На своём месте

      Фаулер не соврал, когда распылялся перед Ридом, нахваливая способности Ричарда. Он действительно идеально справлялся с утихомириванием его нрава. Его внутреннего зверя, гипертрофированного Гэвина Рида: максимум силы, ярости, всех тех эмоций, что пожирали его изнутри постоянно.       Стерн действовал настолько умело — он даже не всегда в моменте осознавал, что на него воздействуют.       Там, где раньше за вспышкой ярости последовала бы грубость в сторону коллеги; где Рид распидорасил бы очередной терминал или кофеварку в кухне; где он превысил бы полномочия во время допроса — теперь была тишина. Полный — правда, охуеть — штиль.       Это ощущалось как онемение, как сладкая кома, как его собственное решение. Это было пиздец как пугающе, когда он впервые заметил, осознал.       — Как ты это делаешь? — Рид поставил на стол стаканчик с кофе, который буквально только что собирался вылить на голову сраному Стерну.       Выдохнул. От ярости, застилавшей глаза, не осталось и следа.       — Не забивай себе голову, — прозвучало, как всегда, высокомерно. — Главное, что это работает.       — Ты, сука, копаешься в моей башке и дёргаешь за ниточки, как марионетку, — Рид, сам толком не понимая, что чувствует, и где была та грань между его собственными и навязанными мыслями, чувствами, решениями, напирал, тыча в твёрдую как камень грудь пальцем. — Прекращай.       Стерн посмотрел на него сверху вниз, у него были не глаза — ледяные провалы, в которых иррационально, неправильно, хотелось утонуть.       — Я не подавляю твою волю, если ты об этом, — Стерн осторожно перехватил его за запястье, а ощущалось — будто удавкой, — и отнял от себя. — Я всего лишь... понижаю концентрацию негативных эмоций. Твои решения остаются твоими. Вот как сейчас.       — Чего? — Рид всё ещё стоял вплотную к нему и не пытался высвободить руку.       — Я снизил концентрацию твоей злости, и ты не стал растрачивать попусту кофе и портить мне одежду. — Кривая усмешка тронула красивые губы. Рид невпопад подумал о том, насколько они были мягкие на самом деле. Как бы чувствовались на его шее, губах, на его изнывающем члене, и отпрянул, испугавшись.       Будто Ричард мог по одному прикосновению или частоте дыхания его раскрыть.       — Но ты всё равно продолжил напирать, несмотря на то что уже не злишься. — Теперь в чужих глазах читалась насмешка и толика скрытого интереса.       Рид отвернул от сраного упыря пылающую рожу и, бросив напоследок короткое:       — Иди нахуй, — поспешил убраться куда подальше.       Кожа на запястье — там, где её касались пальцы Ричарда — необъяснимо горела.

***

      Первый раз осознание того, насколько сильно Ричард на него влияет, пришло к Гэвину, когда на очередном вызове они столкнулись со специальным агентом Перкинсом. Ублюдочным ведьмаком, имевшим в своём распоряжении помимо скотского характера целый арсенал примочек для борьбы с нечистью.       Формально использовать их он мог исключительно на преступниках, но на деле пускал в ход, когда ему было удобно, и на полицейских, и на свидетелей, и даже на обычных прохожих, за что его откровенно ненавидели все, но открыто высказываться не ссал только Рид.       Он и в этот раз был в своём репертуаре, использовал чары манипуляции разумом, чтобы убедить мамашу дать добро на допрос несовершеннолетнего подозреваемого до приезда психолога и адвоката.       — Слышь, лапы свои убрал и делаешь всё по правилам. — Рид цапнул того за ворот плаща и чуть не вскрикнул, руку обожгло — серьёзно, мудак, ещё и защитными амулетами обвешался?       — Или что? — Перкинс одёрнул плащ, — Сиди тихо и не скули, смотри, как работают профессионалы.       Дело было не только в личной ненависти. Рид не выносил несправедливость, он всё ещё не стал прожжённым циником, хотя и притворялся частенько. Этот пацан явно не был их преступником, чёрт, да водяные были чуть ли не самыми спокойными созданиями, безобиднее даже людей, куда ему грабить дом соседа, ещё и в одиночку. Но с такой твари как Перкинс сталось бы состряпать дело по-быстрому и упрятать пацана на несколько лет, попутно угробив и всю жизнь.       Он чувствовал, как внутри, разрастаясь, клокочет ярость. Гэвин знал, что без превращения хер у него получится взять себя в руки, если не даст ей выход, она его изнутри испепелит, выжжет, изничтожит. Он будто в замедленной съёмке наблюдал, как подрывается к ведьмаку, как удлиняются когти на сжатой в кулак руке. Как алое марево застилает обзор, и за шумом собственного загнанного дыхания ничего больше не разобрать, и вдруг это всё... схлынуло.       Хватило — всего-то! — ледяной руки, умастившейся у него на плече, и бархатного шёпота на ухо. Рид даже толком не разобрал, что Ричард ему говорил. Он просто стоял, дышал и больше не чувствовал желания располовинить Перкинса посреди улицы.       Такого никогда не случалось раньше.       — Ого, у шавки, как я погляжу, появился хозяин, — ядовито выплюнул Перкинс, разглядывая Стерна. — Жаль, наверное, растрачивать свои силы на подобное.       Хозяин, ну охуеть. Гэвин не вспылил, он... покраснел, блядь. Представил. Подавился вдохом. Покосился на Ричарда.       Если Рид считал, что Ричард холоден с коллегами-полицейскими, то сейчас его взгляд мог вполне неиронично убить. Проморозить холодом до самого, блядь, костного мозга. От него веяло такой концентрированной яростью, что Рид невольно поёжился, и тут же, словно Ричард это заметил, он вышел чуть вперёд, закрыл его собой, а Перкинс, как псина, поджавшая хвост, попятился.       Хватило ума понять, что расклад нихуя не в его пользу.       — Я вызвал все необходимые службы. До этого времени боюсь, допрос придётся отложить, — Ричард вроде говорил вежливо, как всегда, но сколько же в каждом слове было скрытой угрозы, у Рида аж привстал, — Это я конфискую, — он сделал взмах запястьем, и один из амулетов, висящих на шее ведьмака, перелетел к нему и вспыхнул, рассыпаясь пеплом. — Вы же не хотите, чтобы остальные узнали о несанкционированном использовании магии, да ещё и против коллеги.       Перкинс, очевидно, не хотел.       Перкинс отвалил и не трогал их до конца расследования, что, впрочем, не помешало Ричарду сдать его с потрохами.       Рид почти влюбился.

***

      Гэвин задался вопросом, сколько в действительности у Ричарда уходит сил на то, чтобы держать его в узде, когда тот, после длительного допроса, осушил второй пакет крови за день. И даже не в перерыве, как делал всегда.       По внешнему виду было сложно определить: Стерн всегда был бледен, имел недовольный еблет и выглядел идеально как грёбанная супермодель, с этой своей укладкой волосок к волоску и выглаженными рубашками и водолазками.       Стерн на работе никогда не занимался ничем, кроме, блядь, работы. Не болтал с коллегами, не бегал на перекуры, не зависал в телефоне, не задерживался с обеда, даже походы в туалет занимали у него не больше пары минут, серьёзно, Гэвин как-то по приколу решил засечь.       Именно поэтому в этот раз Рид почувствовал что-то сродни стыду. Совесть, о наличии которой он у себя и не подозревал, теперь скреблась за рёбрами, стоило бледнокожему Ричарду оказаться в поле зрения.       Довёл своего упыря до ручки, а ведь даже не старался. Ну, в этот раз.       — Пойдём-ка выйдем, — ухватил за руку и потащил за собой обратно в допросную под вереницу косых взглядов.       — Что-то случилось? — Ричард выгнул бровь и по-птичьи склонил набок голову.       А Гэвин, пока не передумал, не растерял так тщательно собираемую храбрость, закатал рукав хэнли и протянул Ричарду руку. Думал — надеялся — что дохуя понятливый, когда не надо, Стерн поймёт всё без слов, но тот продолжал стоять и смотреть.       — Ешь, — подошёл ближе, упёрся костяшками в мягкую ткань водолазки.       — Прошу прощения?       — Прощаю, — оскалился Рид, пытаясь скрыть нервозность. Он никогда раньше сам не предлагал Ричарду себя укусить, и, строго говоря, это было очень херовой идеей. Подавать себя на блюдечке с голубой каёмочкой тому, кто при желании мог бы осушить его до последней капли. — Это же из-за меня? Считай, я... заглаживаю вину.       Ричард продолжал молчать. Не брал его руку в свои, не доставал сраные салфетки — ханжа хуев — только во взгляде, в этом притягательном, опасном, примагничивающем его к себе взгляде, на мгновение мелькнул животный голод. И тут же скрылся за вековыми льдами.       — Не нужно, — прохладные пальцы мягко перехватили запястье и задержались чуть дольше, чем было нужно, будто Ричард боролся сам с собой, — Я в порядке. — Он всё же оттолкнул руку Гэвина. Это странным образом отозвалось в нём стыдом, обдало жаром скулы. Гэвин ходил желваками и пялился исподлобья, — Тебе не стоит предлагать свою кровь вампирам. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.       Ричард был дохуя серьёзен, говоря ему это. Будто не он пользовал его в качестве кормушки раньше и собирался продолжать в будущем.       Будто он говорил не о себе.       — Да с чего бы мне кому-то...       — Если программа будет признана успешной, после моего возвращения в Англию к тебе вполне могут приставить напарника-вампира на постоянной основе.       И Гэвин, оглушённый этим внезапным фактом — что Ричард, вообще-то, через пару месяцев исчезнет из его жизни — раньше, чем успел подумать своей тупой башкой, просипел:       — Любой вампир кроме тебя пойдёт нахуй сразу. Кем бы там его ко мне ни приставили.       Осознал, наткнувшись, вмазавшись с размаху в непривычно тёплую, искреннюю — блядский боже, да как ты можешь так... — улыбку. Растопившую айсберги глаз. У Гэвина перехватило дыхание; он пялился, жадно, жалко, никаких заклятий не знал, чтобы запечатлеть такого Ричарда в памяти; чтобы даже если переебёт его, это воспоминание точно сохранилось.       Он стоял как придурок и лихорадочно пытался придумать, как выкрутиться. Ещё не хватало, чтобы Ричард понял, что он к нему... как он... Да он, блядь, и сам не знал, что чувствует к этому отдающему мертвечиной пижону, и не хватало ещё, чтобы сам Ричард разобрался раньше.       Гэвин почесал зудящую шею — утром порезался, когда брился — и, замерев, смотрел, как Ричард медленно сделал шаг к нему, гипнотизируя потемневшим взглядом расковырянную ранку. Наклонился, навис, и — ёбанный Иисусе — слизал прохладным мягким языком капельку крови.       А потом, чтобы добить, контрольным прямо в висок, всё ещё слишком близко и слишком недостаточно:       — Этого вполне хватит, спасибо, Гэвин.

***

      Это должно было случиться рано или поздно.       Сраное полнолуние.       Гэвин настолько увяз в рутине, в Ричарде, привык к тому, что благодаря вампирской магии спокоен большую часть времени, что теперь его накрыло, как откатом от тяжёлой наркоты. Сильнее, чем в любой другой месяц за последние десять лет.       Он думал, что успеет подготовиться, возьмёт пару отгулов, подделает больничный, в конце-то концов; одна из его бывших, которая даже не поливала его говном при встрече, работала в больничке и вполне могла поспособствовать, но он всё просрал. Ричард вроде только недавно свалился на его голову, и когда целый месяц пройти успел?!       Гэвин постарался выровнять дыхание и, проверив защитные амулеты на двери, по стеночке поплёлся на второй этаж.       Их участок в большинстве своём состоял из оборотней, естественно, разом отпустить всех Фаулер не мог, поэтому обычно, кому посчастливится остаться дома, решали по обстоятельствам. Гэвин отгулами пользовался нечасто. Наоборот, он набирал себе работы и всю смену гонял с выезда на выезд, нагружая себя так, чтобы ни на какие мысли времени и сил не оставалось. И сраный Фаулер должен был войти в положение и отпустить его сегодня, но телефон продолжал трезвонить. Следом за иконкой пропущенного вызова на экране стали мелькать входящие сообщения.       Гэвин выругался и отёр покрытый испариной лоб. И выключил, нахрен, сраный мобильник.       Да, дело, похоже, было серьёзное: тёмные друиды решили сварганить ритуал с человеческими жертвоприношениями, чтобы воскресить какого-то своего божка — занимались они этим с завидным постоянством, но в этот раз подошли со всей серьёзностью: в полицию поступила информация сразу о нескольких очагах. Ну и конечно, жертвами были выбраны «истинные» люди. Припизднутые мешки с говном, считающие всю нечисть вторым сортом, а себя — венцом творения, и показательно избегающие любых связей с кем бы то ни было, кроме себе подобных.       Сложная задачка, когда чистокровных видов в их мире практически не осталось, но тем больше они кичились и громче орали о своей невъебенности. И огребали со всех сторон, да.       В любое другое полнолуние Гэвин бы только обрадовался. В любое — кроме этого. Он давно уже не был слепым котёнком. Он был, сука, матёрым, умудрённым опытом оборотнем, но существовало две проблемы, из-за которых полнолуния ему давались с боем.       Первая: оборотни вида кошачьих обладали наихудшим контролем из всех, как бы странно это ни звучало. Волки могли надрессировать себя, лисы обладали собственной магией, помогающей контролировать инстинкты, а у кошек — спасибо, блядскому создателю — ничего этого не было.       Вторая: он был чистокровным оборотнем. Неразбавленная ни человеческой, ни ещё какой-либо кровь, оборотничий, сука, концентрат. Как следствие — способность к полной трансформации, большая, по сравнению с полукровками, сила и тонны побочек каждый месяц.       Гэвин в общем-то привык. И он бы справился, если бы не появилась третья проблема.       Ричард-мать-его-упырица-Стерн.       Все эти чувства, что он породил, взрастил в Гэвине: жажда; постоянное, не находящее выхода напряжение; потребность быть рядом; смутное влечение; голодголодголод — привязанность.       Раньше одним из способов справиться для Гэвина был хороший, качественный трах. У него не было пары, но и недостатка в партнёрах для секса он не испытывал. А сейчас... с момента появления в его жизни Стерна, Гэвин ни с кем даже не спал. Зато дрочил каждый день как по расписанию, да.       Только вот, как выяснилось, помогало это слабо.       И теперь, перекрывавшая, обычно, все остальные чувства, животная ярость, рвущаяся наружу, разгоняющая сердце до сверхзвуковых скоростей, не дающая мыслить разумно — уступила место всепоглощающей похоти. Жажде прикосновений, близости — господи, как же у него горела кожа, даже касание одежды вырывало сдавленный скулёж. Во рту было сухо, как в пустыне, запах собственного желания густой, мускусный, забивал ноздри, картинка перед глазами плыла, а ноющий член, казалось, ещё никогда так не нуждался в чьём-то внимании.       Гэвин добрёл до спальни, приоткрыл окно и снял дрожащими руками футболку и трусы. Несмотря на глубокую осень и задувавший в окно прохладно-влажный ветер, облегчения — даже толики — он не почувствовал. Никогда раньше он не подозревал, что похоть, направленная на кого-то конкретного, делает все реакции настолько сильными, до боли, до отчаяния, хорошо, что оставил телефон внизу, а то бы точно пошёл вызванивать ёбаного...       — Гэвин?       ...Стерна, стоявшего перед ним, забившимся в угол на полу в спальне.       Высокий, опиздохуеть какой красивый в облегающей подтянутое тело водолазке, больше выставляющей напоказ, нежели скрывающей; в блядской кожаной портупее, сильнее выделившей грудные мышцы — как будто у него без этого мало поводов сойти с ума — в строгих брюках, которые, при наличии кошачьего зрения, тоже не так уж много скрывали, особенно в области паха.       Глюков в полнолуние Гэвин ещё не ловил, тем более таких натуральных; Иисусе, он даже запах Ричарда чувствовал, сильнее втянул носом воздух и зашипел, прикрывая глаза. И тут же распахнул снова, боясь, что наваждение рассеется.       Похуй, что глюки, ему и этого хватит. Ему...       — Гэвин, что с тобой? — Ричард, который определённо не был ебучим миражом, осторожно присел около него на корточки, продолжая блуждать обеспокоенным взглядом по его совершенно голому телу. — Ты поэтому не отвечал?       Его так переебало, что даже сознание на несколько жалких мгновений прояснилось: он посмотрел за спину Стерну на оконную раму, по периметру которой расклеил защитные амулеты против вампиров; они, сука, должны были обеспечить ему безопасное для всех одиночество.       Грёбаный Маркус, чародей-недоучка, он ему потом хребет переебёт за то, что кинул через хуй, Гэвин за эти амулеты столько бабла отвалил, а Ричард... Ричард не выглядел ни усталым, ни покоцанным, словно для него никакого труда не составило забраться к нему домой.       — Послушай... — Стерн протянул к нему руку и почти коснулся. Гэвин титаническим усилием воли подавил в себе дикий восторг и предвкушение и отпрянул.       Отскочил как можно дальше, забился, зашипел. Минута просветления схлынула, его снова накрывало. Только теперь, когда Ричард был рядом — ещё сильнее.       — Уходи, — губы у него подрагивали, звуки вырывались из глотки обрывками, — Я... сегодня тебе не помогу... Если, — он выдохнул, — если нужна кровь, бери и уходи, я не могу...       Ему хотелось кинуться к Ричарду и умолять заколдовать своей ебучей магией, чтобы это всё стихло; ему хотелось вмазать ебаному Ричарду со всей силы, вцепиться когтями и разорвать на лоскуты за то, что появился в его жизни и сотворил с ним это всё. Ему хотелось рвануть его за грудки, впечатать в себя, столкнуться губами, зубами, переплестись языками и позволить всё, что тот захочет.       Звериная суть рвалась наружу, и Рид не знал, сколько ещё сможет сдерживаться.       А Ричард — да хули ты разумную речь не понимаешь — помедлил, а потом не развернулся и не вышел, нет. Он закатал рукава — ещё одна блядская провокация — и подался к нему.       Навис, отгородив собой от всего остального мира, укрыв плотным коконом своего запаха, втолкнул в магический барьер, окружавший его постоянно, и Гэвин не смог удержать позорный всхлип, касаясь дрожащими руками широких плеч.       — Тише, Гэвин, тише, — Ричард легко докоснулся и провёл кончиком носа по пылающей скуле, — я помогу, расслабься.       Гэвин думал, что это будет одно из тех заклятий, которые Ричард творил над ним обычно. Он сипло выдохнул и позволил толкнуть себя, прикладываясь лопатками к прохладной стене.       Но это не было заклятие.       Это были руки: длинные тонкие пальцы на его шее, ключицах, груди. Выглаживающие, с нажимом повторяющие линии старых шрамов, слишком глубоких, чтобы исчезнуть даже с его регенерацией. Царапающие короткими ногтями до красных полос на коже. Спускающиеся вслед за тёмной дорожкой волос к паху.       Это было обтянутое плотной тканью брюк колено, втиснувшееся между его бёдер. Не толкнуться навстречу которому было невозможно. Немыслимо. Гэвин даже не пытался, притираясь сильнее, выгибаясь, проезжаясь ноющим членом, пачкая смазкой.       Ему так нравилось оставлять на Ричарде свой запах.       Это было ледяное дыхание, сетью мурашек лёгшее на кожу. Мягкие губы на всклокоченной шевелюре.       — Отпусти себя. Гэвин, слышишь? — он никогда ещё не слышал этих бархатных интонаций в его голосе. Ричард не просил, он требовал, но так, что ослушаться даже и мысли не возникало.       Гэвин был готов на всё, лишь бы Ричард продолжал его трогать, звать его таким голосом, поощрять улыбкой — изломом тонких губ.       А потом он осознал, чего именно Ричи от него хотел.       — Иди... нах..ер, — вывернулся в сильных руках, забился, он вообще-то физически был сильнее Ричарда, особенно сейчас, ему всего-то и нужно было — вернуть самообладание.       Он не собирался превращаться перед Стерном, даже частично.       Не в такой обстановке.       Неестественно светлые глаза полыхнули алым, Ричард явно был недоволен. Ричард явно был голоден, и вообще, неплохая была идея потерять пол-галлона крови и откинуться до конца сраного полнолуния, но Гэвин не предложил ему себя.       Не так.       Он был готов к тому, что Стерн ему врежет, или бросит и уйдёт, но он прижался прохладным лбом к его и выдохнул в самые губы:       — Помоги мне помочь тебе, Гэвин.       Его сердце загнанно билось, почти как у самого Рида. Он приложил руку к чужой груди, поднял затуманенный, больной взгляд на бледное лицо и сдался.       Потом он будет ненавидеть себя, ненавидеть Стерна и весь мир, но сейчас он хотел его. Любым доступным способом.       Гэвин ослабил контроль, передал в руки вампира и болезненно сморщился — ему удалось превратиться не полностью.       Сейчас оборотня в нём выдавали только мягкие, стоящие торчком уши с кисточками на концах, гибкий пушистый хвост, вертикальные зрачки глаз, клыки и мощные, покрытые густой шерстью с бритвенно-острыми когтями руки. И даже с ними вряд ли он выглядел хоть сколько-то угрожающе.       В отличие от старшего братца, отхватившего себе белоснежный аристократический облик, его вид был куда более простой. Будто Рид вымазался в грязи, да так и остался. И нет, при полном превращении он не становился домашней кошечкой, он был, сука огромным человекоподобным кошаком из каких-нибудь страшных сказок для детей.       В этот момент он был похож на недокосплеера с отсутствием бюджета на что-то нормальное.       Ричард смотрел на него так жадно, так долго — Гэвин мог бы кончить только от одного этого взгляда, переполненного алыми всполохами — а потом будто очнулся; оскалился, хищно, до показавшихся острых клыков, и — наконец-то, Иисусе — перехватил плотным кольцом пальцев его член.       Размазал по головке смазку, её было так много, чёртово полнолуние, Рид был как зверь во время гона, и прошёлся по всей длине. Мучительно медленно, с оттягом, перехватил у основания, сжал до искр из глаз, до загнанного скулежа, до навернувшихся на глаза слёз и позволил толкнуться навстречу.       Гэвин потерялся в ощущениях, Ричарда было разом слишком много и слишком мало, он хотел ещё, больше. Не только рук, взгляда, касания магии, он хотел всего Стерна целиком, кожей к коже, хотел его в себе.       Вскинулся для поцелуя, но Ричард в последний момент удержал его свободной рукой. Перехватил за горло и зафиксировал, приложил затылком о стену, не давая даже вдохнуть. Смотрел в ответ таким же голодным, почерневшим, ищущим взглядом, но не поддавался.       Не кусал.       Только дрочил, подстроившись, перехватив обратно инициативу; вытягивал из него переполняющую через край силу, все эти неконтролируемые эмоции; сжимал горло, ещё бы чуть сильнее, и Гэвин точно откинулся бы, а так — хрипел и стонал, слишком чувствительный, разгорячённый, умоляющий.       — Давай, Гэвин. Мой хороший, — выстонал ему в самое ухо — кошачье — и Гэвин не мог ослушаться.       Зашипел, забился, почти потеряв сознание от переизбытка ощущений, и Ричард держал его, Ричард не отпускал, пока дыхание не выровнялось, пока ясность мысли не вернулась к Гэвину, вместе с осознанием того, что только что произошло.       Это был кромешный, феерический пиздец.       А Ричард, вернувший себе привычный собранный вид непростительно быстро, ушёл в ванную. Гэвин слушал гул воды и флегматично размышлял о способах самовыпила. Ну или убийства одного конкретного кровососа, тут как посмотреть.       — Порядок? — спросил Ричард, и хриплые нотки всё ещё пробивались через обычный скучный тон.       Это пришлось Гэвину по вкусу. Настолько, что он кивнул и даже не обложил Ричарда ругательствами, когда тот сказал, что ждёт его внизу через пять минут.       Погоня за тёмными друидами после охуенного оргазма — прекрасное завершение дня.