Связанные болью

Линч помнил как объяснял свою теорию Джону у входа в баню: что-то о призраках, о догадке, о логике происходящего. А потом удар. Не вспышка, не толчок именно удар, хищный, быстрый, пронзающий грудь, как копьё, оставляя за собой обжигающий след боли. Мир взорвался. Воздух вышибло из лёгких, тело предательски дёрнулось и поднялось над землёй, принося ещё больше мучений, а рот наполнился железным вкусом крови. Он попытался вдохнуть, но смог только хрипло выдохнуть, страх и паника заполнили тело, в отчаянной попытке понять, что произошло. Давление с груди пропало и лицо обожгло холодом. Шум вокруг стал вязким, словно сквозь воду: крики, шум выстрелов, кто-то зовёт его по имени, а он не может ответить. Тело билось в панике, цепляясь за жизнь, а разум, как бумажная лодка в буре, захлёбывался в темноте. Егор не понимал, где находится. Он чувствовал только боль невыносимую, ослепляющую, будто кто-то вгрызся когтями в его грудную клетку и не отпускал. Потом боль ослабла. Не исчезла, но отступила на шаг, давая вдохнуть хоть немного воздуха. Мир колыхнулся, сгустился и вдруг стал тихим. Разум, выжатый, истерзанный, скатился во тьму. На миг долгий, сладкий, бесконечно тёплый миг, наступил покой. А потом вернулась боль. Резкая, как вспышка, прорезавшая мрак. Егор всхлипнул, грудь пронзило, изо рта вырвался хрип, смешанный с кровью и кашлем. Сердце сбилось с ритма, паника вспыхнула вновь тело металось, как зверь, загнанный в угол, не находя выхода. Но тогда произошло это. Он почувствовал касание. Тёплую знакомую ладонь, осторожно сжавшую его руку мягко, будто боясь сломать. И вместе с этим прикосновением по венам потекло нечто другое живое, пульсирующее, светлое. Тепло, такое знакомое и такое родное. Оно струилось, как густой мёд, поднимаясь вверх по руке, к плечу, к шее, к сердцу. Там, где пульсировала боль, оно растекалось, окутывало, словно кто-то набрасывал поверх раненного тела мягкое одеяло, шепча: «Тише, всё хорошо». Боль дрожала, сопротивлялась, но отступала, растворяясь в этом тепле, как лёд в огне. Дыхание стало ровнее, грудь больше не рвала отчаянная судорога, а сердце впервые за всё это время ударило спокойно. Лишь на последнем выдохе губы едва заметно дрогнули, а в голове прозвучала одна тихая мысль не его, не чужая, просто их общая: «Я рядом. Дыши.» И Линч позволил себе отпустить. Погрузился в сон, тяжёлый, но наконец-то без боли. Тепло ещё пульсировало в груди, и он успел подумать, что, может быть, смерть и не так страшна, если в ней чувствуется чьё-то живое сердце.

***

Темнота. Не мёртвая, не пугающая, просто бесконечная. В ней нет боли, нет страха, нет времени. Линч плыл по мягким волнам забвения, как по безмолвному морю. Редкие звуки нарушали этот покой: гулкие шаги, шелест ткани, едва различимое биение приборов, словно эхо далёкой жизни, к которой он больше не принадлежал. Егор не понимал, где он. Иногда казалось он спит. Иногда, что умер. Тело не слушалось, не откликалось. Лишь сердце, где-то глубоко, билось глухо и упрямо, будто отказывалось сдаваться. Иногда приходили голоса. Тихие, будто из-под воды. Слова тонули в вязком воздухе, но тембр он узнавал. Мужской голос, тёплый, чуть хрипловатый, в котором всегда слышалась нервная усталость. Иногда женский, мягкий, надламывающийся от слёз. И детский, звонкий, как отголосок жизни, что осталась где-то там, далеко. Иногда он чувствовал то самое тепло, так тогда и это были самые приятные моменты в этом тёмном заточении. Когда свет гас, Линч хотел в отчаянии кричать, а ладонь, что нежно держало его, сжать сильнее и больше никогда не отпускать. - Егор, Лукас скучает по тебе. Он всё время спрашивает, когда ты очнёшься. Мы говорим ему, что скоро. Ты ведь очнёшься, правда? Иногда Лили молчала. Просто сидела, держа его руку, и плакала, уткнувшись лбом в постель. Слёзы падали на кожу, и где-то в глубине этой вязкой темноты Егор чувствовал тепло. - Дядя Линч, я тебе рисунок нарисовал. Смотри, это мы, ты и я. Тут ты стоишь со своей камерой, а я рядом, и за нами снеговики, но добрые.

***

- Привет, Линч, - голос Джона. Он всегда был бесконечно уставший, налёта дерзости не осталось ни следа, прибавилось только хрипотца, голос стал заметно тише. Джон рассказал про его засранный дом, про машину, про письма от зрителей, про Лили и Лукаса. Комната снова погрузилась в привычную тишину, нарушаемая писком приборов. Скрип стула, шорох одежды и снова тепло руки, точнее рук. Рука Линча снова оказалось в кольце и по телу разлилось уже ставшее привычным тепло. - Давай уже, очнись, Линч… Хватит. Ты же, ты же Егор Линч. Ты не можешь умереть вот так, на больничной койке. Все ждут тебя. Ты всем нужен. Он на мгновение замолчал, а руки Линча коснулось что-то третье, обжигающее, словно июльское солнце, оставляя отпечаток в самом сердце, а потом шепнул едва слышно: - Мне тоже. Пожалуйста, Линч... Пожалуйста... Веки дрогнули. Свет прорезал темноту узким лезвием, и Егор, моргнув, с трудом открыл глаза. Мир поплыл перед ним белый, стерильный, слишком яркий. Он скосил взгляд на свою левую руку. В неё словно пьявка обеими руками, прижав её к своему лбу вцепился его друг, Джон. - Ты чего разнылся… - выдохнул Егор, но слова оборвались кашлем. Джон вскинул на него ошарашенный взгляд, даже слегка приоткрыв рот от удивления. "Вот чудик." Тепло ушло вместе с его руками, оставив за собой холод воздуха. - Ты очнулся, Линч. - хрипло сказал Джон и вдруг вскочил, заметавшись вдоль кровати. - Тихо, приятель, ты в больнице, всё кончено. Не шевелись. Я сейчас… врача… Он метнулся к двери, крича в коридор, зовя кого-то, не разбирая слов.

***

- Вы почти месяц пробыли в коме, - произнесла врач, поправляя очки и бегло проверяя приборы. Свет лампы мягко отражался в её очках, а в руках тихо шуршали страницы блокнота, где она записывала показатели. - Все в пределах нормы. Заживление идёт удивительно хорошо. Сейчас сниму кислородную трубку, но предупреждаю, придётся заново учиться дышать. Не спешите, вдох… и выдох. - Сколько? - голос Егора сорвался на хрип. Горло будто выжгли, во рту вкус металла. Он попытался вдохнуть носом и сразу закашлялся, будто воздух стал острым, как стекло. - Месяц. А точнее 28 дней. Три дня не дотянули. - Она смущённо улыбнулась своей "шутке". - Мы все переживали за вас. Особенно ваш Соу... Ваш друг. - Джон?.. - Егор моргнул, чувствуя, как память медленно, неохотно возвращается. - Кажется, я слышал его. Почти каждый день. - Это очень хороший знак. Значит, вы слышали окружение. Обычно так бывает, когда человек действительно хочет вернуться. Полную реабилитацию пройдёте быстро. - Врач отложила ручку и взглянула на него поверх очков. - Я сделаю ещё пару тестов и если все будет хорошо, то можем поднять вопрос о выписке с наблюдением дома. У вас есть кто-то из близких, кто сможет помочь в уходе, когда вас выпишут? И прежде чем Линч ответил на вопрос дверь палаты с грохотом открылась. - Я смогу. "Он что, стоял за дверью всё это время?!" - Отлично! - оживилась врач. - Тогда я оставлю вас ненадолго. Позже подойдёте на стойку регистрации, я подготовлю все рекомендации: уход, приём лекарств, питание, упражнения. Раз в неделю будет приходить дежурный врач. Когда дверь закрылась, в палате стало тихо. Только ровный писк кардиомонитора нарушал покой. - Джон, не стоило, я бы и сам справился. - голос Егора дрожал от слабости. - Нет, - покачал головой Джон, присаживаясь на край кровати. - Я тебя знаю. Через неделю ты уже будешь на стенку лезть и просить, чтобы я тайно вывез тебя отсюда в багажнике. А дома стены лечат. Так что отговорки не принимаются. Я рад, что ты очнулся, Линч. Правда рад. Линчу было очень неудобно, что его друг вызвался помогать ему, но при этом чувствовал огромную благодарность, заставив невольно улыбнуться Джону. Писк кардиомонитора запищал чаще, выдавая сбившийся ритм сердца, а за ним пронзительный короткий писк и мигающая надпись на экране "Apnea" - Чёрт, Линч! - Джон подскочил. - Не забывай дышать! Егор судорожно втянул воздух, тяжело выдохнул и, всё ещё улыбаясь, прохрипел: - Хорошо, приятель. Спасибо.