Дневник барабанщика Люсьена

Меня отправили к военному психологу. Да, у нас теперь есть такой, официальный, с печатью, столом, аккуратной стопкой бумаг и видом человека, который точно знает, как надо правильно переживать войну. Он сидит в бывшем кабинете интенданта тот куда-то исчез после первых недель, кажется, вместе с половиной склада и теперь вместо криков про недостачу, там пахнет табаком, дешёвым кофе и тонкими духами, которыми пытаются перебить запах крови в коридоре. Психолог говорит мягким голосом, как в церкви, только без Бога, и внимательно смотрит прямо в глаза так, что хочется или ударить, или отвернуться, или начать говорить всё подряд, лишь бы он перестал смотреть. Он спросил, как я сплю. Я сказал — нормально. Он уточнил: "Снятся ли вам мёртвые?" Я сказал — нет. Он посмотрел на меня ещё внимательнее, как на торную шинель, у которой швы вот-вот лопнут, и записал что-то в папку. Потом спросил, каково быть барабанщиком, "голосом строя", вот прямо так и сказал: "голосом строя". Я пожал плечами. Слова "голос строя" звучат красиво, почти как из тех книжек про героев в золочёных мундирах, которые я читал у учителя, пока помогал ему топить печь. Только в жизни этот "голос" это когда в горле першит от дыма, руки дрожат, а ты продолжаешь бить по коже барабана, потому что если сбиться, парни перед тобой побегут или замешкаются, или просто начнут орать вместо того, чтобы перезаряжать. Он сказал, что у меня "симптомы накопленного стресса", и что "мне необходимо безопасное пространство для выражения эмоций". Безопасное пространство у нас тут одно сортир с дверью, которая не закрывается. Я усмехнулся, он сделал вид, что не заметил. Потом он выложил на стол этот блокнот, чернильницу, простое перо и сказал: "Пишите. Всё, что хотите. Не для отчёта, не для командиров, для себя. Это поможет вам удержать голову в порядке". Я чуть не рассмеялся. Голову в порядке у нас держат ремнём под подбородком, строем, уставом и угрозой трибунала. Наши головы в касках, в шапках, под дождём, под залпами. Если её снесёт ядро, никакой дневник не поможет. Но он говорил так серьёзно, так по-научному, с этими своими словами "посттравматическая реакция" и "адаптивное копинг-поведение", что я в какой-то момент устал спорить внутри себя. Пока он объяснял полезность письма, за стеной кто-то ругался, кто-то плакал, кто-то кашлял так, будто выкашливает лёгкие вместе с грязью. Сквозь мутное стекло было видно плац, по которому снова гоняли новобранцев: кривые, худые, мундиры висят, ружья длиннее, чем руки. Вдалеке стены Лондона, чёрные, мокрые, с пятнами копоти. Иногда из-за них поднимается серый дым, и не поймёшь, это наши пушки стреляют или там опять жгут трупы, чтобы не поднимались. Прослойка между психологом и всем этим тонкая, как бумага этого блокнота. Честно? Я обиделся. Не на него даже, а на саму идею. Как будто он сказал: "Сынок, давай, пиши в тетрадочку, и война станет помягче". Будто все эти ночи тревог, крики раненых, глухой грохот по мостовой, когда тащат пушки, шуршание шинелей по лестнице, когда поднимают очередную смену на стены, всё это можно разложить по строчкам, как аккуратные носки в сундуке. Будто мёртвые перестанут вставать только потому, что я честно запишу, как мне страшно. Я сказал ему, что не умею писать правильно, "по их правилам", и что дневник это дело девчачье. Он спокойно ответил, что писать по правилам здесь никому не нужно, а дневник солдата это документ войны, а не альбом с кружевами. Сказал, что если мне легче, могу ругаться, черкать, мазать, забрызгать страницы чернилами, хоть кровью, лишь бы не зажимать всё в себе. Сказал, что "зажатое выходит через руки или через голову, и лучше пусть через перо". Звучит умно. И мерзко. Потому что, если честно, ему легко говорить, он сидит в комнате, где тепло, сухо, на стене карта с линиями фронта, аккуратные стрелочки, всё по полочкам. А у нас всё по колено в грязи, и стрелочки там это мы. Но сам блокнот мне понравился. Простая, крепкая обложка, бумага не совсем промокашка, пахнет деревом и пылью склада, а не лекарствами. Когда я провёл пальцем по первой чистой странице, стало странно. Как перед первым выстрелом в строю. Есть такой момент, когда ружьё уже заряжено, фитиль или кремень готовы, палец на спуске, а выстрела ещё нет. Тишина между "цельсь" и "огонь". Так же и тут: белое поле, и всё, что я туда поставлю, останется. Я вспомнил, как он сказал: "Вы слишком молоды для такой войны". Я хотел ответить, что война не проверяет паспорта и не спрашивает, молоды мы или нет, она просто идёт по голове сапогом, и если голова попалась под ногой — значит, не повезло. Вместо этого я покивал и взял блокнот. Уходя, услышал, как он вздохнул. Может, ему тоже непросто. Может, он ночами слышит то же, что и мы: как скребут по воротам, как железо по камню, как будто кто-то ногтями пытается сорвать доски, как трещат плахи, как ревут пушки. Только он это называет "фоновые стрессоры", а мы называем "ещё одна ночь". Вот я и пишу. Не для него. Не для генералов. Не для трибунала. И не потому что верю в это "саморефлексия", а потому что всё равно ночью не спится, а руки привыкли стучать по чему-нибудь в ровном ритме. Если не по барабану, то по столу, по колену, по этой самой бумаге. Говорят, что мёртвые идут строем, что они шагают ровно, почти красиво, как на параде, только тихо. Иногда мне кажется, что я в темноте слышу их шаг. Если начать считать, получается почти тот же размер, в котором нас учат отбивать марш. Психолог сказал: "Начните с того, что вам злит, пугает или раздражает. Это честно". Хорошо. Меня бесит, что у войны теперь есть слова, как у болезни. Нас вскрывают не только на столе в лазарете, но и в разговорах: "вы вытесняете", "вы компенсируете", "вы рационализируете". Меня бесит, что нас учат держать строй, а когда один ломается, все делают вид, что он сам виноват. Меня бесит, что говорят: "Вы сильные, вы справитесь", и тут же подписывают приказ "держаться до последнего". Как будто это одно и то же. Меня пугает другое. Не мертвецы. К ним уже почти привыкаешь. Они хотя бы честные: если идут убивать, то идут. Если лезут на стены — лезут, не строя из себя героев. Пугают живые. Как легко некоторые привыкают к мысли, что наших, павших на бастионах, завтра можно будет увидеть в той серой массе за рвом. Как спокойно об этом шепчутся по ночам. Как иногда старшие по званию смотрят на линию огня так, будто прикидывают, сколько ещё живых можно бросить, прежде чем придётся волноваться. Меня раздражает мой собственный барабан. Я его люблю, он со мной с первого дня, я мял пальцы, пока учился выбивать правильные сигналы, я гордился, когда лейтенант сказал "ровно". Но иногда, когда мы стоим на валу, а внизу копошится это серое месиво, и я бью "стой, стройся, шаг вперёд", меня вдруг накрывает мысль: а вдруг они идут под мой ритм тоже. Вдруг между нашими шагами и их волочением ног есть какая-то общая музыка, которую мы не слышим, а они слышат. И тогда становится холодно, даже если на мне три слоя ткани и шинель. Я не знаю, поможет ли этот дневник. Если честно, думаю, нет. Но раз уж меня заставили принять его, пусть будет моим оружием, не хуже ружья. Пусть здесь останутся имена тех, кого потом спишут в "без вести пропавшие". Пусть тут будет то, чего не скажешь в рапорте и не напишешь на парадном знамени. Пусть если кто-то когда-нибудь откроет эти страницы, он поймёт, что мы были не стрелочки на карте, не цифры в донесении, а живые, упрямые, глупые, верящие, уставшие люди, которые бились не только с мёртвыми, но и с тем, что сами постепенно переставали быть живыми внутри. Военный психолог сказал: "Записывайте каждый день, Люсьен. Даже если это три строчки о погоде. Это поможет вам понять, где вы были и кем стали". Ладно. Сегодня я был в его кабинете, смотрел на карту, слушал умные слова и держал в руках чистый блокнот. Сегодня я всё ещё Люсьен Морель, семнадцать лет, барабанщик. Сегодня у меня есть голос и рука, которая может его записать. Посмотрим, сколько ещё дней я смогу честно подписывать это имя под датой.