Trix After All

Жизнь похожа на калейдоскоп — такой яркий, красочный и многогранный. Порою сложный и непонятный, а иногда — теряющий всю свою форму! Стоит повернуть немного в сторону — и узор навсегда поменяется, и не возвратиться к себе прошлому. И таких узоров сотни, тысячи — миллиарды. Её узоры жизни всегда были цветными, каждое слово имело свой запах и вкус. Её память — не линейная лента, которую можно отсматривать последовательно. Её память — это сеть узлов, что связаны эмоциями и чувствами. Первые узлы её памяти были пушистыми, словно мягкая шерсть. Голос тихий, словно вата — тёмно-синий. Мама. Слова непонятные, но значения они не имеют — важен тон, важен посыл и чувства, что она чувствовала в её песне. Защита, как вибрация, такая ровная, как гладь воды. Хотелось погрузиться туда и укутаться, словно одеялом. В свои 4 она уже понимала всё — но не могла объяснить словами. Дом ощущался как кокон безопасности, где нет шума, такого лишнего, постоянно нового и резкого. Это было как гул, но не вибрация — та была мягкой, а эта — колючей. Первой, кого она стала чувствовать, как себя — была мама. Улыбка и голос не совпадали с тем, что она чувствовала — усталость и лёгкая печаль. Это чувствовалось как камень. Мелькора наблюдала за этими чувствами, изучала — они не тревожили, но вопрос уже звучал в голове: "Почему мама снаружи тёплая, а внутри — холодная?" Новые чувства, как накатившие волны, достигли её вне дома. Внезапно люди вокруг стали казаться не просто шумными, а... Сквозь этот шум она стала разбирать новые, странные для себя эмоции. Это были словно взрывы красок, разноцветных и ярких. Но цвета и яркость давили, не давали сосредоточиться. Раздражение было сродни колючему уколу, резкому и болезненному. Чей-то гнев был похож на жар, который концентрировался в голове и не утихал. Грусть была тягучей и щекотной. Потом к этим чувствам подключались слова, которые прохожие не говорили, но Мелькора отчётливо слышала их в своей голове. Она пыталась понять — где её чувства, а где чужие. Но шум не утихал, и она часто принимала все эти чувства, как свои. Закрывала уши руками, злилась и пряталась, пока мама пыталась понять, что с ней происходит. Она любила рисовать. На листах появлялись не предметы, а сгустки цвета — клубящийся чёрный страх, резкие красные всплески гнева, ровная синяя полоса спокойствия. Так она выговаривала то, что не могла выразить словами. Однажды она сидела в их маленькой гостиной на полу, рисуя узоры мелками по старой деревянной доске, повторяющие вихрь в её груди. Внезапно из кухни донесся визг чайника — и в тот же миг в висках у неё резко и болезненно стукнуло. Это была мамина усталость, внезапная и тяжелая. Она вздрогнула и расплакалась, не зная почему. Мама подошла, её руки, пахнущие травами, мягко легли на плечи Мелькоры. — Опять шумит? — тихо спросила она. Мелькора кивнула, вытирая лицо. Она не могла объяснить, что шум был не снаружи, а внутри, — Ничего, птичка моя. Ничего. Мы с тобой справимся. Её мир был миром чувств, а не слов или действий. Она не понимала, почему люди говорят одно, чувствует другое, а делают третье. Улыбки часто казались кривыми, ненастоящими. Это вводило её в заблуждение и смятение. Только присутствие мамы рядом помогало упростить её сложные размышления в свои годы, и Мелькора не знала, как у неё это получалось — но она наконец-то стала понимать, как отвлечься от этого шума. Мама научила её строить в своей голове тёмную комнату — где нет никого и ничего, а есть только синее спокойствие, а маленькая серебристая Луна её освещает. Комната часто помогала от шума, но её образ можно было легко рассеять, стоит только слова ощутить чей-то укол или молчаливые слова. Взрослея, лучше не становилось. Но мама изо всех сил пыталась помогать ей облегчить своё состояние в этом огромной, сложном мире. Она уже поняла, что Мелькора обладает силой. Силой, которой очень сложно управлять, а с учётом того, что Мелькора была ещё слишком маленькой для такой силы, и обладала такими особенностями восприятия мира — это делало её магию опасной, в первую очередь для себя. Мелькора научилась тому, что называется "медитация". Обряды и знания, которые передавала мама, были для неё интересными, и главное — они закрывали этот тяжёлый мир, позволяя расширять свою маленькую тёмную комнату в нечто, где она способна была хранить свой собственный, не похожий на остальных, мир. Но однажды всё стало стремительно меняться. Мама стала больше с кем-то разговаривать по телефону, и через стены Мелькора начала чувствовать её досаду и гнев. И этот гнев он не был похож на тот, который испытывали прохожие. У всех он был мимолётный и слабый, а у мамы — сильный и стойкий. Он превратился в горечь и страх, и она тщательно пыталась скрыть это от дочери. Но Мелькора всё понимала, и одновременно — не понимала. Мысли всё время возвращались к "как они посмели", "нас нельзя закрыть", "мы не животные", "кто это придумал не дружит с головой", и прочие фразы, которые Мелькора не понимала. К кому они относятся? Почему они так волнуют маму? На что она всегда отвечала, что их это не затронет, и всё будет хорошо. Мелькора мало об этом думала, и мама ей всегда говорила, чтобы она на этом не зацикливалась. Девочка жила в мире и спокойствии, теперь ограждённая от мира больше, чем раньше. И это её целиком и полностью устраивало — её мир и так был сложен, и она не хотела продолжать обременять себя чужими словами и чувствами. Но наступил момент, когда их тихое, укрытое тайной спокойствие, было нарушено. Перед этим мама стала часто куда-то уходить, говоря Мелькоре, что она вскоре вернётся. Девочка переживала, не желая оставаться одной. Мысли рисовали страшные картины, но вопреки им — мама всегда возвращалась. Только была ещё более огорчённой, чем прежде. Это беспокоило Мелькору, и она, чувствуя горечь мамы, перенимала её на себя, и чувствовала впервые новое, более взрослое и тяжёлое чувство — боль. Душевная боль. Однажды мама ушла и долго не возвращалась. Мелькора успела накрутить себя всеми сценариями, которые только могла придумать её голова, но вскоре — она наконец-то вернулась. Но в этот раз... Её огорчение добралось до критической отметки. Мелькора услышала, как тихо, почти ослабленно закрылась входная дверь, и девочка осторожно, на носочках, подобралась ближе. И увидела то, что никак не могла ожидать. Мама сидела у двери, закрыв тыльной частью руки нижнюю часть лица. Её глаза блестели от наворачивающихся слёз. А рядом, отвернувшись... Стояла хрупкая, измученная и дрожащая фигура. Это был мальчик, которого она доселе никогда не видела, и от него шёл такой поток комплексной и сложной энергии, что Мелькора задрожала и отшатнулась сама, вовремя схватившись за косяк двери. — М-мам... — говорила она ослабленным голосом, привлекая этим их внимание. — О, моя Луна... Подойди сюда, — сказала она, подзывая дочь к себе. Мелькора не могла сдвинуться с места, но ноги сами понесли её в объятия матери. Она старалась не смотреть на мальчика, который, дрожа, отвёл взгляд ещё больше. Она обняла её, и Мелькора неловко положила руку ей на плечо, не понимая, что происходит. Она никак не могла поймать их мысль, поглощённая больше их эмоциями в данный момент. — Что... Что... Случилось... — еле проговорила девочка, ощущая, как и у неё самой наворачиваются слёзы на глазах. — Всё хорошо... Я рядом... — мама обращалась словно к ним двоим, и Мелькора заметила, как второй рукой она взяла руку того мальчика. Мелькора понимала, что всё это не просто так. Произошло что-то очень серьёзное... Может даже страшное, что-то, что было недоступно для её сознания... Постепенно шок уходил на дальний план, и до неё стали доходить отрывки реальных чувств. Мамина знакомая боль, только утроенная в множество раз... И тут Мелькора поняла, что от мальчика чувствует... Ничего. Не тишина, которой она училась, а густой, чёрный, бездонный вакуум, который всасывал в себя все окружающие чувства. Это было оглушительно и страшно. Мелькора впервые ощутила не эмоцию, а её полное отсутствие, либо же её сознание ещё научилось называть это чувство как-то иначе. Он молчал. Долго молчал. Мама отдала ему свою комнату, а сама стала перешла к Мелькоре. Девочку это устраивало. Но не устраивало молчание и его странное, болезненное отторжение всего что делала для него мама. Он мог забиться в угол и сидеть так несколько дней, отказываясь от еды и сна, и мама горестно вздыхая, оставляла его, не провоцируя и не давя. Мелькоре же наоборот было интересно. Она осторожно подходила и смотрела на него, изучая, словно диковинное магическое животное. Вскоре мама объяснила ей, почему он теперь жил с ними. Он потерял семью и ему некуда возвращаться. И теперь он станет её братом. Мелькора была в смятении, и одновременно с этим, стала понимать, почему он такой колючий. Потеря... Она не знала, что означает это слово, и оно было для неё таким же диковинным, как и её новообретённый, сложный брат. Через неделю молчания, он всё же заговорил. И первое что он попросил — называть его Белиал. Мама сразу приняла это, а Мелькора долго привыкала к этому необычному звучанию и имени. Для неё оно звучало как что-то белое и плоское, что-то, что она не могла охарактеризовать никакими ощущениями, которыми всегда могла описать свои мысли. Вскоре он стал замечать и её. Но к удивлению Мелькоры, он стал первым человеком, кто не принимал и не понимал её особенность восприятия мира. Он отталкивал её резкими словами, когда она нечаянно нарушала его личное пространство. Он шипел, что она "странная", что она "смотрит сквозь него". А она и правда смотрела — пыталась разглядеть в нём хоть что-то знакомое и понятное. Это обижало её и вводило в заблуждение и смятение. Всё смешивалось с его злостью и гневом, ярой ненавистью, которую она никогда ранее не ощущала. Мелькора следовала тому, что говорила мама, но даже её тёмная комната не спасала её от того вихря тёмного, клубящегося дыма, что проецировал Белиал. Лунилла пыталась их сблизить, но Белиал в эти моменты стал замыкаться в себе даже больше, чем Мелькора, не идя на контакт. Однажды ночью Мелькоре не спалось, и выйдя из комнаты, она увидела его сидящим на подоконнике в гостиной. Он смотрел в ночное небо, но не на знакомые созвездия Магикса, а куда-то вдаль, в какую-то точку, которую видел только он. И в этот миг его привычная маска гнева спала. Мелькора ощутила невыносимую, щемящую грусть — такую глубокую, что у нее заныло сердце. И одиночество. Космическое, вселенское одиночество. Она не сказала ни слова. Просто подошла и села рядом на пол, обняв колени. Он вздрогнул и тут же натянул на себя привычную броню, его эмоции снова стали колючими и неприступными. — Уходи, — бросил он сквозь зубы. Она наклонила голову в бок. Ей не нужно было читать его мысли, чтобы понять кое-что важное. Ему было страшно оставаться одному. Словно как та точка в небе, он был не понят и одинок в этом большой, странном мире. И это было первой нитью их схожести, которую она осознала в ту ночь. — Ты скучаешь по дому? — спросила она, пытаясь всмотреться в его лицо. Он отвернулся к окну, шмыгая носом. Плечи его слегка подрагивали. Мелькора ждала на ответ, но так и не дождалась его из его уст. Зато в его мыслях было одно и то же слово. Да. На следующий день его колючесть немного разгладилась. Он был словно погружён во фрустрацию, не замечая никого и ничего вокруг. Она старалась подбираться осторожно, не заваливая его вопросами или лишними словами. И постепенно он даже начал отвечать. Как загнанный, раненный зверёк — но совсем малость, так медленно и осторожно, и Мелькоре этого было уже вполне достаточно. Они дружили своеобразно: в молчании и общем присутствии, иногда позволяя себе быть обычными, живыми детьми — но всё равно отвергнутыми внешним миром, способные найти близкую душу только в тех, кто является таким же странным или потерянным, как и они сами. Мелькора чувствовала, что его колкость была его щитом от всего мира, и она проскальзывала наружу и в их общении — её это уже не вводило в заблуждение и смятение. Она приняла это как должное, как часть его самого, пусть эта часть была и приобретённой — хоть она этого и не знала. Он не позволял читать ей мысли, скрываясь в тёмном, густом тумане. Он рассказал ей, откуда он на самом деле. С Земли. Далёкой планеты, на которой нет магии. Вот тогда она и поняла, почему он так резко реагировал на окружение, почему сторонился магии, и привычных для мира Мелькоры, вещей. Но сам он тоже обладал магией. Необычной, но интересной для Мелькоры. Постепенно он переставал сторонился её, и стал изучать, так же само, как и она изучала свои силы и возможности. Мама помогала им одинаково, позволяя изучать и прощупывать границы своих возможностей, без переусердствования. Чем больше они взрослели, тем сильнее становилась магия Мелькоры. Она могла проникать в подсознание окружающих людей, практически без лишних усилий. Но от того проблем восприятия у неё становилось только больше. Однажды она смогла прощупать почву того, о чём действительно задумывается Белиал. Это было сродни хождения по уступу скалы. Уйдёшь дальше — ничего не узнаешь. Шагнёшь в пропасть... И рискуешь больше оттуда не выбраться. Он стал чаще раздражаться на её попытки проникнуть в сознание, но она ничего не могла с этим поделать. Она изучала этот мир, и всё, что в нём находилось, и внутренние миры людей всегда казались ей чем-то отдельным, чем-то неосязаемо большим и множественным. И Белиал обладал именно таким миром, как и она сама. Но однажды, его защита пошатнулась. Мелькора не знала, из-за чего — из-за их хрупкого перемирия, которое постоянно лавировало из одной стороны в сторону, либо же из-за того, что он больше не знал, к кому обратиться. В этот день он разговаривал куда меньше, чем обычно. Суетливый и скованный, он всё время проводил возле окна. Уже был вечер, и Мелькора наблюдала из-за порога двери, перекатываясь с ноги на ногу. Она чувствовала горечь и необъятную, сильную тоску. Она давно узнала, по кому эта тоска. И от того её сердце сжималось ещё сильнее. Страх, липкий и щекотный, подкатывал к её горлу, хоть она и понимала, что всё её домыслы не имеют никакой разумной почвы. Она не знала, что случилось конкретно тогда, в тот день, когда мама привела его в их дом. Она не расспрашивала... Хоть и пыталась прочитать мысли. Но ни он, ни мама не позволяли ей подсмотреть в те воспоминания. Она, сжав руки в замок за спиной, на носочках шагнула в кухню, наступая на пересекающиеся узоры плитки. Своеобразный ритуал и развлечение для неё. Мелькора подошла ближе, пытаясь выглянуть через его плечо туда, куда он смотрел. Небо было облачным, звёзды еле-еле пытались добраться сквозь них к ним. Белиал никак не отреагировал на её вмешательство, что даже удивило Мелькору. Отойдя в сторону и присев на краешек стула, она вновь взглянула на брата. Его лицо было бледнее обычного, пальцы непроизвольно теребили рукав свитера — Мелькора чувствовала знакомое колючее беспокойство, исходящее от него волнами. Рядом оно становилось только острее, и Мелькора ощутила колкий ком в горле, который никак не получалось сглотнуть. — Сегодня та ночь, — тихо, больше сам для себя, произнёс Белиал, — Когда они... Когда всё случилось. Мелькора не ответила. Прошлые года он... Не вспоминал. А сегодня... Она просто смотрела на него, чувствуя, как его боль отзывается эхом в её собственном теле непонятным и чужим, но от этого не менее реальным. Она никогда не понимала сложности его ненависти, но эту глухую печаль она ощущала кожей. — Я почти ничего не помню толком, — прошептал он, и его голос дрогнул, — Лицо мамы... Оно начинает расплываться. Я боюсь забыть. Это был впервые, когда он признался в своём страхе вслух. Тогда Мелькоре в голову пришла мысль. Наивная, детская, как все её идеи, связанные с магией. — А я могу посмотреть, — сказала Мелькора, встав со столу и подойдя ближе. Её красные глаза были широко раскрыты, в них светилось не осознание риска, а чистое любопытство и желание помочь. — Мама говорит, что я могу видеть не только мысли, но и воспоминания. Может, я найду его? Твоё самое яркое, о ней. И ты его снова увидишь. Белиал весь сжался. Мысль о том, чтобы впустить кого-то в свою голову, в своё последнее личное укрытие м пространство, которое и так было шатким и хрупким из-за вмешательств Мелькоры, была для него безумием и кощунством. Но искушение было слишком велико. Увидеть её снова не в смутных снах, а ясно... Он ненавидел магию Мелькоры, но одновременно с этим был готов на всё, даже на такой безрассудный поступок. — Ты... Не залезешь глубоко? — с вызовом спросил он, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Я только посмотрю. Как в книжку, — простодушно ответила она. С тяжёлым вздохом, Белиал спрыгнул с подоконника, и они направились к нему в комнату. Без подготовки, без предупреждения — абсолютное безрассудство, особенно с учётом того, что Мелькора ещё не погружалась в сознание другого человека, а её мама просто оценивала её потенциальные возможности. Они сели на пол, скрестив ноги, и взяли руки друг друга. Белиал отводил глаза, пытался инстинктивно закрыться в последний раз, но не получилось. Мелькора, заглянув в его глаза, ощутила, как её сознание начало проникать в калейдоскоп его памяти. Сначала всё было обрывисто и смутно, и они вдвоём закрыли глаза, пытаясь не сбиться с пути. Открыв глаза, Мелькора оказалась в глухой периферии сознания, на той грани, где заканчивается реальность и начинается глубокое погружение в мир другого человека. Вокруг было темно, но просторно. Вдалеке она увидела его — сидящего в той же позе, как и сейчас. — Что ты видишь? — эхом разнёсся голос Белиала, словно отовсюду и одновременно внутри сознания. Сам он видел только тьму на периферии перед собой, не чувствуя, что Мелькора в этот момент была совсем рядом — позади него. — Тьму. И тебя спиной ко мне. — ответила она, протягивая руку к его плечу. Белиал тем временем пытался настроится на те ускользающие, смутные, но светлые воспоминания своего детства... Рука отчего-то дрожала, но прикоснувшись к плечу брата, она ощутила, как её сознание стало плавно перемещаться в его воспоминание. Тьма рассеялась, как и его образ, и Мелькора оказалась в чужой, просторной, светлой комнате. Такой, какой её помнил Белиал. Она осмотрелась. Воздух был прохладным, но отовсюду чувствовалось тепло... Окно было открытым, и именно из него шёл этот прохладный воздух. Она посмотрела в окно, увидела чужой город, а вдалеке — горы, вершины который были покрыты снегом, словно глазурью. Здесь не пахло магией, совсем нет... Но отчего-то Мелькора не чувствовала себя чужой или лишней. Всё было так, как должно было быть. Сквозь прохладу с улицы, здесь всё равно было тепло. И это было то самое душевное тепло, навсегда потерянное Белиал в настоящем. Но в этом воспоминании — всё было иначе. Мелькора услышала звонкий, чистый смех, и обернувшись, увидела его. Совсем не такого, как сейчас... Да и смеха такого она никогда от него не слышала. Всё было совсем по-другому. Она подошла чуть ближе, затаив дыхание. В его глазах плескалась не грусть и апатия, как обычно, а... Нечто иное. Похожее на любопытство, совсем как у неё. И тепло сквозь холодные глаза... Интерес и жажда к жизни, её познание... Мелькора улыбнулась, не ожидая увидеть такой образ. Это было необычно и интересно... Он держал в руках большую для него книгу, такую яркую, усеянную картинками. Мелькора хотела бы заглянуть чуть ближе, но тут её отвлёк уже другой голос. — Смотри, что я тебе принесла, — она думала, что это обращаются к ней, но вскоре увидела, как неизвестная женщина села рядом с ним, давая Белиалу что-то в руки. Её образ и голос показались Мелькоре одновременно и чужими, и родными. Она чувствовала свой интерес, неизвестность к ней, и одновременно — тёплую, сильную привязанность, граничащую с тоской. Это было странно для неё, но Мелькора не растерялась. Она понимала, что это — его чувства, которые она ощутила в себе, потому что находилась в его воспоминании. — Спасибо, — сказал он, и его голос был тонким и тёплым, звонким. Мелькора ощутила вкус шоколада на языке, молочного. А в руках она отчётливо ощущала ткань и текстуру её одежды. Его руками. Мелькора закрыла глаза, пытаясь теперь ощутить чувства настоящего Белиала. Её голос прозвучал в её — в их голове. — Ты видишь? — Да... — эхом разнёсся печальный, наполненный тоской голос. Мелькора открыла глаза, всё ещё пребывая в этом воспоминании. Она чувствовала нечто, схожее с течением спокойной реки — все эти тактильные фрагменты его памяти... И удивлялась тому, насколько его внутренний мир, когда он не был таким, как сейчас... Мог быть таким красивым. Тут стало что-то не так. Комната потемнела — наступила ночь... А их образы рассеялись. Мелькора чувствовала тревогу — она не понимала, чью. Она увидела его, спящего в своей кровати, а за стенами комнаты слышался приглушённый, встревоженный голос. Вскоре дверь приоткрылась, впуская полосу жёлтого света в комнату. — Сыночек, просыпайся... — она присела рядом, поворачивая его к себе. Мелькора наблюдала, не в силах оторвать взгляд. Это... Это что-то другое... Не то воспоминание... Белиал, сам того не подозревая, открыл ей врата в более глубинные переживания, те самые, которые отпечатались в его сознании намного больше и сильнее. И Мелькора не отступала. Её интерес не знал границ, и она знала, что сможет легко выбраться из его головы. Она хотела понять причину его переживаний... И не собиралась делать ему больно или задерживаться в этих воспоминаниях. Мальчик проснулся, непонимающе смотря на неё. — Нам нужно уходить. Сейчас, — проговорила она встревожено, начав собирать его вещи. — Что? Почему, мам? — Мелькора слышала его недоумевающий голос, граничащий с нарастающей паникой. Ей стало тяжело дышать. Шилли, ходя от места к месту, вскоре присела рядом с сыном, её вид был измученный и встревоженный, она не знала, с чего и как начать разговор. — Милый, послушай... Есть вещи, о которых я тебе не рассказывала. Чтобы уберечь тебя, — начала она мягко, и Белиал был полон внимания. — Этот мир... Он не так прост, каким ты его обычно видишь. В нём существует магия... И есть другие миры и планеты, в которых магия — это часть обычного существования, — начала она издалека, держа его за руки. — Магия? — его глаза засветились привычным любопытством, и одновременно с этим не спадающей тревогой за маму. — Да, мой хороший, магия. У меня она тоже есть. — Шилли образовала в руке серебристую, мерцающую сферу, и Белиал восхищённо протянул к ней руку, как она тут же исчезла. — Но магия делится на светлую и тёмную. Я обладаю тёмной. Таких, как я, называют ведьмами. Но тёмная магия не плохая, и не хорошая... Она просто есть, как и всё в этом мире. Но появились нехорошие люди... Которые стали считать мою магию неправильной... Плохой, опасной... — голос Шилли дрогнул, и она отвернулась, быстро вытирая щеку, — Они хотят забрать нас, отнять у нас всё... Первый слом. Первый надрыв. Его глаза на миг потускнели, и Мелькора ощутила, как её — или его? ладони стали влажными, а в горле застрял комок страха. Впервые этот страх был для него серьёзным — тяжёлым и холодным. Мелькора непроизвольно сглотнула, пытаясь вернуть себе равновесие, но почва воспоминаний Белиала уходила из-под её ног, увлекая за собой в водоворот. Она увидела портал, в который они шагнули. Она потянулась к нему. — Нет! — отчаянный возглас извне, реальный, настоящий. Но она посчитала его частью воспоминаний, а её саму, как в тумане, затянул водоворот из телепорта и воспоминания за собой — дальше и глубже. Магикс. Одинокий и... Такой для неё неизвестный! Хотя она видела его, и не раз... Но... В его глазах он был чужим и страшным, полным опасностей. Мелькора стала терять связь между своими и его ощущениями. Её сознание непроизвольно стремилось к его боли — как если бы магнитное поле нарушилось, а планеты на орбите, оставшись без своего якоря, стали уплывать в разные стороны, притягиваясь друг к другу и сталкиваясь. В пустом городе она увидела узел памяти. Он висел в паутине, чёрный, пульсирующий, обвитый колючей проволокой из боли и страха. Он притягивал к себе и одновременно отталкивал. Мелькора почувствовала, как Белиал сопротивлялся, пытался отогнать это воспоминание, выгнать её саму — но узел был таким сильным и мощным, как чёрная дыра. И её затянуло туда с головой. Фрагменты воспоминаний превратились в маленькие осколки, в который Мелькора пыталась заглянуть, но видела всё мельком и в суматохе. Вот они вдвоём идут, избегая людей и прячась. Вот он сидит в чужом доме, и ждёт её. Она видит, слышит — проживает его мысли. Её долго нет дома. Говорит, надо помогать друзьями. Возвращается... Очень грустной. Мелькора ощутила его мысли, как свои. Она помнила, как сама ждала свою маму подолгу. И она знала, что всё это было связано. Словно они вдвоём были связаны. — Они ненавидят нас, ведьм... — Мелькора услышала её дрожащий голос, слова обжигали и всё тело девочки словно повязло в огне, — Потому что наша магия рождена из тьмы, и они её боятся. — Но мы же не делаем ничего плохого! — протестовал он, и его детская уверенность была его хрупким, но единственным щитом против всего мира. — Для них одно наше существование — уже преступление, Алекс. Мелькора перехватила этот фрагмент, услышав одно слово. Имя. Его... Настоящее. То, что он прятал. Как свидетельство своего болезненного прошлого... Чем дальше она погружалась в эти фрагменты, тем больше понимала — они поглощают её, как воронка, и она почувствовала, как не может проснуться. Паника захлестнула её с головой. Она ощутила, как она смешивается с его нарастающим чувством несправедливости и зарождающейся ненависти к чему-то эфемерному, чего он ещё не видел. Его чистый, незамутнённый ужас превратился в её собственный, и сквозь фрагменты воспоминаний, впереди она увидела что-то чёрное. Словно бездна — чёрная дыра, что начала её поглощать. Она не смогла вырваться. Не смогла сопротивляться. Бездна поглотила её, отбросив в самый тёмный день его существования — день, когда его мир раскололся на до и после. Белиал резко очнулся в настоящей реальности, проведя всё это время их ритуала словно сквозь толщь воды. Сердце бешено колотилось, и постепенно он начал вспоминать, что только что произошло. Вот они переместились на периферию его сознания, где он видел только мрак... Потом смутные воспоминания с мамой, стали приобретать более явные, ощутимые очертания. Наконец-то... Он вспомнил. И вместе с тем, его всепоглощающая тоска смешалась с бесконечным трепетом к ней, вызывая те образы, которые он пытался всё время забыть. А Мелькора... Он ужаснулся, поняв, что она лежит на полу, с широко раскрытыми глазами. Их руки всё ещё держались вместе... — Мелькора? Ты меня слышишь? — осторожно позвал её он, но она словно замерла во сне. Её распахнутые глаза словно потеряли всю свою краску, и стали ярко-жёлтыми. Белиала захлестнула паника, но он не мог вымолвить ни слова. Не мог закричать, позвать Луниллу — ничего. Он, словно во сне, подвинулся к ней ближе, приподняв голову, пытался её разбудить. — Проснись... Пожалуйста... Прошу... — впервые вся его броня распалась, оставив его беззащитным, обнажив всю свою боль и страх. Его горячие слёзы падали ей на щеки, но она никак не реагировала. Он видел, что она дышала. Ещё дышала... Но он боялся... Боялся потерять... Опять... Мелькора открыла глаза, и первое что ощутила — её движения не были её собственными. — Мама, не уходи! — вырвался из неё чужой голос. Её рука — или не её? потянулась к женщине впереди, и вцепилась в её руку. — Я должна, Алекс. Обещаю, я вернусь к вечеру, — она приблизилась и поцеловала её в лоб, и Мелькора ощутила её обжигающе-холодное прикосновение. Она поняла, что случилось. Она переместилась не только внутрь его сознания — но и внутрь его тела, переняв все его ощущения, мысли и чувства на себя. Она стала им. Одновременно находясь в чужом теле, при этом сохранив возможность думать и чувствовать всё на себе, Мелькора просто следовала за чужим порывом, следя за мыслями Белиала... Нет, Алекса. Когда он им ещё был... Дверь закрылась, и она ушла. Тогда он ощутил беспомощность и гулкое, усиливающееся чувство тревоги. Надвигалось что-то плохое. Он это знал, он это чувствовал всеми фибрами души, и не мог оставить свою маму! Он не послушал её, и выждав какое-то время, пошёл по её следам. Мелькора ощущала каждый его шаг — тяжёлое, прерывистое дыхание, колотящееся сердце, ноги, которые подкашивались от страха. На улицах пахло гарью и магией. Алекс не понимал, как пахнет магия, но Мелькора знала. А для него это было чем-то новым, странным, от чего покалывало в пальцах. Он петлял по задворкам, стараясь ступать как можно тише, пока не остановился, прячась за какими-то обломками, возле пустыря. Мама стояла напротив какого-то человека в странной форме... Он не знал его, и не понимал, что они собираются делать. Мелькора ощущала от него... Презрение, ту самую несправедливую и необоснованную ненависть, которую не понимал Алекс — но перенял на себя Белиал. — ...последнее предупреждение. Ты и остальные, перестаньте сопротивляться. Иначе станет только хуже, — донёсся голос незнакомца до их слуха, пронзительный, ледяной — безжалостный. — Нет! — выкрикнула Шилли, и Алекс впервые слышал, чтобы её голос мог так сорваться, — Ты говоришь о моём праве быть той, кем я родилась? О моём праве защищать таких же, как я? Обвиняя меня в том, чего ни я, ни остальные, не делала?! Она выглядела так, словно готова была наброситься в любой момент, её руки дрожали в гневе, а лицо исказила маска ярости. — Твоё "право" нарушает хрупкий баланс, который мы пытаемся сохранить. Тёмная магия — это угроза, и мы её искореним, добровольно или нет. — Искоренить? — Шилли засмеялась, и её смех прозвучал резко и неуместно в напряжённой тишине пустыря, — Моя магия это часть меня, это часть этого чёртового мира, который не принимает свои же законы! — Всё изменилось, Шилли! Правила изменились, ваше существование стало проблемой. Твоё и всех остальных ведьм. — Вы не посмеете! — вспыхнула она. Искры вокруг её рук вспыхнули ярче, — Мы просто хотим жить! Разве это преступление? — Когда ваша жизнь основана на силе, которую невозможно контролировать, и которая не раз подвергала Магикс опасности — да! Это преступление против безопасности всех остальных. Ты ослеплена, Шилли, и не видишь общей картины! — Я вижу её идеально! — выкрикнула она, не отступая. Алекс-Мелькора почувствовали, как по их щеке скатывается предательская слеза, — Я вижу, как вы, под предлогом "безопасности", творите самую настоящую несправедливость! Вы хотите запереть нас, как диких зверей, или стереть с лица земли! И всё потому, что боитесь того, чего не понимаете! — Страх — это рациональная реакция на угрозу, — холодно парировал он, — Вся тёмная магия ни разу не делала ничего хорошего для Магикса, это самый настоящий хаос, которому мы не позволим существовать. — Это не хаос! — в голосе Шилли послышались слёзы, которые она отчаянно сдерживала, — Это свобода! Это сила, рождённая из тьмы, да, но чтобы создавать! Чтобы защищать! Хватит постоянно оборачиваться на прошлое! Тех угроз, что когда-то были — уже давно нет! А мы давно живём своей жизнью, не вмешиваясь ни во что! — Последний шанс, Шилли. Или ты отступаешь и прикрываешь сопротивление вместе с остальными, добровольно отказавшись от магии — либо же твоя история закончится прямо здесь и сейчас. Сердце замерло, пропуская удар. Слёзы непроизвольно шли из глаз, а страх наполнил каждую частичку тела и души. Мелькора проживала эти чувства на себе, чужая тоска и сильная, горячая детская любовь, смешались с её собственным разумом, не различая и не разъединяя, где её, а где нет. Шилли стояла, напряжённая. Улыбка на её лице была мстительной и жестокой. — Нет, — она отрицательно покачала головой, — Я не отступлю. Скоро ко мне присоединяться остальные... И вашей системе конец. Напряжённое молчание повисло между ними, словно штиль перед огромной бурей... — Что же... Ты сама напросилась, — незнакомец материализовал меч из сгустка магической энергии, нападая на Шилли. Она успела поставить барьер, но удар сотряс её, и она пошатнулась, чуть не упав. — Мама!!! — его собственный, детский, полный ужаса крик вырвался из него, и он не выдержал, выбегая из своего шаткого укрытия. Боль на её лице, тяжесть и отчаяние — всё это вихрем пронзило его, и ужасный, необъятный страх был сильнее здравого смысла. Он должен ей помочь... Шилли, шокировано оглянувшись и увидев сына, потеряла концентрацию, чем воспользовался незнакомец. Резкий выпад — и её барьер с треском разлетается, и сама она отлетает в сторону, разодрав руки и ноги в кровь, пытаясь удержаться. Алекс застыл на месте, его лицо, искажённое ужасом и наполненное слезами, дрожало в ужасе от происходящего. — Беги, Алекс!!! — отчаянно вскрикнула она, но он не мог убежать. Страх и ужас был сильнее. Он не успел осознать, как последовал следующий удар. — НЕТ!!! — вскрик отчаяния вырвался из неё всплеском магии, хватая сына за руку. И тут в Алексе что-то переломалось. Страх, ярость, обида, боль — пробудили его силу, что смешалась с звёздной магии матери, создавая волну такого сильного ослепляющего света, что им можно было прожечь небо... Их общие силы совместились в единый, разрушительный звёздный вихрь. Перед тем, как волна настигла незнакомца, он посмотрел на Шилли с мыслью, что это всё была только её собственная магия. В то время как их общие усилия заставили его отлететь на метры назад, падая замертво. Всё случилось за такие краткие секунды, но в голове Алекса всё было словно в замедленной съёмке. Мир вернулся лишь тогда, когда запах горения и озона заполнил лёгкие, и звук падения эхом разнёсся возле него. Повернув голову, словно во сне, он увидел, как мама обессиленно упала. Он продолжал держать её за руку, и увидел, как алое, яркое пятно окрашивает её грудь. Оно казалось чем-то нереальным, чем-то, чего не должно было существовать... — Мама? Мама, посмотри на меня! — её глаза, ещё секунду назад полные решимости, теперь стали стеклянными и невидящими. Она с трудом сфокусировалась на его лице. — Алекс... — её голос был едва слышен, едва различим, но он слышал его, как в собственной голове, — Мой мальчик... Ты... Она кашлянула, и на её губах выступила алая кровь. В ответ его слёзы лишь усилились, падая на её побледневшее лицо. — Ты... Мой звёздный мальчик... Я знала... — прошептала она, и в её глазах мелькнуло последнее, угасающее тепло. Она видела. Видела его пробудившуюся магию, звёздный свет, рождённый из её тьмы. Её пальцы дрогнули, пытаясь дотронуться до его лица. — Мамочка, пожалуйста, не умирай! — наивная, детская надежда, последняя, где он ещё надеялся на чудо... Её рука обмякла. Взгляд потух. Последний выдох, тихий и безвозвратный. — МАМА!!! — его крик разорвал реальность. Он тряс её, умолял, плакал, но тело в его руках стало просто оболочкой, тяжёлой и безжизненной. Мелькора жила его болью. Границы между ними стёрлись, и она плакала, находясь в его оболочке, увидела весь ужас смерти, ощутила его вину, его разбитое сердце, его смерть — потому что часть его в тот день действительно умерла. Его воспоминания, его травма, его сущность хлынули в неё, сжигая её собственное я. Она услышала собственный вопль, доносящийся со всех сторон, изнутри пылал огонь отчаяния и потери. Образ матери развеялся в его руках, и весь мир вокруг поплыл. Мелькора осталась в глубокой темноте, ловя руками дымку потерянного образа, который рассеивался всё больше и больше. Она смотрела на свои руки — она всё ещё была им, была в его оболочке, потеряв собственную. Горечь и утрата самого важного закрыла собою осознание всей серьёзности ситуации. Она позабыла, что она была собой, она потерялась в его горе и боли. Темноте рассеялась, и она упала в бездну. В калейдоскоп не только его, но и её памяти и воспоминаний. Одно за другим, бесформенное, сломанное, перемешанное в единый абсурд — она плыла, не зная, в какую часть воспоминаний попадает, находясь словно во сне, созданном ею самою же. Магия вышла из-под контроля. Она не знала, сколько так бродила, по воспоминаниям и мыслям — одновременно и своим, и его. Ей стало казаться, словно она умирает, а сознание стало прокручивать узлы памяти одно за другим. Белиал не помнил, как Лунилла ворвалась в комнату. Он сидел на полу, прижимая к себе безвольное тело сестры, и смотрел в пустоту. Его щёки были мокрыми от слёз, а в горле стоял ком, не позволявший произнести ни слова. — Что вы натворили?! — голос Луниллы, обычно такой мягкий и спокойный, прозвучал яростно и резко. Она рухнула на колени рядом, её дрожащие пальцы искали пульс на шее дочери. Сердце билось... Ровно, медленно... Слишком медленно, словно Мелькора находилась в глубокой спячке. Но её глаза, открытые и ярко-жёлтые, были устремлены в потолок, не видя ничего из реального мира. — Она... Она не выходит, — хрипло выдохнул Белиал, — Я звал... Она не слышит. Лунилла схватила его за плечи, заставив встретиться с ней взглядом. В её глазах бушевала буря из ужаса, гнева и материнской паники. — Что вы делали?! Что ты позволил ей сделать?! — Она хотела помочь! — выкрикнул он, отчаянно защищаясь, — Она хотела найти воспоминание о... О моей маме. Я... Я позволил. Понимая, о ком они хотели найти воспоминание, Лунилла на мгновение застыла, будто от удара. Гнев сменился леденящим душу пониманием. Она понимала, что они действовали самыми благими, но самыми безрассудными намерениями. — Идиоты! Оба! — прошептала она, отпуская его. Её руки потянулись к лицу Мелькоры, мягко закрывая ей веки. Но даже с закрытыми глазами выражение её лица не изменилось — оно было отстраненным и пустым. Лунилла, отбросив панику, начала действовать с яростной решимостью. Она перенесла Мелькору на её кровать, зажгла у изголовья травы ясности и защиты. Она готовила укрепляющие отвары и зелья, пыталась влить их в дочь, но та не глотала. Всё, что удавалось, это смачивать ей губы. Она пыталась достучаться ментально, погружаясь в медитацию рядом, посылая в пространство мыслей дочери спокойные, настойчивые импульсы: "Вернись, моя Луна. Я здесь. Вернись домой." Но в ответ чувствовала лишь хаос — мелькание чужих образов, всплески чужой боли, обрывки голосов, не принадлежавших Мелькоре. Белиал не отходил ни на шаг. Он сидел в углу комнаты, обхватив голову руками. Его собственная магия была бесполезна здесь. Он чувствовал себя виноватым, раздавленным и беспомощным. Время от времени он подходил к кровати и тихо, так, чтобы не слышала Лунилла, умолял: — Мелькора, прости... Пожалуйста, вернись... Не оставляй нас... Но тело на кровати оставалось безмолвным. Мелькора продолжала блуждать. Её сознание, словно корабль без руля, неслось по волнам чужих и своих воспоминаний. Вот она снова была маленькой и чувствовала мамину усталость, словно тяжелый камень в собственной груди. Вот она впервые видела Белиала — его страх был таким густым и чёрным, что им можно было подавиться... И вот она снова была им. Алексом. Она переживала тот ужас снова и снова... Крик. Свет. Падение. Безжизненный взгляд матери... Боль, разрывающая сердце на части... Она была заперта в этом самом страшном моменте его жизни, и каждый раз, когда сцена доигрывалась до конца, она начиналась сначала. Потом воспоминания начали смешиваться. Образ Луниллы накладывался на образ Шилли. Голоса смешивались... Её собственные страхи: шум, непонимание, перегрузка — вплетались в его страх одиночества и предательства. Она потерялась. Совсем. Границы ее "Я" растворились в этом океане чужих эмоций и воспоминаний... Не осталось ничего, что напоминало бы ей о Мелькоре. Только бесконечные воспоминания, как в день сурка... И тогда, сквозь этот хаос, пробился другой голос. Не резкий, как у Белиала в гневе. Не испуганный, как у него в детстве. Не отчаянный, как у Шилли. Этот голос был тихим, но невероятно твёрдым. Он звучал не в ушах, а где-то в самой основе её существа, словно приходил из другого измерения, из настоящей реальности... "Мелькора. Моя девочка." Это был голос Луниллы. Её настоящей мамы... Голос, знающий тайны лунной магии... "Ты заблудилась. Но ты сильнее, чем думаешь." В хаосе стал проявляться образ. Не картинка, а ощущение... Прохладная, серебристая нить, пульсирующая мягким светом. Нить, которая тянулась куда-то вдаль, за пределы этого кошмара. "Иди за лунным светом, доченька. Иди на мой голос. Это всего лишь память. Это не ты." Голос удерживал её во внимании и концентрации... Он не сливался с хаосом, не пытался его остановить. Он просто был, постоянный и надежный. Мелькора, вернее то, что от неё осталось, ухватилась за эту нить. Она начала двигаться на звук, отталкиваясь от обрывков чужой жизни, словно она отталкивалась от волн. "Твоё тело ждет тебя. Твоё дыхание. Сердцебиение. Вспомни..." Она попыталась вспомнить... Что значит быть в своём теле? Что значит чувствовать свои руки, ноги? Дыхание... Она сосредоточилась и почувствовала его — ровный, медленный ритм где-то далеко. Сердцебиение... Глухой, размеренный стук, который был её собственным... "Вернись, моя Луна. Мы ждем тебя..." Свет серебристой нити становился всё ярче. Хаос отступал, образы стали расплываться и таять. Чужая боль, чужие слёзы, чужой страх — всё это оставалось позади, теряя свою власть над ней. И вот уже не нить, а прохладная рука на её лбу. Настоящая... Не воспоминание... Мелькора сделала первый по-настоящему глубокий вдох за двое суток. Её тело вздрогнуло, будто от разряда тока. Ярко-жёлтый свет в её глазах под веками погас, сменившись привычным алым. Она медленно, тяжело, будто поднимая гири, открыла веки... Потолок. Её комната. Запах трав и воска. Мелькора медленно моргнула. Горло было сухим, тело — ватным и чужим. Она вздрогнула и отшатнулась от Луниллы, склонившейся над ней, потому что на мгновение ей показалось, что это не её мама. — Мамочка? — её голос был слабым и сиплым. Но в голове тут же всплыл другой образ — женщина с пепельными волосами, и сердце сжалось от тоски по ней. Мелькора расплакалась, не понимая, чьи это слезы — её или Белиала. Лунилла беззвучно заплакала, прижимая её ладонь к своей щеке. — Я здесь, птичка моя. Я здесь. Мелькора перевела взгляд на Белиала. Он стоял в дверях, бледный, как полотно, с огромными тёмными кругами под глазами. В его взгляде не было злости... Только страх, стыд, и какое-то ошеломлённое понимание. Она видела его боль, его вину... Сквозь них она снова ощутила его самого — того колючего, сложного, но её брата. — Я... Я нашла её, — тихо прошептала она, глядя на него, — Твою маму. Она... Она очень тебя любила. Белиал взглянул ей в глаза. В них на мгновение прочиталась надежда и та сильная, крепкая привязанность, которую он прятал изо всех сил. Словно мираж, этот взгляд рассеялся и потускнел снова. Он отвернулся, его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Мелькора закрыла глаза, чувствуя тяжесть реальности, но и её прочность, её твёрдость, её пронзительность. Она вернулась. Лунилла, чье лицо было измождено бессонными ночами, взяла её за руку. Её прикосновение было твёрдым, почти болезненным. — Больше никогда, милая... Слышишь меня? Никогда не делай этого без меня. Ты могла не вернуться. Ты могла забыть, кто ты... Мелькора кивнула, всхлипывая. Она и так уже почти забыла... Фрагменты его кошмара стали её кошмарами. Его чувство вины — её призраком. Тонкая трещина, залёгшая между их мирами, стала пропастью, через которую они теперь смотрели друг на друга, понимая, что связаны чем-то гораздо более страшным и глубоким. Они были связаны общей раной, которую нанесли друг другу, пытаясь стать ближе. Следующие дни она училась заново чувствовать себя и своё тело. Восстановление было длительным, но ощутимым. Вскоре она самостоятельно смогла встать с кровати и ходить, но всё равно ощущала сильную слабость в теле. Сознание заживало, вновь становилось её собственным. Несмотря на то, что, как ей казалось, она стала ближе с Белиалом... Он наоборот стал отдаляться. Она чувствовала, как он себя винил. Как ему было тяжело с этим справляться... Мелькора пыталась сблизиться, пыталась поговорить — в ответ он её отталкивал. Она не обижалась... Она думала, что ему нужно время, чтобы справится с этим потрясением. Но чем больше проходило дней — тем сильнее становилось её непонимание. Он стал для неё самым родным и близким человеком, и одновременно — таким чужим и отстранённым... Хрупкая нить, что между ними выстроилась — с треском разрушилась. И Мелькора не могла понять, почему. Он стал уходить. Сначала на несколько часов, потом практически на весь день. Вскоре, Мелькора стала чувствовать... Что-то чужое, не его собственное. Это вводило её в заблуждение и смятение. Его эмоции, которые она раньше могла читать как книгу: гнев, тоска, редкие проблески спокойствия — теперь были спрятаны. А на поверхности была лишь плоская, безжизненная маска. Иногда, украдкой, прорывалось что-то иное: неестественный, лихорадочный восторг, тут же сменяющийся таким глубоким отчаянием, что у неё сводило живот. Когда она пыталась коснуться его сознания — он тут же взрывался. Его вспышки гнева были отточены и жестоки. "Отстань" "Не лезь" "Ты ничего не понимаешь" Он стал чаще закрываться у себя в комнате или ванной, а выходил всегда напряжённым, с безразличным лицом, и Мелькора, как ни пыталась, не могла прочувствовать ничего за этим. Вскоре ей начало становится больнее. Обида копилась, но она тщательно её скрывала. Она сама по себе стала закрытей, чем прежде, и своё любопытство она направляла в другие занятия. Медитации и мамины обряды помогали, исцеляя её растерзанную душу, а магия, что однажды вышла из-под контроля, теперь плавала внутри неё спокойной волной, не вырываясь наружу. Но обеспокоенность мамы, странное поведение брата — всё это продолжало на неё давить, постоянно напоминая о том, что её особенности это и дар, и проклятие. Однажды, глядя на него за ужином, она не выдержала и тихо сказала: — Твои мысли... они стали колючими и острыми, как стекло. И я слышу чей-то голос в тебе... Не твой... — он вздрогнул, будто его ударили, и его щит на секунду дрогнул. Она увидела панику — не за себя, а за свою неизвестную и непонятную для неё тайну. И тогда она поняла — он боится её. Боится, что она увидит, что он прячет. И этот страх был страшнее любой его злости. После этого он возвёл стену. Настоящую, бездонную, бесконечную стену... Когда Мелькора наткнулась на неё, она ощутила, словно врезается в невидимый барьер... Было больно — как в её голове, так и в том, что он стал ещё более закрытым. Теперь растерянность и боль по-настоящему отобразились в её голосе. — Ты... Стал тихим... Как пустота... — в глазах напротив же был холод и отстранённость. Мелькора не могла понять... Вдруг она и правда делает что-то не то? Но она ведь беспокоится... Вдруг и правда с ним творится что-то опасное. И Мелькора видела его постепенное угасание. Она наблюдала, как он тает на глазах. Его щёки впали, кожа стала прозрачной, а в глазах поселилась пустота, которую не мог заполнить даже тот неестественный блеск после его уходов. Иногда она ловила взгляд мамы — полный беспомощной ярости и материнской боли. Они обе видели, как он катится в пропасть, но не могли остановить... Его стена была слишком высокой. Всё изменилось в один-единый вечер. Он ворвался в дом, словно призрак, гонимый бурей. Рухнул на порог, цепляясь за маму, и его слова, обрывочные, пропитанные слезами и ужасом, хлынули наружу. Ложь, семья, наставник, тёмный феникс, ритуал, обман, жертва… Стена, которую он так тщательно строил годами, рухнула в один миг, и из-под обломков хлынула вся его боль, весь страх, всё отчаяние. Мелькора стояла в стороне, слушая его в оцепенении. Впервые за долгое время она чувствовала его не через барьер, не через искажённые чужим влиянием эмоции, а напрямую. Это была та самая, знакомая ей боль, наполненная вновь потерей, и новыми чувствами — предательством, осознанием, что тебя использовали. Но это была та боль, что когда-то едва не сожгла её саму в его воспоминаниях. Он смотрел на неё, его глаза молили о прощении, в них читалась та самая детская надежда и раскаяние. И когда мама обняла его, Мелькора медленно подошла. Он схватил её руку, и в этот миг не было было лишь хрупкое примирение и принятие... Они были связаны общей раной, которую сами же друг другу и нанесли. И в этом трепетном, мимолётном моменте, они впервые стали теми, кем и должны — братом и сестрой, не по крови — но по общей боли и привязанности. — Прости меня... Прости... — его голос был наполнен отчаянием и болью, всепоглощающей виной и тоской... Мелькора не сказала ему ничего... Она просто смотрела на него, чувствуя, как его опустошение отзывается в её собственной, всё ещё хрупкой душе... Его слёзы были настоящими... И впервые за долгие годы, в его сердце не было ненависти к ней. Только стыд и горькое осознание того, что единственная настоящая семья была здесь, рядом, а он искал её в сладких речах чужих людей. В тот момент Мелькора поняла, что это была ещё одна попытка сбежать — от себя, от своей боли, от воспоминаний, в которые она когда-то неосторожно вторглась. И теперь, когда он вернулся, сломленный и опустошённый, им предстояло впервые начать учиться быть близкими людьми. Видеть друг в друге не угрозу и напоминание о боли, а опору. Она знала, что это будет не просто. Она знала, что он будет пытаться закрыться. Она знала, что с её особенностями она не всё будет понимать и принимать так, как нужно. Но она знала то, что однажды они научатся друг друга защищать. Ведь они семья.