеринкой. А он застрял в войне с девчонкой, которая была единственным человеком в Хогвартсе, способным вывести его из себя одним лишь взглядом. Сириус брел по коридорам, все еще находясь в мрачном расположении духа, которое не смог развеять даже разговор с Джеймсом. Мысль идти в библиотеку и натыкаться там на Римуса с его «просто подругой» вызывала у него тошноту. Но делать было нечего — валяться в комнате казалось еще более жалким занятием. Он уже сворачивал в сторону библиотеки, как его слух уловил странный звук. Не крик, не плач, а шипящее ругательство, высказанное на безупречном французском. — Merde... cette fichue poussière... ce château idiot! Голос был знакомым, но тон — совершенно новым. Это был голос Лестрейндж. — Regarde-moi ça... tout est couvert de poussière! Comme si personne ici ne savait ce qu’est le nettoyage! Сириус замедлил шаг. Он никогда не слышал, чтобы она говорила по-французски. В детстве мать заставляла его и Регулуса брать уроки, но Сириус благополучно сбегал с них при первой же возможности. Сейчас он впервые пожалел об этом. Он разобрал только что-то про «проклятую пыль» и «идиотский замок», но сказано это было с такой искренней, кипящей злостью, что его это заинтриговало. Он осторожно заглянул в дверь Зала трофеев. Картина, открывшаяся его глазам, была настолько нелепой, что он не сдержал короткого, хриплого смешка. Изабелла Лестрейндж, отпрыск одного из самых древних и богатых родов Великобритании, стояла на коленях на каменном полу. Рядом с ней болталось ведро с мутной водой, а в руках она сжимала тряпку, которой с яростью терла основание какой-то особенно уродливой кубковой витрины. Ее волосы выбились из привычной собранной прически, на щеке красовалась грязная полоса, а мантия была забрызгана мыльной водой. Она работала без помощи палочки. Самое смешное зрелище за последнюю неделю. Лестрейндж резко обернулась на звук его смеха. — Ах, это ты, — выдохнула она. — Псина! Прежде чем он успел что-то ответить, она с молниеносной скоростью схватила ведро и выплеснула ему под ноги всю оставшуюся грязную воду. Холодная жидкость забрызгала его ботинки и низ мантии. — Вот черт, Лестрейндж! — рыкнул он, отскакивая, но было поздно. — Ты, ублюдок, еще смеешь смеяться надо мной? — прошипела она, вставая. В руке она по-прежнему сжимала ту самую тряпку. — После всего, что ты сделал? Внезапная злость вспыхнула в нем, смывая остатки мрачного настроения. Вот так было проще. Гораздо проще. — А ты такая белая и пушистая, да? — парировал он, с насмешливым презрением оглядывая ее грязный вид. — Ты первая начала. Или ты уже забыла наш милый разговор в Хогсмиде? — Я начала? — она фыркнула. — Я просто существовала, Блэк. А ты решил сделать из меня свое личное развлечение. Твоя проблема в том, что ты не ожидал, что развлечение может дать сдачи. — Да ну, милая, — он ухмыльнулся, делая шаг вперед. Лужа на полу хлюпнула под его ботинком. — Или ты забыла, чем закончилась твоя последняя попытка? Бегством. Она не отступила. — Если ты не уберешься отсюда сию же секунду, — сказала она тихо и отчетливо, — я промою твой грязный язык этой тряпкой. Клянусь. Мысль о том, что эта девушка угрожает ему, Сириусу Блэку, тряпкой, была настолько абсурдной, что он рассмеялся снова, уже громче. На душе снова становилось нормально. Ясно. Просто. Враг. Бой. Никаких сложных чувств. — А я думал, ты мой язык в другом направлении захочешь использовать, — сказал он, нарочито медленно обводя взглядом ее губы. Он добился своего. Она залилась яркой краской, от которой даже грязь на ее щеке показалась бледнее. Ее глаза расширились от ярости и, возможно, от того самого воспоминания, которое он так ловко вбросил. — Ты… ты отвратительный, самовлюбленный… — Продолжай, родная, — он скрестил руки на груди, наслаждаясь зрелищем. — Твое красноречие меня заводит. — Я бы предпочла видеть тебя повесившемся на собственном же галстуке! — Жестоко. Но, надо признать, стильно. — Ты гад! — А ты краснеешь. Это мило. Напоминает перезревший помидор. Она что-то рявкнула на французском, столь же яростное, как и первое ругательство. Сириус только шире ухмыльнулся. Он не понимал слов. Она была в ярости. Живой, настоящей, не скрытой под маской ледяного спокойствия. И он был причиной этого. Она реально была неубиваема. Он выстрелил в нее самым грязным оскорблением, какое мог придумать, а она вот, через пару часов, уже снова сражается с ним на равных, швыряясь ведрами и угрожая тряпками. В каком-то извращенном смысле это вызывало уважение. По крайней мере, это было честно. Не так, как эти ее слизеринские прихвостни с их слащавыми улыбками и кинжалами за спиной. — Ну что, мисс Лестрейндж? — он сделал еще один шаг вперед, теперь их разделяло всего пару метров. — Планы на вечер? Продолжишь оттирать полы в одиночестве? Он ждал новой вспышки. Ждал, что она швырнет в него тряпкой или, может, даже попытается ударить. Но вместо этого ее лицо внезапно стало маской. Гнев исчез, сменившись тем леденящим безразличием, которое он ненавидел. — Убирайся, Блэк, — сказала она ровным, холодным голосом. — Мне нужно закончить. И пахнешь ты, как проход к канализации. Не удивительно, после купания в этой воде. Она повернулась к нему спиной, снова опустилась на колени и принялась тереть пол с таким видом, будто его больше не существовало. Сириус не ушел. Он сделал вид, что уходит, прошел пару шагов за дверной проем, а затем развернулся и бесшумно прислонился к холодной каменной стене в коридоре, оставаясь в тени. Отсюда, из-за косяка двери, ему была отлично видна та часть Зала трофеев, где продолжала свое унизительное занятие Лестрейндж. Его первоначальный план — подразнить ее и уйти, удовлетворившись маленькой победой, — куда-то испарился. Его зацепила ее реакция. Ему вдруг захотелось посмотреть, что будет дальше. Просто понаблюдать. Он скрестил руки на груди и уставился на ее спину. Она снова была на коленях, яростно скобля пол тряпкой. Его взгляд, сам того не осознавая, сначала скользнул по ее спине, опустился на талию, а потом уперся в ту точку, которую он невольно отметил про себя еще в Хогсмиде. Ее задница. Большая, аппетитная, как он мысленно определил, и совершенно неуместная для этой хрупкой с виду стервы. Она была плотно обтянута тканью школьных брюк, а сверху прикрыта мантией. Но когда она двигалась, перекладывая вес с одного колена на другое, делая выпад вперед, чтобы достать до дальнего угла витрины, эта самая часть ее тела подрыгивала за ней. Сириус усмехнулся про себя. Ну конечно. У этого исчадия ада должна быть идеальная задница. Чтобы сводить с ума еще больше. Он продолжил наблюдать, уже с большим интересом. Каждое ее движение — оттирание, смена воды в ведре (теперь ей пришлось идти за ней к дальнему краю зала), наклоны — заставляло эту самую деталь ее анатомии соблазнительно подрагивать. Это было неожиданное и откровенно приятное зрелище. Он медленно обвел взглядом всю ее фигуру, пытаясь разглядеть что-то еще, но проклятая мантия Слизерина, мешковатая и бесформенная, надежно скрывала все остальные контуры. Досадно. Среди всего хаоса в его голове была лишь одна несомненная истина (если он, конечно, не лишился рассудка): у Лестрейндж была просто охрененная задница. Она снова повернулась, чтобы прополоскать тряпку, и ее взгляд упал на него. Ее лицо исказилось от раздражения. — Ты совсем идиот? — выдохнула она, с силой выжимая тряпку. Грязная вода с плеском падала обратно в ведро. — Вали отсюда, я сказала. Сириус оттолкнулся от стены с преувеличенной небрежностью и сделал несколько шагов в ее сторону, нарочно громко шлепая мокрыми ботинками. — За что тебя это? — он кивнул в сторону ведра и тряпки. Она коротко и сухо усмехнулась. — Из-за тебя. Он не смог сдержать ухмылки. Приятно было это слышать. Очень приятно. — Да ну? — он поднял бровь с преувеличенным удивлением. — Не может быть. Я же такой милый и обаятельный. — Эта карга Макгонагалл, если ты не помнишь, — она выпрямилась, одной рукой упираясь в поясницу, словно от усталости, — мне отработку каждый день на весь месяц поставила. Без выходных. Сегодня — последний день. Сириус замер на секунду, мысленно перебирая события. Потом до него дошло. А, точно. Тот самый кувшин с тыквенным соком, который она швырнула в него в Большом зале после его прозвища «мисс Чудовище». Он тогда отделался парой отработок. А ей, выходит, вкатали целый месяц каторги. Неожиданное чувство чего-то вроде уважения (или признания достойного противника) шевельнулось в нем. Он даже не помнил, что наказание было настолько суровым и продолжительным. Мысленный список ее «метательных» достижений пронесся у него в голове: тыквенный сок, потом вонючий корм для слизней на Уходе за магическими существами, потом чернильница в хижине у Кеттлберна… и теперь вот ведро с грязной водой. Девушка явно имела склонность к швырянию. — Каждый день? — переспросил он с неподдельной заинтересованностью. — Серьезно? И что, Филч каждый раз придумывал для тебя новые наказания? Оттирание щеткой плиты Хогвартса? Чистка совятни голыми руками? — Разное, — отрезала она, снова опускаясь на колени и принимаясь тереть уже другую витрину. — Мыли полы, чистили портреты, перебирали старые книги в запретной секции… Сегодня — Зал трофеев. Без магии. Месяц. Целый месяц унизительной, ручной работы. И все потому, что она не смогла сдержаться и швырнула в него кувшином. То, что он стал причиной такого затяжного наказания, было на удивление приятно. — Ну, поздравляю с окончанием срока, — сказал он с привычной насмешкой. — Надеюсь, ты приобрела полезные навыки на случай, если твоя семья лишится состояния и тебе придется идти в горничные. — Надеюсь, ты приобрел полезные навыки, как стать из псины человеком, — парировала она, не глядя на него. — Но, вижу, надежды тают. Сириус рассмеялся. Он не мог с этим ничего поделать. Она была дьявольски хороша. — Я и не пытался. В отличие от тебя. Месяц отработок… и ни разу не сломалась. Надо отдать должное, Лестрейндж, ты упертая. — Серьезно, Блэк? — она наконец подняла на него взгляд. — «Упертая»? Жду, когда ты назовешь меня «неубиваемой». — Ты подслушиваешь мои разговоры с Сохатым? — он притворно возмутился, прикладывая руку к сердцу. — Лестрейндж, я тронут. Не знал, что я так тебя интересую. — Ты интересуешь меня ровно настолько, насколько интересует плесень на потолке в ванной, — огрызнулась она, с силой швыряя тряпку в ведро. — Надоел. Вали отсюда. Сириус смотрел, как она встает, отряхивает колени — бесполезный жест, учитывая общее состояние ее мантии — и подходит к ведру, чтобы его отнести. Ее упрямство было… впечатляющим. Раздражающим до безумия, чертовски притягательным и откровенно впечатляющим. «Неубиваемая», — подумал он снова, уже без сарказма, с холодным, ясным осознанием. — «Черт возьми, неубиваемая». Сириус наблюдал, как она ставит ведро у стены с таким видом, будто это не простая жестяная емкость, а урна с прахом его предков. Драматизм в каждом движении. Он не планировал ничего говорить. Слова вырвались сами, пока она отряхивала руки о свою и без того испорченную мантию. — Лестрейндж… насчет твой мамы. Она замерла на секунду, а потом медленно повернула к нему голову. — Не утруждай себя, — выдохнула она плоским и холодным голосом. — Мне не нужны твои извинения. Сохрани их для кого-нибудь, чьи чувства тебя хоть сколько-то волнуют. Если ты вообще на такое способен. Сириус фыркнул, засунув руки в карманы. Он почувствовал знакомый укол раздражения. Она всегда умудрялась повернуть все так, будто он последнее дерьмо. — А кто сказал, что я собирался перед тобой извиняться? — произнес он, нарочито медленно обводя взглядом пыльные витрины. — Может, я просто хотел отметить, что факт имел место быть. Констатация. Не более того. Она резко развернулась к нему всем телом. — Ты… ты даже не думал извиниться? — ее голос дрогнул от невероятного, кажется, даже для нее самой, возмущения. Он поднял бровь, изображая легкое недоумение. Внутри же все ликовало. Вот так было лучше. Гораздо лучше, чем эта каменная стена. — Ну, честно говоря, нет, — пожал он плечами. — Зачем? Чтобы ты с тем же самым выражением святой обиженности их величественно отвергла? Кажется, мы только что прошли этот цикл. Я просто сэкономил нам обоим время. — Ты невыносимый, бесчувственный ублюдок! — вырвалось у нее, и она сделала шаг вперед. Ее щеки залились ярким румянцем. — Я знала, что ты циник и эгоист, но чтобы настолько… — Эй, эй, эй, — он прервал ее, делая вид, что защищается от невидимой атаки. — Чего ты ругаешься? Ты же сама только что сказала, что тебе не нужны мои извинения. Буквально секунду назад. Я просто последовал твоему пожеланию. Я проявил, если вдуматься, уважение к твоей воле. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, потом закрыла, снова открыла. Он видел, как в ее голове крутятся слова, и она не может подобрать достаточно язвительных. — Но ты… ты должен был бы! — выпалила она наконец с детской обидой, смешанной с гневом. — Как человек! Как человек, ты должен был хотя бы попытаться! Сириус покачал головой, изображая глубокомысленное сожаление. Он сложил губы трубочкой и выпустил воздух. — Женщины. Какие же вы все-таки сложные, нелогичные существа. Сначала «не надо», потом «а почему не надо?». Голова кругом. — А вы, мужчины, — она почти зашипела, ее глаза сузились до щелочек, — тупые, примитивные, эгоцентричные бараны, не способные на простейшее проявление элементарного человеческого сочувствия! Удар был метким. И он знал, чем парировать. Еще более метким ударом. Уголок его рта пополз вверх в ядовитой ухмылке. — Твой драгоценный Фоули тоже? — мягко спросил он, наблюдая, как ее лицо меняется. — Он тоже тупой, примитивный баран? Или для него у тебя припасены другие… эпитеты? Ее глаза расширились от бешенства и чего-то еще — паники? Смущения? Она ахнула, порывисто наклонилась, схватила с пола свою мокрую, грязную тряпку и со всей силы швырнула ее в него. — Ах ты гад! Сириус легко увернулся, и комок мокрой тряпки с шлепком приземлился на каменный пол позади него, безнадежно расплющившись. Он одарил ее своей самой широкой, самой самодовольной ухмылкой. — Ну вот, опять за свое, — покачал он головой, разворачиваясь к выходу. Он шел спиной к ней, чувствуя ее взгляд у себя между лопаток. — Что ж, было весело, как всегда. До скорого, Лестрейндж. Уверен, наша следующая встреча будет не менее… продуктивной. Он уже был в дверях, когда ее голос донесся из глубины зала: — Надеюсь, ты до этого момента не доживешь! Сириус рассмеялся в ответ, и вышел в коридор, оставив ее одну среди пыльных трофеев и разлитой грязной воды. На душе было странно легко. Ясно. Просто. Она ненавидела его. Он выводил ее из себя. Тупой, примитивный баран? Ну, посмотрим, мисс Лестрейндж, кто здесь баран, а кто — волк. Сириус направился в библиотеку, чувствуя странное, почти мирное удовлетворение. С Лестрейндж было покончено. Ну, не покончено, это было бы слишком сильным упрощением. Скорее, статус-кво восстановлен. Она, конечно, притворялась, что смертельно обижена и оскорблена, но он был уверен на все двести процентов, что завтра она снова будет брызгать на него ядом со знакомым огоньком в глазах. Оставался Римус. Он толкнул тяжелую дубовую дверь библиотеки и замер на секунду, давая глазам привыкнуть к тусклому свету и тишине, нарушаемой шелестом страниц и скрипом перьев. Он быстро просканировал залы, отсекая взглядом группы младшекурсников и одинокие фигуры, погруженные в учебу. И нашел их. В дальнем углу, за столом, заваленном фолиантами, сидели Римус и Вэнити. Они склонились над какой-то огромной, зловещего вида книгой в кожаном переплете. Римус что-то увлеченно говорил, проводя пальцем по строчкам, а Эмма слушала, подперев подбородок рукой. На лице у нее было выражение спокойного внимания, а не та привычная отстраненность. Сириус направился к ним. Они были так поглощены разговором, что не заметили его приближения метров до пяти. — …и если посмотреть на руническую последовательность здесь, — говорил Римус, его голос звучал оживленно, что было для него редкостью, — то становится ясно, что стандартная интерпретация искажает… Их взгляды одновременно поднялись и уткнулись в него. Словно по команде. Римус замолчал на полуслове. Его оживленное выражение сменилось настороженным, почти закрытым. Вэнити не изменилась в лице, но ее глаза сузились едва заметно. Сириус остановился у их стола, уперся руками в столешницу и одарил их блестящей и абсолютно фальшивой ухмылкой. — Ну, привет, любовники, — произнес он, нарочито громко, заставив пару когтевранцев за соседним столом поднять глаза с укоризной. — Не помешал вашему увлекательному… обсуждению рун? Римус откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. С позой: «Я тебя заметил, и мне это не нравится». — Сириус, — произнес он ровно, без интонации. — Рем, — парировал Сириус с той же нейтральностью, потом перевел взгляд на его спутницу. — Вэнити. Как поживает змеиное логово? Вэнити медленно моргнула. Она не удостоила его ответом, просто посмотрела на Римуса, словно ожидая, что он разберется с возникшим препятствием. — Мы заняты, — сказал Римус, кивнув на книгу. — Если тебе что-то нужно… — А что, нельзя просто зайти проведать друга? — Сириус притворно надулся, убирая руки со стола и закладывая их за спину. Он начал медленно обходить их стол, разглядывая корешки книг. — Соскучился. Ты что-то стал редко появляться в наших покоях. Неужто нашел себе компанию поинтереснее? — Сириус, — повторил Римус, но уже с предупреждением. — Я просто говорю, что заметил твое отсутствие, — Сириус остановился прямо напротив него, перестав ухмыляться. — После недавних событий. Хотел убедиться, что все в порядке. Римус встретил его взгляд. В нем не было ни злости, ни прощения. Был усталый, тяжелый упрек. — Со мной все в порядке, — ответил он отчеканено. — Насколько это возможно. — Рад слышать, — Сириус кивнул, его взгляд скользнул с Римуса на Вэнити и обратно. Он видел, как пальцы Римуса слегка сжали его собственную мантию. Защитный жест. Он защищает ее. От меня. — Ну, раз ты «в порядке», — Сириус произнес эти слова с легкой, ядовитой интонацией, — и явно в хорошей компании, я не буду вас задерживать. Продолжайте ваше… изучение. — Он сделал паузу, уже отходя. — Передавай привет Лестрейндж, когда увидишь. Скажи, я по ней уже соскучился. Сириус развернулся и пошел прочь. Он не оборачивался, просто вышел из библиотеки, оставив за собой гробовую тишин. «Да, — подумал он, спускаясь по мраморной лестнице. — Определенно «в порядке».