Дневник барабанщика Люсьена

Сегодня нас впервые отправили вниз. Не смотреть, не стрелять, не бить по барабану сверху, а именно туда, в тот самый ров, где всё это время шевелилось, падало и ползло. Если честно, я думал, что до этого дня дело вообще не дойдёт: есть же сапёры, есть рабочие команды, есть всякая гарнизонная чернь, у которой работа — копать, тащить, жечь. Но, видно, мёртвых накопилось столько, что чужих рук стало мало, и начальству вдруг вспомнилось, что у нас не только ружья и пушки, но и лопаты с крюками умеют держать солдаты. Утро начиналось совершенно обычно: Маркус орёт, вода ледяная, сапоги никак не налезут на ноги, которые за ночь будто разбухли, кашу раздают так, как будто каждый повар лично ненавидит каждого, кому накладывает. Мы уже собирались на вал — привычное дело, кожа барабана под пальцами, ремень через плечо, слух направлен вверх, к пушкам, — когда прибежал посыльный из штаба, весь красный, запыхавшийся, с бумагой в руке. Лоррейн прочитал, лицо у него стало ещё более каменным, чем обычно, и он позвал сержантов. — Сегодня часть личного состава первой фузилёрной работает в рву, — сказал он, когда нас снова поставили в полукруг. — Уборка поля боя, разбор завалов, добивание очагов заразы. "Очаги заразы" — это, значит, то, что ещё шевелится. — От каждого отделения по два человека, плюс один барабанщик как связной, — добавил он. — Сигналы сверху всё равно будут, так что барабан останется на валу. Морель, сегодня ты без барабана, но при Маркусе. Слова "ты без барабана" ударили как-то особенно. Как будто меня разом раздели, оставили в одной рубахе среди строя в полной форме. Я кивнул, хотя внутри всё ухнуло. Стоять наверху и бить по коже одно, а спускаться туда, где эта кожа — уже чужая, разорванная, — совсем другое. Жюль, услышав, что его тоже назначили в рабочую команду, попытался шутить: — Ну вот, мама хотела, чтобы я стал ремесленником, буду сегодня плотником по трупам. Маркус посмотрел на него так, что шутка сама сдохла у него в горле. — Во рву рот открывать только по делу, — сказал сержант. — Там каждый лишний звук лезет в голову, как грязь в сапог. К полудню нас уже вывели на северную стену, но не для привычного поста, а к тому месту, где шёл спуск. Там стояли сапёры, с крюками, лопатами, канатами. Запах ударил ещё до того, как мы увидели сам ров. До этого момента я думал, что знаю, как пахнет смерть. Оказывалось, что я нюхал только её приглушённый верхний этаж. Здесь же, у самого края, было то, что не передашь ни словами, ни чернилами. Смесь гнили, жира, старой крови, сырой земли и чего-то сладкого, липкого, от чего хотелось одновременно вывернуть желудок и перестать дышать навсегда. — Дышать ртом, — коротко сказал один из сапёров. — Носами потом поблагодарите. Мы подошли к краю. Внизу, в том самом рву, куда я столько дней смотрел сверху, всё теперь лежало почти без движения. Пушки и ружья сделали своё дело, дождь долил своё. Тела — наши, их, вперемешку — расползлись, слежались, зацепились друг за друга. Где-то ещё можно было различить мундир, ремень, кивер; где-то уже всё превратилось в одно и то же месиво. И в этом всём время от времени что-то тихо шевелилось. — Сначала крюками, — объяснял сапёр, опытный, с лицом, которое давно уже видело всё это. — Вытаскиваем наверх тех, кто сверху, в кучи, потом будем жечь. Если шевелится — добиваем штыком, не геройствуем. Вниз спускаетесь по одному, держитесь за верёвку. Кто наверху — подтягивает. Не отворачивайтесь, не всматривайтесь лишний раз. Ваша задача — сделать работу, а не загадку разгадать. Маркус разделил нас по местам, как будто мы выходили на учения, а не в грязь. — Морель со мной, — сказал он. — Будешь между. И вниз полезешь, и наверху мне нужен. Я даже не понял сразу, это послабление или наоборот. Спускаться оказалось сложнее, чем я думал, и дело было не только в скользкой земле. Верёвка врезалась в ладони, ноги съезжали, сапоги проваливались по щиколотку, потом по колено. Каждый шаг сопровождался чавканьем, от которого к горлу подступала тошнота. Я чувствовал, как под каблуком что-то сжалось, как мягкий мешок, и сознательно не смотрел вниз, чтобы не увидеть, что именно. Один из сапёров, стоявший рядом, показал крюком: — Вот этого — наверх. Осторожно, не рвите, надо, чтобы догорал целиком. Я посмотрел туда, куда он показал, и понял, что "этот" — уже не человек и не враг, а просто кусок чего-то, в чём ещё можно узнать плечо и обрывок ремня. Лицо было разнесено почти до костей. — По ремням смотри, — бросил другой сапёр. — Наши — к правой куче, их — к левой. Документам потом проще будет. Я поймал себя на том, что автоматически ищу те самые медные бляхи с номерами полков. У одного — наш номер, у другого — чужой, у третьего вообще ничего, всё сорвано. У тех, у кого лица ещё были, можно было угадать возраст, выражение, но если честно — всё уже смешалось. Пирса среди них я не увидел. Или увидел и не узнал. Может, это и к лучшему. Жюль, работавший чуть левее, пытался не смотреть под ноги, но пару раз оступился, выругался, и один раз его вывернуло прямо в ров. Сапёр только фыркнул: — Привыкай. Первый раз всех так. Главное, не урони крюк. Наверху над нами стояли стрелки и ещё кто-то из нашей роты, готовые прикончить то, что вдруг поднимется. Несколько раз действительно приходилось слышать характерный щелчок, потом короткий крик, и всё затихало. На одном из таких эпизодов я всё-таки посмотрел прямо. Это был человек в настолько разорванном мундире, что было не понять, свой или чужой. Полтела в грязи, полтела ещё шевелится. Рука с заострёнными от гниения пальцами тянулась вверх, как будто он просил вытащить. Сапёр молча ткнул его штыком в шею, и рука обмякла. — Так милосерднее, — сказал он кому-то, не глядя. Я не понял, себе он это объяснил или нам. Запах сгущался, как туман. Глаза щипало, рот пересох. Голос Маркуса время от времени пробивался сверху, как удар по металлу: "Не зевай", "Верёвку держи", "Не вставай в полный рост, дурак, соскользнёшь". Эта грубость не давала провалиться. В какой-то момент я наткнулся ногой на что-то твёрдое, не похожее ни на камень, ни на кость. Наклонился, ковырнул пальцами, несмотря на то, что руки уже были в грязи по запястья. На свет показался барабанный палочник — не мой, старый, треснутый, с облезлой краской. Я не знаю, почему он меня так ударил. Сколько здесь барабанщиков прошло до меня? Сколько палочек сломалось, пока они отбивали те же сигналы над этим же рвом? Я поднял его, посмотрел, потом сунул за ремень. Не как трофей, а как напоминание. Сегодня утром я впервые оказался без своего барабана, зато нашёл в грязи чужой кусок ремесла. — Что там? — окликнул Маркус. — Ничего, — ответил я. — Мусор. Врать здесь оказалось проще, чем маме. Когда первые кучи наверху начали поливать чем-то вонючим и поджигать, запах стал таким, что даже те, кто "дышал ртом", закашлялись. Огонь жрал тела небыстро, лениво, но уверенно. Снизу казалось, что небо над валом стало ещё темнее, как будто дым не хочет уходить. Я стоял в рву, по колено в жижe, смотрел, как наверху полыхают наши и не наши, и думал, что вот она, настоящая граница. Не вал, не ров, не линия на карте, а то место, где тебя окончательно перестают различать. Работа тянулась вечность. Спина гудела, руки ныли, голова раскалывалась. В какой-то момент я перестал различать отдельные фигуры, всё превратилось в одну общую массу, которую надо было перетащить из "внизу" в "наверху". Когда нас наконец подняли и отпустили, я почувствовал, что мундир хоть и тот же, но внутри уже что-то явно не то. Жюль, вылезая, сорвался на смех — тот самый, который бывает у людей, когда организм не знает, чем ещё защититься. Смех был нерадостный, но громкий. Сапёр посмотрел на него и сказал: — Ничего. На третий раз смеяться перестанешь. — А сколько таких "раз" у вас было? — спросил я. — Я перестал считать, когда начал есть у стены спокойно, — ответил он и пошёл к своим. У каземата нас встретил душевед. Он стоял, опираясь о стену, как будто просто ждал кого-то, у кого меньше грязи на сапогах. Когда я проходил мимо, он чуть наклонил голову: — Ну, как рв? — Мокрый, — буркнул я. — И воняет. — Это да, — кивнул он. — А внутри? — Там тоже, — ответил я и уже хотел пройти мимо, но вдруг сам остановился. — Вы хотели, чтобы мы увидели, что внизу, да? — Я ничего не хотел, — спокойно сказал он. — Это приказ начальства. Но да, иногда полезно спуститься туда, куда обычно только смотришь. Иначе ров превращается в страшилку, а не в работу. — А по-моему, — выдохнул я, — он перестаёт быть страшилкой и становится просто… дырой, которую мы забиваем собой. Он посмотрел на меня внимательнее, как в первый день. — Хорошее определение, — сказал. — Напишите его вечером. Я пожал плечами. — Напишу, — согласился я. — Но вам от этого легче не станет. — Тут дело не в том, кому легче, — чуть улыбнулся он. — Тут дело в том, кто вообще ещё способен сформулировать. В каземате все были одинаково серыми и одинаково вонючими. Нас погнали мыться, но сколько ни тёрся, запах рва казался въевшимся в кожу. Вода смывала грязь, но не впечатление. Жюль, плескаясь рядом, пытался шутить про то, что "хорошо хоть мёртвые не моются с нами", но голос у него всё равно периодически срывался. Когда я наконец сел на свою койку, барабан висел там же, где всегда. Чистый, сухой, с натянутой кожей, как будто его мир и тот, в котором я только что был, не имеют друг к другу вообще никакого отношения. Я снял с ремня найденный в рву палочник, положил рядом. — Новый сувенир? — спросил Жюль. — Напоминание, что у барабанщиков тоже есть своё кладбище, — ответил я. — Просто его не на карте рисуют. Ночью нас всё-таки поставили на вал. Мёртвые в этот раз не шли, только ветер шевелил остатки того, что мы не успели дожечь. Я стоял на своём месте, пальцы отбивали ритм по невидимому краю барабана, и вдруг поймал себя на том, что больше не боюсь смотреть вниз так, как раньше. Там, где вчера было "страшное неизвестное", сегодня стал "страшный знакомый". И от этого, честно говоря, было только мерзко, но не проще. В дневнике я написал много, больше, чем обычно. Про запах, про палец, который нащупал чужой палочник, про сапёра с его "милосерднее штыком". Про то, что, оказывается, можно разглядывать смерть не через прицел, а почти вплотную, и всё равно до конца не понять, где в этом работа, а где кощунство. В конце я вывел: "Сегодня я впервые был там, где заканчивается музыка барабана и начинается другая — лопат, крюков и огня. Наверху мы громкие, снизу всё глухое, вязкое. И я больше не могу делать вид, что между валом и ровом есть какая-то защищающая меня стена. Нет её. Есть только разница в том, насколько глубоко ты уже провалился." Поставил точку, посмотрел на строчку, добавил ещё одно короткое предложение: "Барабанщик Люсьен Морель сегодня работал без барабана. И всё равно слышал только ритм". На этом закончил главу дня. Лампа догорала, Жюль уже храпел, Маркус ворчал даже во сне, душевед где-то наверху, наверняка, писал свой аккуратный отчёт. А я думал о том, что чем глубже нас посылают в этот ров, тем меньше у меня остаётся желания доказывать кому-то, что я "слишком взрослый для своих лет". Тут вообще не спрашивают, на сколько ты выглядишь. Тут считают только, на сколько ты ещё держишься.