Связанные болью

С того дня Линч осознал, что между ним и Джоном что-то надломилось, изменилось снова. Казалось, что всё идёт как надо: события, произошедшие за последнюю неделю, должны были перерасти во что-то светлое, чистое и большее. Но он всё испортил. Джон вернулся только под вечер, уставший, невыспавшийся, с залегшими тенями под глазами, которые он тщетно пытался скрыть за линзами очков. - Ты где был, приятель? Я тебе писал, звонил, ты не отвечал. Я волновался. - Да заезжал домой, проверить Дейла, проведал Лили, отчитался. Она пока не может приехать, но обещала. Не видел твоих звонков, был занят. На вопрос, почему от него несёт спиртом, Джон ответил, что заезжал в больницу с отчётом о реабилитации Линча. Жизнь снова пошла своим чередом. Да, были касания, объятия, совместный сон, но всё это отдавало необъяснимой тоской и отчаянием. Линч никак не мог понять: ноют его шрамы или сердце воет от тоски. Казалось бы, Джон был рядом, протяни руку и коснёшься его, но он отчаянно скучал. Скучал по тому светлому взгляду в глазах друга, по робким касаниям, душевным разговорам и долгим объятиям перед сном. По большей части инициативу проявлял сам Егор, на краткий миг встречая холодную отстранённость. И лишь ночью Джон первый прижимал Егора к своей тёплой груди, но порой эти объятия ощущались так, что журналисту хотелось выть от тоски. Ещё спустя пару недель, когда дежурный врач официально закрыл его больничный, Джон попрощался и ушёл. После его ухода дом опустел. В нём не стало воздуха. Линч погряз в рутине: разбирал почту, чистил чердак, возился с порталом, но от этого становилось только тише. Тишина звенела. Прошёл месяц, раны зажили, они снова начали выезжать на дела. Всё вроде вошло в прежнее русло. Кроме одного. Он начал чувствовать своего Соулмейта. Сначала это был лёгкий зуд под кожей, как будто что-то шевелилось в глубине. Потом короткие вспышки боли, мгновенные, острые, будто ток. Это было для него настолько непривычно, что мимолётная вспышка боли заставляла тело непроизвольно вздрагивать. Чаще всего такие «импульсы» происходили на делах и, к счастью, без участия Джона, иначе его язвительные комментарии не заставили бы себя долго ждать. «Видимо, после ранения ментальные барьеры слетели», — рассеянно подумал Линч, рассматривая пролитый на пол чай, вызванный внезапной болью в ноге, заставившей руку дрогнуть. Выстраивание барьеров заняло не один год, и он с горечью осознал, что все труды оказались напрасны. Теперь снова придётся уделять время их восстановлению. С Джоном ситуация более-менее выровнялась. Совместные дела убрали ту неловкость, что произошла в тот вечер, но свели к минимуму тактильные контакты. Встречи вне дел также стали привычной рутиной. Чаще всего они виделись в доме Линча, коротая вечера за просмотром фильмов и поеданием гадостей из доставки, переплетя свои конечности на диване. Однако Джон больше никогда не оставался на ночь, ссылаясь на то, что ему нужно следить за Дейлом, чьи алкогольные загулы участились. Два раза Джон позволил себе нарушить правило, это возвращение Линча из психиатрической больницы и его нервый срыв после путешествия в 2066 год. В те ночи он держал Егора в объятиях так же, как когда-то в холодные январьские ночи: бережно, почти трепетно, словно боялся, что малейшее движение разобьёт хрупкую фигуру в его руках. Его ладони гладили по спине осторожно, будто касались не тела, а стекла, за которым спрятано нечто драгоценное. Линч лежал неподвижно, слушая неровное биение сердца Джона и вдыхая его запах, тёплый, родной, почти забытый. Он был счастлив. До боли, до дрожи, до того немого крика, что рвался наружу, но так и не сорвался с губ. Потому что знал: их сердца бьются в унисон не от любви, а от боли, что связала их крепче любых уз. Линч пытался завести разговор об их отношениях, но каждый раз осекался. А о чём им говорить? Об изменениях, которые начались в далёком прошлом, когда Линч отходил от ранения, они не обсуждали. Не осуждали и странные, порой совсем не дружеские знаки внимания, а «откат» их отношений в привычное русло (за исключением нескольких нюансов), казался вполне закономерным. Видимо, на тот момент они действительно нуждались в утешениях: Линч залечивал физические раны, нежась в объятиях писателя, а Джон лечил душевные, потрясённый событиями и тем ужасом, что ему пришлось пережить, вытаскивая журналиста с того света. Но чего Линч не хотел отрицать, он скучал по тем временам, когда всё было проще. Когда не нужно было слов, объяснений и разговоров. Когда всё шло привычным темпом, полным взаимности, нежности и понимания, рискуя перерасти во что-то большее. И Егор был явно не против следующих этапов. Он отчаянно хотел вернуть те времена, но не знал, как. Ему просто не хватало смелости признаться Джону, и самому себе, что с того момента, когда, пытаясь успокоить писателя, прижав его к своей груди, он больше не видел в Джоне друга. Он уже знал: какой бы ни была его судьба, каким бы ни был этот Соулмейт, его душа всё равно будет тянуться к Джону.