lyra

      Лязг связки ключей эхом отдавался по стенам сырого подъезда. Ёнджун поспешно вызвал лифт, но, стоило тому остановиться на его этаже — осознание. Он похлопал себя по карманам — забыл самое важное. Быстрым шагом он вернулся в квартиру, торопливо стягивая обувь, на пути к балкону захватив с собой теплые перчатки. Нет, ему не было холодно — Бомгю ругался. На улице хоть и был конец марта, но весенняя погода всегда была предательски обманчива. Поэтому, как только пианист видел оголенные руки Ёнджуна, недовольно, но слишком очаровательно, чтобы не умилиться, хмурился, растирал их своими ладонями и дул горячим воздухом изо рта, заботливо возмущённо согревая возлюбленного.       Всякий раз, когда такое происходило, Бомгю снимал одну перчатку, передавая ее Ёнджуну, а после цепко хватал его за пригретую ладонь. Прогуливаясь по парку воспоминаний, они кротко делили пару перчаток и выглядели, наверное, чрезмерно странно, ведь беззазорно держались за руки, защищёнными плотной тканью, а те, что оставались без источника тепла — прятали в карманы. Но… кого это волновало?       Ёнджун в спешке направился на балкон, схватил с подоконника красную пачку Мальборо, забытую пианистом после ночи, проведенной вместе, и, срываясь на бег, стал суетливо натягивать обувь. Стоило только завести ногу за порог, он остановился, секунду раздумывая. Обернувшись, он наткнулся на свое отражение в зеркале, потупил взгляд мгновение, а затем облегченно вышел за дверь. Нет, он вовсе не был настолько суеверным, что верил в подобные приметы. Просто боялся и крайне опасался возможных последствий. А вдруг правда? Он лучше сделает этот ритуал длинною в мгновение, чтобы… демоны не одолели…

***

      Звонкий смех пианиста нежно обволакивал слух Ёнджуна, радушно улыбающегося в то время, пока тот хохотал от его очередной глупой шутки. Они медленно, неторопливо под руку шагали по набережной, любуясь не малиновым закатом солнца, не зеркальным его отражением в водяной глади, скорее — друг другом. Если и любоваться природной красотой, то только в красноречивых полюбившихся глазах.       Парни устало присели на скамейку под раскидистой липой, расцветающей весенней исконной особенностью — зелеными почками, вестниками природного зарождения новой жизни, глубокого вдоха грудной клеткой, шумного выдоха зимней леденящей стужи, пропадающей под гнётом смены времён года.       Громкий смех, глупые шутки постепенно сменились молчанием и тихим шорканьем графита о лист бумаги.       — Лира, сиди смирно. Ну сколько можно? — недовольно ворчал Ёнджун, бросая хмурый взгляд на пианиста, что широко улыбался на ворчливые реплики и сбивал его концентрацию резкими движениями.       Ёнджун, положив небольшой по размеру блокнот на колени, неустанно чередовал свой взор то на любимого музыканта, то на схематичные наброски портрета.       — Милый, ты такой красивый, когда злишься… — ехидно прошелестел Бомгю, мирно ожидая предсказуемый результат обольщающих фраз.       Парень резко, словно от удара током, бросил на него свой взгляд, прекращая искусно рисовать штрихи чарующих черт лица.       — А когда не злюсь, я что, некрасивый? — с напускным протестом проговорил он, вопросительно выгнув бровь.       Бомгю самодовольно ухмыльнулся, а после подвинулся к нему вплотную, не отрывая свой шаловливый взор от чужого, заинтригованного и озадаченного. Он положил ладонь на его голову, чувствуя мягкость волос, хоть и выучил наизусть их структуру, и запустил пальцы в спутанные от прохладного ветра пряди.       — Нет, это не так… — нежно поглаживая макушку, ласково прошептал пианист, заглядывая в очаровательно сияющие глаза, в которых видел лишь свое отражение.       От приятных ощущений Ёнджун расслабленно прикрыл глаза, медленно, спокойно вздохнув, словно до этого заботливого деяния напряжение от затейливого искусства съедало жизненную энергию. И Ёнджун был готов спорить, ставить все свои владения на то, что именно пианист был виновником неких злоключений в его творчестве, ведь, рисуя Бомгю, веки изменнически тяжелели, а организм требовал незамедлительного заряда путем безмятежного сна.       — Ты всегда очень красивый у меня… — лепетал музыкант, разнеживая мягкими прикосновениями приласканного парня.       Тот смущенно улыбнулся и застенчиво взглянул в поблескивающие карие глаза возлюбленного, что продолжал растягивать губы в довольной ухмылке, предвещающей привычную непристойную манеру поведения пианиста.       — Но… — он выпутался пальцами из волос, ладонью нежно спускаясь на щеку, бережно поглаживая мягкую кожу скулы большим пальцем. — ...когда ты злишься… — его голос стал на несколько тонов тише, а после и вовсе перешёл на вкрадчивый шепот: — …меня это безумно заводит…       Ёнджун шумно выдохнул сквозь стискутые зубы и поспешно отвел свой взгляд куда-то вдаль набережной. Он, игнорируя чужое самодовольство, нервно постукивал пальцами по блокноту, стараясь зацепиться взглядом за что-нибудь интересное, лишь бы не думать о той фразе, что противилась его попыткам выкинуть ее из головы. Сколько бы он ни старался отогнать от себя навязчивые неприличные мысли, нахлынувшие грязные фантазии, низ живота все равно предательски сводило так, словно все его внутренности связались в плотный тугой узел нарастающего желания.       Чужая рука опустилась на бедро, заставляя Ёнджуна едва заметно вздрогнуть. Он перехватил разгульное запястье руки и перевел на Бомгю строгий тяжелый взгляд.       — Что ты творишь?       — А что? Только тебе можно меня совращать? — со смешком произнёс Бомгю, но, несмотря на внешнее спокойствие его действий и слов — внутри разгоралось яркое пламя вожделений.       Ёнджун нахмурил брови, после чего торопливо, судорожно закинул блокнот в сумку и резко поднялся с места. Он крепко схватил Бомгю за запястье и дернул на себя, вынуждая того подняться. Парень шумно вздохнул от неожиданности, но не проронил ни слова, когда Ёнджун волоком потащил его в сторону березовой рощи, находящейся неподалеку от городской набережной.       Стоило им скрыться от глаз прохожих в густых лесных зарослях, как Ёнджун одним резким движением прижал пианиста к дереву и болезненно впился в его губы, намеренно прикусывая нижнюю так, словно мстил за опрометчивое неуместное поведение. Бомгю жалобно проскулил в поцелуй и уперся ладонями в его грудь, словно пытался остановить чужую пылкость и явное раздражение, но тот продолжал настойчиво вжимать его в неровную поверхность ребристого ствола и истязать губы, с которых минутами ранее слетали неприличные, нескромные выражения, действующие на и без того расшатанную сдержанность Ёнджуна.       Бомгю вдруг перестал сопротивляться порыву, смело отвечая на грубый поцелуй так, будто пытаясь задобрить свирепого дикого хищника. Стоило только ласково скользнуть ладонью по его щеке, плавно переместиться на шею, а позже нежно обвить ее обеими руками, как Ёнджун буквально растаял, стал менее неуязвимым перед искусителем, замедляя темп своих действий. Бомгю — чертёнок, который наизусть знал его слабые места, пробелы самообладания, чем умело пользовался и искусно подчинял себе. Так сказать, ставил на колени и горделиво смотрел сверху вниз, наблюдая за хрупкостью и слабостью подвластного парня.       Ёнджун ухватился за его талию, бережно притягивая ближе к себе уже без той резкости, которой не был лишен лишь мгновение назад, без той титанической грубости, что была не в его репертуаре в целом. Но Бомгю осознанно выводил. Прекрасно знал, чем заканчивались подобные выпады с его стороны. Будь они сейчас дома — Ёнджун бы взял его полностью, без остатка, как делал всегда, когда Бомгю позволял себе слишком много. А тому же безумно нравился такой Ёнджун — строгий, раздраженный, грубоватый и резкий, потому что пианист из раза в раз растворялся в его хлёстких действиях, наслаждаясь собственной желанной беспомощностью перед парнем.       — Лира… — шёпотом проговорил Ёнджун прямо в губы музыканта. — Скажи, почему ты такой…?       Бомгю давно привык к этому прозвищу. Его не то, что устраивало, а наоборот — возвышало. Слыша это слово, произнесённое бархатистым нежным голосом, Бомгю чувствовал себя особенным, не таким как все, и был безусловно прав.       — Какой? — слегка улыбнувшись, пианист прошелестел так же тихо, как и Ёнджун, что неотрывно наблюдал за его губами то ли ожидая ответа, то ли поджидая момента вновь взять их в свой плен наслаждения.       — Вредный…       — Мне нравится тебя доводить, — тихо посмеялся Бомгю, а после расплылся в своей привычной очаровательной улыбке.       — Доволен? — взыскательно отрезал Ёнджун, но во взгляде его противоречиво промелькала чувственная нежность и бескрайние мерцающие звезды искренности.       Тот довольно кивнул, продолжая застенчиво подглядывать на недовольного парня, и стал ласково целовать уголки его напряженных губ, на что те с каждым невесомым касанием медленно поднимались вверх, принимая прежний облик спокойствия. Пианист прекрасно знал все потаённые способы успокоения, которые не были доступны кому-либо другому. Только Бомгю, и никому больше.       — Пойдем домой? — любвеобильно свесив руки на чужой шее, пролепетал музыкант.       Ёнджун согласно кивнул и смазанно коснулся его губ своими, оставляя на них отпечаток сердечного трепета.       — Сыграешь мне? — спросил Ёнджун, на что тот часто закивал, внутренне загораясь всплеском воодушевления от чужого вопроса.       Бомгю хотел отстраниться от парня, выбраться из капкана между его телом и стволом дерева, но сильные руки вновь припечатали его к шершавой поверхности, что ощущалось как что-то требовательное, порывистое и… нервозное?       — Я привел тебя сюда не просто так… — едва заметно дрожащим голосом начал Ёнджун, отводя взгляд, который красноречиво выдавал его внутреннее беспокойство.       Бомгю непонимающе молча наблюдал за чужими метаморфозами в проведении. За тем, как тот торопливо сунул трясущуюся руку в карман джинс, всего лишь секунду что-то искал, а в следующее мгновение… встал на колено перед ним, судорожно протягивая золотое кольцо обескураженному, все еще не осознающего происходящее пианисту.       — Ты выйдешь за меня, Лира? — рвано выдал Ёнджун, продолжая дрожать от переживаний и страха перед чужим ответом, хоть и слишком очевидным.       Услышав эту фразу, Бомгю закрыл рот ладонью и шумно выдохнул, истерически глухо посмеявшись. Стоило ему одобрительно кивнуть, как из глаз хлынул неконтролируемый поток слез, а с губ сорвалось лишь тихое хриплое:       — Д-да, Ёнджун… Милый, к-конечно да…       Казалось, сердцебиение обоих было слышно за несколько миль от их уединенного места тайной помолвки. Ёнджун бережно перехватил его правую содрогающуюся руку, мягко зацеловал острые костяшки, затем лихорадочно, но уверенно стойко надел кольцо на безымянный палец, что эталонно, безукоризненно подошло по размеру. Ёнджун отнёсся к этому значимому моменту венчания сердец со значительной ответственностью и всеобъемлющей важностью. В прочем, как и всегда, когда дело касалось любимого пианиста. Для него он был готов опустить небо на землю, перевернуть планету и сделать все самое невозможное и невообразимое в этой обширной вселенной. Только ради него. Только ради его пленительной улыбки, которой с упоением любовался в это волнительное мгновение, несмотря на сбивчивость дыхания и онемение в области рук.       Бомгю, словно обессиленно, упал на колени рядом с ним и порывисто утянул в объятия, крепко прижимая к своему бьющемуся в лихорадке телу. Он любовно зацеловал его висок, выраженную напряжённую вену на нем, затем спустился на скулы, горящие от эмоционального удара по ним жестокой пощёчиной, а после уткнулся своим лбом в чужой, прикрыв глаза, стараясь хоть как-то успокоить бушующий ураган из потока всевозможных чувств.       — Ёнджун… — рвано выдохнул пианист. — Я готов всю жизнь быть твоим мужем, только твоим и ничьим больше. Я люблю тебя, милый… Так сильно люблю, что не могу передать это словами, но… — он несдержанно всхлипнул, все также продолжая лить слезы от счастья, переполняющего все его естество. — …я могу воплотить эти чувства в музыку… Я не говорил, но я сочинил мелодию, посвящённую только тебе, но все никак не решался сыграть ее…       Ёнджуну поджал губы и свел брови у переносицы, вновь вцепившись в чужие руки, торопливо зацеловывая каждый их сантиметр, каждую ссадину, каждую мозоль от музыкального инструмента. Наряду с этим он сбивчиво, перебивая самого себя нежными поцелуями любимых рук, вторил:       — Обещай, что сыграешь… — он выдохнул шумно, опаляя тыльную сторону ладоней пианиста горячим дыханием. — Обещай, что эта мелодия будет играть на нашей с тобой свадьбе… Обещай…       — Я… — слезы покатились с его щек в разы обильнее, отчего он едва ли не захлёбывался в их потоке. Всхлипывая с придыханием, он совсем тихо, почти бесшумно зашептал: — Обещаю… Милый, я обещаю…       Их губы встретились в смазанном, трепетном, но чуждом поцелуе, таким, каким не был за все время их отношений. Он был таким, словно плотно связывал их сердца красной нитью, благодаря сплетенным в чувственном танце языках возлюбленных. Словно объединял их души в одно целое, присваивал их друг к другу так, как не присваивали церемония бракосочетания и штамп в паспорте.       Теперь же на изящной, грациозной руке пианиста красовалось идеально подходящее помолвочное кольцо, подаренное мужчиной, занимащим в его сердце отдельное место, занимающим в его душе буквально все пространство, поселившись там еще тогда, в декабре.       Слегка отстранившись, Ёнджун ласково пригладил чужие волосы, бережно опустив руку на щеку. И единственное, что он проронил, прежде чем снова накрыл его губы своими, было привычное, но такое душевно тёплое, необычно интимное:       — Люблю тебя, Лира…