На пепле прошлого

Два года.       Два года мира, два года тишины, два года попыток залатать шрамы, оставленные войной, розовыми обоями и уютными интерьерами. Дом в Годриковой Впадине должен был стать её крепостью, её убежищем. Для Гермионы Грейнджер-Уизли он превратился в изощренную пытку тишиной. Воздух в гостиной был густым и неподвижным, пахший воском для полировки дерева и едва уловимым ароматом лаванды, который она когда-то любила. Пламя в камине потрескивало лениво, словно ему тоже было скучно. Гермиона сидела в глубоком кресле, укутавшись в плед, и смотрела на этот идеальный, с иголочки, порядок. Каждая книга на полке стояла ровно, каждая безделушка на месте. Ни пылинки. Это был её способ контролировать хаос, который она чувствовала внутри. Гриффиндорская отвага, с которой она шла в бой против троллей, василисков и Сами-Знаете-Кого, оказалась бессильна перед тихой, разъедающей душу рутиной брака. Рон задерживался. Снова. Сначала это были «совещания в Управлении Магловских Артефактов», потом «посиделки с Гарри», потом что-то ещё более расплывчатое. Она не была слепой. Она была Гермионой Грейнджер. Самый блестящий ум своего поколения, Видящая-Все-Насквозь. Она просто отчаянно пыталась не видеть. Её пальцы бессознательно потянулись к тонкой цепочке на шее, где когда-то висел медальон. Теперь там ничего не было. Пустота. Дверь скрипнула. Шаги в прихожей были тяжелыми, неуверенными. Рон вошел в гостиную, и от него пахло не пылью архивов, а сливочным пивом и чем-то чужим, цветочным и приторным. — Вернулся, — бросил он, не глядя на неё, и направился к буфету, где стояла тыквенная наливка. Гермиона не ответила. Она наблюдала, как он наливает напиток, как его рука дрожит. Гриффиндорец в нём угас, уступив место уставшему, слегка обрюзгшему мужчине, который не знал, что делать с геройским прошлым и серым настоящим. — Как дела в Министерстве? — спросила она из вежливости, от которой самой себе стало противно. — Нормально. Скукота. Подписывали бумаги по новым калибрам мётел. — Он сделал глоток. — А у тебя? Твоя маглорождённая реформа? — Права маглорожденных, Рон. И да, всё медленно. Совет чистокровных вставляет палки в колеса на каждом шагу. — Ну, знаешь, у них тоже своя правда есть, — пробормотал он, уставившись в бокал. У неё внутри что-то оборвалось. Своя правда. Эти слова прозвучали как пощечина. Как будто всё, за что они сражались, все, кто погиб, — всё это можно было свести к «своей правде». Она встала, чтобы уйти, чтобы не сказать лишнего, и её взгляд упал на его плащ, небрежно брошенный на спинку дивана. Из кармана торчал кончик носового платка. Не его. Рон использовал заклинания, а не платки. И цвет был не его — нежно-сиреневый. Сердце её забилось с бешеной силой, отдаваясь гулким стуком в висках. Логика, её верная служанка, уже выстраивала цепочку неопровержимых доказательств. Запах духов. Поздние возвращения. Отстраненность. И этот платок. Она подошла к дивану и вытащила его. Шелк. Дорогой. И тот самый цветочный аромат, что витал вокруг Рона, здесь был гораздо сильнее. — Что это? — её голос прозвучал чужим, холодным, каким он бывал на третьем курсе, когда она говорила с Драко Малфоем. Рон обернулся. Увидел платок в её руках. Его лицо сначала побледнело, затем покраснело. — Не знаю. Наверное, кого-то из секретарш в лифте задел... — Не ври, Рональд. — Глаза её горели. В них не было слез. Только лед. Лед, который копился два года. — Кто она? Он замер, понимая, что отступать некуда. И в его глазах вспыхнули не раскаяние, а раздражение. Та самая усталость, что копилась всё это время, вырвалась наружу. — О, конечно! Сразу допрос! — он швырнул бокал на камин, стекло со звоном разлетелось вдребезги. — Не могу я чихнуть, чтобы у тебя не было готового отчёта! Ты всегда всё знаешь лучше всех, да, Гермиона? Всегда права! Ты живешь своими законами и своими идеалами, а я... я что, трофей? Муж Гермионы Грейнджер? Она слушала, не двигаясь. Каждое слово впивалось в неё, как шип. Но боль была странно притупленной, будто она наблюдала за всем со стороны. — Я спрашиваю, кто она, Рон. Ты обязан мне хотя бы этим. — А какая разница? — крикнул он. — Да какая-то девушка из паба! Ей весело! Она не говорит о работе, о законах, о том, как всё плохо! Она не смотрит на меня так, будто я разочаровал её, не дотянул до какого-то своего героического идеала! И тут он произнес ту самую фразу, ту самую отравленную стрелу, что висела в воздухе все эти годы: — Ты всегда была слишком хороша для всех, Гермиона! Может, хватит жить прошлым? Наша война кончилась! А ты всё ещё сражаешься с призраками! В комнате повисла тишина. Громче любого крика. Гермиона посмотрела на этого человека, с которым прошла через огонь, воду и медные трубы. Она больше не видела в нём мальчика, который пожертвовал собой в шахматной партии. Она видела испуганного, слабого мужчину, который пытался убежать от самого себя и обвинял в этом её . Её гриффиндорское сердце, всегда такое горячее и отзывчивое, вдруг остыло. Оно больше не рвалось в бой. Оно просто... остановилось. Она медленно, с невероятным достоинством, опустила платок на диван. — Ты прав, Рон. Наша война кончилась. И, похоже, наш брак — её последняя жертва. Она прошла мимо него, не глядя, в свой кабинет. Её движения были точными и выверенными. Она взяла перо, чернила, лист пергамента. Её почерк был таким же ровным и безупречным, как в школьные годы. «Я, Гермиона Джин Грейнджер-Уизли, настоящим заявляю о своем желании расторгнуть брак с Рональдом Билиусом Уизли, заключенный...» Она не чувствовала ничего. Только ледяную пустоту. Закончив, она свернула пергамент, подозвала свою сову и отправила письмо в Отдел магических браков. Вернувшись в гостиную, она увидела, что Рон сидит на полу, прислонившись к дивану, и плачет. Но её это больше не трогало. — Ты можешь забрать свои вещи завтра. Сегодня я хочу побыть одна. Он что-то пробормотал, какое-то жалкое оправдание, но она уже не слушала. Она подошла к камину, взяла со полки маленький хрустальный шар — подарок на годовщину, внутри которого танцевали две миниатюры, Рон и Гермиона, — и посмотрела на него. Они улыбались, махали ей руками. Глупая, наивная иллюзия. Она разжала пальцы. Шар упал на каменный очаг и разбился с тихим, печальным звоном. Два маленьких счастливых призрака исчезли в осколках. Война действительно была окончена. Начиналось что-то новое. И это «новое» было пугающе тихим и одиноким.

***

      А в это время, в огромном, всё ещё мрачном, но уже не зловещем поместье, Драко Малфой стоял у окна в своей библиотеке, глядя на затянутое тучами небо. Он держал в руках старый потрепанный учебник. На обложке давно стерлись буквы, но если присмотреться, можно было разобрать следы чернильных пятен и выцветшую надпись, сделанную когда-то рукой не по годам умной гриффиндорки. Он провел пальцем по корешку, и в его холодных серых глазах, таких привычных к маске равнодушия, мелькнула тень чего-то давно забытого и запретного. Тень, которая с третьего курса не давала ему покоя.