Дитя трёх

      Дождь начался утром, мелкий и назойливый, и не думал прекращаться. Он заливал дорогу, превращая её в липкую, коричневую кашу, в которой вязли копыта лошади. Воздух был густым и зелёным, пропитанным запахом хвои, мокрой земли и гниющей листвы. Леса, через которые они пробирались, не были светлыми и дружелюбными, как в песнях бардов. Деревья стояли стеной, тёмные и мрачные. На нижних ветвях, как траурные покрывала, трепетали бороды древних лишайников. Казалось, даже тучи на небе были зелены.       — По карте, впереди должен быть перекрёсток, — проговорил Лот, отрывая взгляд от потрёпанного пергамента. Вода ручьями стекала с полей его кожаного дождевика. — Одна дорога ведёт на Вайтран, другая — к Фолкриту. Вайтран — большой, торговый город. Поедем через него. И путь срежем.       — Звучит, как обещание поесть и поспать в сухости, — с искренним, почти детским облегчением выдохнула Элейна. Её дорогой, подбитый беличьим мехом плащ, переливался под действием простенького заклятия водоотталкивания, даря ей беспрецедентное счастье не быть промоченной до нитки. Лот от подобных вмешательств отказался. Ему было привычно испытывать на себе капризы местной природы, так что теперь Элейна с плохо скрываемым любопытством разглядывала его фигуру в толстом, прочном, видавшем виды кожаном плаще, на грубой поверхности которого узорами легли потёртости от клинков, верёвок и времени — настоящая, живая карта его ремесла. Неужели ему не бывает холодно?       Спустя пару часов они добрались до перекрёстка. При взгляде на открывшуюся картину сердце Элейны пропустило удар и ухнуло куда-то в сапоги. Вместо оживлённого, утоптанного тракта их ждала картина, вырванная из самых мрачных хроник гражданской войны. Группа измождённых, промокших до нитки людей — мужчин, женщин, стариков — с жалкими котомками и узлами, грязные, с пустыми, потухшими глазами, сидели на обочине под самодельными, протекающими навесами из сломанных веток и грязных тряпок. Несколько пустых телег с сломанными колёсами стояли, уткнувшись оглоблями в грязь, как павший скот. Воздух вибрировал от безмолвного отчаяния.       Беженцы, поняла она, посильнее натягивая на голову капюшон.       Лот резко натянул поводья, придержав уставшую лошадь. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по собравшимся, выискивая того, с кем можно говорить.       — Что случилось на дороге? — его голос, грубый и не терпящий возражений, разрезал тяжёлую атмосферу, заставив нескольких людей вздрогнуть.       К ним медленно, с опаской приблизился седой, сгорбленный годами и невзгодами старик. Его лицо было испещрено морщинами, каждая из которых казалась историей отдельной потери, а в глазах стояла такая усталость, что, казалось, он вот-вот рухнет и уснёт вечным сном прямо здесь, в грязи. Элейна поджала губы. Нежный мех, до этого приятно щекочущий шею, вдруг показался ей неуместной блажью.       — Никак в Вайтран путь держите, путники? — поинтересовался старик, и его голос был хриплым, как скрип несмазанной телеги, застрявшей навеки. — Не советую. Не пройти вам. Дорогу перекрыли. Братья Бури орудуют, коршуны помешанные. Чуть что не по ним — и мечи наголо. Ни прохода, ни проезда. Проверяют всех. Бумаги подорожные, груз… души насквозь видят.       Его взгляд недобро мазнул по Элейне. Она инстинктивно поправила капюшон, но было уже поздно. Старику не нужно было видеть её лица целиком, чтобы понять.       — А уж если увидят… такое… — старик многозначительно замолчал, покачав своей седой головой. В его глазах не было ненависти, лишь усталое, почти апатичное предостережение, смешанное с долей брезгливости. — Лучшего не пытайтесь. Ищут шпионов талморских, альдмерских прихвостней. Для них любая нечеловеческая кровь — уже доказательство вины. Увидел рожки — ищи хвост, как говорится. Суд у них скорый. — Он мотнул головой куда-то в строну. — Вороньё у нас тут скоро жирнее тетеревов будет.       Из-за его спины на Элейну уставились другие — женщины с испуганными, осунувшимися лицами, прижимавшие к себе детей, и несколько мужчин с ожесточёнными, усталыми глазами. В их взглядах не было сочувствия. Было настороженное отчуждение, словно она принесла с собой чуму. Одна женщина, худая, с обветренным лицом, что-то злобно прошипела своей соседке, не сводя с Элейны колючего взгляда. Фраза «зря он их отговаривает» ясно долетела до её ушей, обжигая, как пощёчина.       Элейна почувствовала, как по её щекам разливается жар стыда и гнева. Она выпрямила спину, пытаясь сохранить остатки достоинства, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Глаза предупредительно сверкнули из-под ресниц, заставив женщин потупиться.       Лот молча выслушал, его лицо, обрамлённое мокрыми прядями тёмных волос, не дрогнуло, но Элейна, уже присмотревшаяся к проявлениям его настроения, заметила, как напряглись и выступили скулы, а пальцы на поводьях сжались так, что кожа на перчатках натянулась. Нехорошо. Он коротко, почти небрежно кивнул старику, достал из своей походной торбы последнюю краюху чёрного хлеба и кусок сушёной оленины, сунул ему в натруженную, дрожащую руку, не глядя в благодарные, но униженные глаза, и резко, без лишних слов, развернул лошадь.       — Значит, через Фолкрит, — бросил он через плечо, и в этих трёх словах прозвучала не просто неохота или досада, а тяжёлое, почти физическое отвращение. Его глаза — почти точное продолжение дождевых туч — были тёмными от недовольства. Элейна почувствовала, что вот-вот уронит свою горделивую маску под его взглядом. Очень уж хотелось съёжиться и завернуться в плащ, как в кокон. Но она выдержала. В конце концов, злился он совсем ни на неё.       Провожаемые острыми взглядами путников, они свернули на узкую, почти полностью заросшую папоротником и колючим кустарником тропу, больше похожую на звериную. Лес сомкнулся над ними окончательно, поглотив остатки дневного света и тот жалкий островок человеческого отчаяния, что остался позади. Теперь дождь стучал не по открытому пространству дороги, а по сплошному, живому, дышащему навесу из переплетённых крон, и весь мир погрузился в зеленоватый, призрачный, движущийся полумрак, где тени казались живее реальных существ.       Молчание, повисшее между ними, было теперь иного качества. Оно было густым, тяжёлым, наполненным невысказанным. Элейна чувствовала на себе невидимые, осуждающие взгляды беженцев, слышала тот злобный шёпот. Она была дочерью знатного рода, а для этих людей — всего лишь той, кого стоило направить прямо в лапы повстанцев, чужой, нежеланной, проблемой.       Наконец, Элейна не выдержала. Очередной укол неприязни, с которой она столкнулась, заставили её заговорить, срываясь на полуслове:       — Скажи честно… Моя внешность. Моя кровь. Это… вызывает у тебя отторжение? Как у них? — Она кивнула назад, в сторону оставшихся беженцев.       Лот ехал молча ещё несколько мгновений, его спина оставалась напряжённой.       — Нет, — наконец прозвучал его короткий, как удар топора, ответ.       — Почему? — не унималась она, нуждаясь в объяснении, в чём-то, что противостояло бы всеобщему презрению. — Для большинства в Скайриме я — чужак. Недочеловек.       Он натянул поводья, заставив лошадь замедлить шаг, и впервые с момента их отъезда наполовину обернулся к ней. Его взгляд был не колючим, как у беженцев, а спокойным и анализирующим, словно он изучал незнакомое растение или сложный механизм. Скорее всего для него настоящей проблемой будет моё нытьё, с горечью подумалось Элейне, и зачем только начала… Дура.       — Я видел, как альтмеры сжигали деревни, веря в своё превосходство. Видел, как норды резали друг друга из-за разного толкования древних клятв. — Его голос был ровным, без эмоций. — Гниль есть с обеих сторон баррикады. Она не в крови. Она — здесь. — Он ткнул пальцем в свой висок. — Ты не стреляла в меня из лука. Не пыталась ограбить, прикрываясь своими «древними правами». И не смотрела на меня свысока, как на говорящее орудие. Пока что ты честна со мной. Для меня этого достаточно. Всё остальное — чужие предрассудки. А для чужих предрассудков у меня своя — очень простая — философия.       — Какая? — древние кроны заскрипели над их головами под натиском ветра.       Лот усмехнулся.       — Ты же леди, да? Тогда не стоит её озвучивать.       Он повернулся лицом к тропе и добавил уже почти вполголоса, но так отчётливо, что каждое слово достигло её ушей:       — И твои уши… они ничем не хуже любых других. Просто… другие.       Элейна замолчала. Его слова не были комплиментом. Это было нечто большее — признание на уровне принципов. Холодное, рациональное, но оттого не менее ценное. В мире, где её либо боготворили за магию, либо ненавидели за кровь, такое простое, безэмоциональное принятие было странной, но прочной опорой. Она выпрямилась в седле, и гнетущее чувство, оставленное встречей с беженцами, начало понемногу отступать.       — Ты… часто бывал в тех краях? — спросила Элейна, изо всех сил стараясь не подпустить к себе тягостное молчание.       — Бывал, — коротко бросил Лот, не оборачиваясь. — Места глухие. Леса, леса. Люди… своеобразные. Живут по своим законам. Не любят чужаков.       — А по каким законам живёшь ты? — рискнула она спросить.       Он на секунду задумался.       — По закону выживания. И по контракту. Всё остальное — лишний груз.       Она молчала, переваривая его слова. Этот человек был глыбой, отколовшейся от суровой скалы реальности. Рядом с изящным, галантным Неласаром он смотрелся дикарём. Но в его честности, лишённой всякого позёрства таилась странная притягательность.       — А ты? — неожиданно спросил он. — Что ищешь в Солитьюде от встречи с отцом?       Элейна вздохнула.       — Ответы. Думаю, отец кое-что должен разъяснить по поводу одной семейной легенды.       Лот кивнул, и в этом простом движении было больше понимания, чем в любых словах сочувствия.       Больше они не разговаривали.       К вечеру путники вышли на заброшенную лесопилку. Несколько полуразвалившихся срубов, ржавая пила и штабеля почерневших брёвен. Место было мрачным, но под навесом сарая было сухо. Окинув поляну пытливым взглядом, Лот довольно кивнул. Вокруг не было ни души.       — Мне помочь спуститься вам с седла, миледи? — голос наёмника был серьёзен, но глаза улыбались.       — Не стоит, добрый господин, — в тон ему ответила Элейна и изящно соскочила на землю. Стянув с головы капюшон — дождь, наконец, прекратился, — она огляделась. Шёлковые подушки, в которых она любила читать у себя в покоях в Коллегии, и миндальное дерево, в этот момент показались ей сладким, почти опьяняющим сном.       — Тогда иди под навес, разложи спальники, — скомандовал Лот, сложив руки на груди. — Я займусь остальным.       Элейна с большим энтузиазмом принялась за дело. Она легко заставила спальные мешки соскочить со спин лошадей, высушила их, наложила защиту от дождя и холода. Не то чтобы ей частенько случалось покидать стены Коллегии, точнее вообще не случалось, но Элейна любила простенькие бытовые заклятия, находя их забавными.       Лот работал рядом. Методично и сосредоточенно.Он двигался с потрясающей экономией, без единого лишнего жеста, каждое его движение было выверенным, отточенным и имело чёткую цель. Он не стал разводить костёр каким-нибудь мгновенным, эффектным заклинанием, как сделал бы Неласар, чтобы блеснуть мастерством. Вместо этого он, присев на корточки, ловко орудуя кресалом и трутом, высек искру, раздул тлеющий уголёк и разжёг небольшой, но жаркий костёр, умело укрыв робкое пламя от ветра и дождя куском ткани. Потом он достал походный котелок, налил воды из своего бурдюка, нарезал в него сушёного мяса и съедобных кореньев, которые с профессиональным взглядом собрал и запомнил ещё по дороге.       — Ты никогда не пробовала учиться? — спросил он, помешивая варево. — Обычным вещам. Выживать.       — Меня учили другим вещам, — с лёгкой обидой ответила Элейна. — Теории магии, истории, этикету… Отец считал, что мне выживать не придётся.       Так, как пришлось ему и маме.       — Этикет не согреет ночью и не накормит в дороге, — заметил Лот. Он протянул ей деревянную миску с похлёбкой. — Держи. Ешь, пока горячее.       Их пальцы ненадолго соприкоснулись.       И в этот миг время для Элейны замедлилось. Его рука, даже через грубую кожу перчатки, ощущалась невероятно реальной, плотной, тёплой. Шершавая текстура кожи, жёсткие прожилки швов, твёрдые фаланги пальцев — всё это было полной противоположностью её собственным рукам, всегда гладким и ухоженным. Она почувствовала исходящее от его ладони тепло, словно от раскалённого камня, и едва уловимую вибрацию — отзвук вечного напряжения, в котором он пребывал.       Её же пальцы, тонкие и холодные, на мгновение замерли, поражённые этим контрастом. Она почувствовала не просто прикосновение, а прикосновение к самой сути его мира — мира физического труда, стали и выживания. В этом мимолётном касании не было ни намёка на галантность. Оно было функциональным, как передача инструмента. Но именно в этой простоте, в этой грубой честности сквозила какая-то первобытная искренность.       Она инстинктивно отвела взгляд, чувствуя, как по её щекам разливается лёгкий румянец. В памяти всплыл образ рук Неласара — ухоженных, с идеально подстриженными ногтями, с тонкими, почти бесплотными пальцами, чьи прикосновения во время игры на лютне или вручения книги были отточенным, изящным ритуалом. Одни руки создают заклинания в тишине библиотек, а другие… держат сам мир, чтобы первым было кому их творить, где и на кого их тратить, — пронеслось у неё в голове, и на этот раз мысль была не горькой, а полной странного, трепетного осознания.       Она приняла миску, и их пальцы разомкнулись. Но ощущение его шершавой кожи, его твёрдой хватки и того животного тепла, что на секунду согрело её озябшие пальцы, осталось с ней, как отпечаток. Она сжала тёплую деревянную поверхность миски, пытаясь удержать это мимолётное, смущающее её тепло.       Ночь опустилась на лесопилку стремительно и бескомпромиссно, поглотив остатки света и звука в кромешную, почти осязаемую, бархатную тьму. Запах сырости и гнилого дерева смешался с ароматом дыма и похлёбки. Элейна, согретая скромной едой и теплом костра, сидела на своём разложенном мешке, прислонившись спиной к холодному бревенчатому столбу, и уже начала дремать, убаюканная монотонным потрескиванием поленьев.       Внезапно костёр вспыхнул неестественно ярко, языки пламени на мгновение рванулись вверх, окрасившись в зловещий багровый оттенок. Воздух, только что наполненный мирными звуками ночи, замер, будто вымер. Ни стрекотания сверчков, ни уханья совы — только гнетущая, звенящая тишина.       Лот, сидевший напротив и чистивший клинок, резко замер, а затем так же резко, без единого звука, поднял голову. Он не сказал ни слова, не издал предупреждающего шипения, но вся его поза, всё его существо изменилось — стало напряжённым, как у пружины, готовой в любой миг сорваться с места. Он медленно, бесшумно, как тень, поднялся во весь рост, и его правая рука легла на эфес. Чёрный эбонитовый клинок, лежавший у его ног, словно впитал в себя последние отсветы костра, став ещё чернее, провалом в самой реальности.       Тишина надломилась. Сначала это было едва слышное шуршание — не случайное, от падения ветки, а целенаправленное, осторожное. Оно доносилось из-за тёмного, скрытого глубокими тенями штабеля брёвен, с той стороны, где лес стоял особенно густой, непроницаемой стеной.       — Встань, — его голос был низким, почти не звуком, а вибрацией, передававшейся по земле. — За мою спину. Сейчас.       Элейна, сердце которой вдруг заколотилось в тревожном ритме, послушно вскочила на ноги. Она не успела ничего спросить. Кольцо на пальце запульсировало. Лук готов был вырасти в её руке в любое мгновение.       И затем, медленно, словно возникая из самой тьмы, в оранжевый, трепещущий круг света костра, под надрывное ржание коней вышла она.       Это была не просто волчица. Чудовищных размеров, с мышцами, игравшими под короткой, лоснящейся шерстью пепельного цвета. Её глаза горели не отражением костра, а внутренним, губительным алым огнём — холодным, бездушным, всевидящим. Из открытой пасти, усеянной кинжалообразными клыками, капала слюна, шипящая и дымящаяся при попадании на землю, словно кислота. От неё исходил запах прелой хвои, свежего мяса и древней, дикой магии. Она была совершенным орудием убийства.       Она не рычала. Она издала низкий, грудной горловой звук, похожий на отдалённый раскат грома, обещающий бурю. И атаковала.       Это не было животным броском. Это был рассчитанный манёвр. Она двинулась не по прямой, а зигзагом, её тело слилось с тенями, мелькая на границе света, сбивая с толку. Она была неестественно быстра, словно не бежала, а скользила над землёй.       Лот не дрогнул. Он не бросился навстречу. Он встал в стойку, клинок в его руке загудел низко и угрожающе. Казалось, он ждал, оголодав до крови.       Волчица сделала последний прыжок. Она взмыла в воздух, перекрывая свет костра, её тень накрыла их, когтистые лапы были направлены прямо в грудь Лота, а пасть — к его горлу.             Именно этого он и ждал.       Он не стал уворачиваться. Он сделал короткий, резкий шаг вперёд, поднырнув под летящее тело, и вложил в удар всю силу плеч и спины. Чёрное лезвие описало в воздухе короткую, смертоносную дугу. Эбонитовый клинок, обычно безмолвный, на этот раз издал пронзительный визг, рассекая не только плоть, но и магию, что вилась вокруг твари.       Раздался не хруст, а скорее звук рвущейся ткани реальности. И одновременно с ним — оглушительный, полный ярости и боли рёв, в котором угадывались и звериные, и почти человеческие ноты.       Волчица, не долетев до цели, рухнула на землю, кувыркнулась и откатилась в тень. Она поднялась на трёх лапах. Четвёртая, передняя левая, была отсечена по самое плечо. Но что было страшнее — из раны не хлестала кровь. Из неё сочилось нечто густое и чёрное, и слышалось шипение, будто раскалённый металл опустили в воду.       Тварь не издала больше ни звука. Она стояла, тяжело дыша, и её горящие зелёные глаза впились в Лота. В них не было ни страха, ни отступления. Только чистая, безраздельная ненависть и воля к убийству. Она сделала шаг вперёд, словно не чувствуя боли, её окровавленная культя оставляла на земле дымящиеся пятна.       Лот стоял наготове, его дыхание было ровным, но Элейна видела, как напряжены мышцы на его шее. Он понимал, что рана не остановила это существо. Она лишь сделала его ещё более опасным.       Но отступать было некуда.       Волчица снова приготовилась к прыжку, её тело сжалось, как пружина. И в этот момент Элейна, преодолевая паралич ужаса, инстинктивно выбросила вперёд руку. Она не успела сформировать сложное заклинание, это был просто сгусток сырой магической энергии, импульс страха и отчаяния.       Ослепительная белая вспышка озарила поляну.       Волчица, чьи глаза были привычны к темноте, на мгновение ослепла. Она отшатнулась, тряся головой с рычанием. Этого мгновения хватило.       Лот не стал добивать. Он сделал резкий выпад вперёд, не чтобы ударить, а чтобы создать угрозу. Меч просвистел в сантиметре от её морды. Этого оказалось достаточно. Существо, ведомое тёмной волей, но не лишённое инстинкта самосохранения, отпрыгнуло назад, в самую гущу теней. Она бросила на них последний взгляд — взгляд, полный обещания возмездия — развернулась и исчезла в лесу с такой скоростью, что, казалось, растворилась в воздухе. Лишь дымящийся след от культи и зловещая тишина остались свидетельством её визита.       Лот ещё несколько секунд стоял в боевой стойке, вслушиваясь в ночь. Потом медленно опустил меч. Он обернулся к Элейне. Его лицо было бледным, а во взгляде, помимо усталости, читалось уважение.       — Спасибо, — хрипло сказал он. — Это помогло.       Элейна лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Её взгляд блуждал по краю поляны, где скрылось существо. И тут её внимание привлекло что-то тёмное, лежащее на влажной земле там, где волчица сделала свой первый прыжок. Не просто пятно крови — нечто большее.       — Лот… — прошептала она, и в её голосе прозвучала тревога. — Посмотри.       Он мгновенно насторожился, снова сжимая рукоять меча, и последовал за её взглядом. Они медленно подошли к тому месту.       На мху, в лужице дымящейся чёрной жидкости, лежала не отрубленная волчья лапа.       Там лежала человеческая рука.       Женская. Изящная, с тонкими пальцами и аккуратными ногтями. Кожа была бледной, почти фарфоровой, если бы не синеватый оттенок и не уродливый, рваный разрез, из которого сочилась та самая чёрная, маслянистая субстанция. На безымянном пальце тускло поблёскивал простенький серебряный перстень с каким-то растительным узором.       Элейна застыла, смотря на эту жуткую находку с леденящим ужасом. Её разум, воспитанный на логике и знаниях, отчаянно пытался найти объяснение, но сердце уже знало правду.       — Это… это не просто рана, — выдохнула она, поднимая на Лота широко раскрытые глаза. — Когда твой клинок отсек ей лапу… он отсек… это. В лесу мы ранили не зверя. Мы ранили женщину. Оборотня.       Лот не спорил. Он молча смотрел на бледную руку, лежащую на земле, словно отбракованная кукла. Его лицо стало совершенно непроницаемым, но Элейна увидела в его глазах не просто предчувствие, а тяжёлое, безрадостное знание. Он только что пролил не звериную, а человеческую кровь. Или нечто, балансирующее на грани между одним и другим.       — Да, — только и смог произнести Лот.       Он посмотрел в сторону, куда скрылось существо, и Элейна поняла — они не просто отбились от нападения. Они вступили в древнюю, тёмную историю этого леса. И история эта не была доброй.

2

      Следующим утром на место дождя пришёл тягучий, молочный туман, который цеплялся за каждую ветку, каждую травинку, превращая лес в призрачный, неясный мир. Воздух был влажным и холодным, он обжигал лёгкие при каждом вдохе. Было тихо, неестественно тихо, будто всё живое попряталось, затаилось после вчерашней ночной схватки.       Они ехали молча, укутанные в свои плащи. Лот шёл впереди, его тёмная фигура то и дело растворялась в пелене тумана, и тогда Элейна невольно погоняла своего мерина, боясь потерять его из виду. Этот немой, утренний мир заставлял мысли течь по-иному, замедленно и глубоко.       Элейна размышляла о том, как странно устроена жизнь. Всего несколько недель назад её главной заботой была расшифровка сложного заклинания или подготовка к академической лекции. Её мир был упорядочен, предсказуем и безопасен. А теперь она ехала по лесу, кишащему оборотнями и боги знали чем ещё, рядом с человеком, который был её полной противоположностью, и несла в себе нечто, что могло перевернуть всё, что она о себе знала.       Она наблюдала за Лотом. Он не оборачивался, не проверял, отстаёт ли она. Его внимание было полностью поглощено лесом. Каждый хруст ветки под ногами, каждый шорох в чаще заставлял его пальцы непроизвольно сжиматься, будто ощущая рукоять меча, который он теперь нёс за спиной, а не на поясе. Он двигался с той же отточенной эффективностью, но в его движениях появилась новая, едва уловимая резкость — ярость загнанного зверя, вынужденного отступать.       Элейна погрузилась в размышления. Её учёный ум, всегда жаждавший систематизировать, беспомощно буксовал перед этой загадкой по имени Лот. Кто он? Откуда пришёл? Что за история стоит за тем старым, тонким шрамом, пересекавшим его скулу, будно чьё-то письмо, написанное на его коже клинком? Её манила эта запертая дверь, за которой скрывался целый мир, незнакомый и пугающий. Неласар с его наивными ухаживаниями, готовыми стихами и предсказуемыми реакциями казался теперь пресным, как выдохшаяся вода. Он был открытой книгой с красивыми, но пустыми иллюстрациями. Лот же был древним свитком, написанным на забытом языке, и каждый намёк, каждая трещина в его броне лишь сильнее разжигали в ней жажду найти ключ.       Он обернулся, чтобы поправить котомку за спиной, и в этот момент луч света, пробившийся сквозь разорванную облаками чащу, упал на его лицо. И она увидела. Увидела то, что обычно скрывалось под маской суровости. Его глаза. Они были не просто тёмными и острыми. В их глубине таился странный, глубинный, почти серебристый отсвет, как у хищника, привыкшего видеть в темноте. И губы… твёрдо сжатые, с резкой, но от этого не менее выразительной линией. В нём была грубая, неотёсанная красота скалы, обтёсанной ветрами и временем, прошедшей через тысячу бурь. Эта красота пугала и притягивала одновременно, как вид на бездну с самого края обрыва, заставляя сердце биться чаще от осознания опасности и величия.       Так, Элейна мысленно залепила себе звонкую затрещину, соберись, девочка.       — Не отставай, — бросил он через плечо, и его голос, хриплый и не терпящий возражений, вернул её к реальности, к мокрому лесу и давящей тишине.       Они снова углубились в чащу, давно оставив за спиной поляну, отмеченную чёрным, дымящимся пятном — шрамом на теле леса. Тишина вокруг сгущалась, становясь зловещей, почти осязаемой. От щемящего чувства в груди не спасали даже редкие перезвоны птичьих трелей. Слишком редкие для такой глуши, решила про себя Элейна.              И вдруг она увидела их — причины, по которым лес ощущался вымершим. Бесшумно, словно тени, обретшие плоть, на дороге перед ними выросли фигуры. Они не вышли из-за деревьев — они просто появились, заняв всё пространство тропы. Не двое, не трое. Их было больше десятка. Мужчины в потершихся, пропитанных дымом и потом плащах, в простых, но прочных кожаных доспехах. В их руках — луки с натянутыми тетивами, тяжёлые топоры, зазубренные копья. Казалось, их лица были высечены из того же гранита, что и валуны вокруг — суровые, непроницаемые, с глазами, в которых не было ни любопытства, ни страха, лишь холодная решимость.       Конь под Элейной нервно всхрапнул.       Лот мгновенно замер, его рука инстинктивно легла на эфес. Но он не обнажил клинок. Он видел — их было слишком много. Десять, пятнадцать, двадцать? Стрелы с отточенными наконечниками были уже наведены, и пальцы лучников лежали на тетивах, готовые разжаться в любую секунду. Сопротивление было бы безумием, мгновенным самоубийством.       Из группы вышел высокий, широкоплечий мужчина. Седина пробивалась в его чёрных, как смоль, волосах, а лицо было испещрено сетью шрамов, рассказывавших безмолвную историю множества битв.       — Бросьте оружие, — его голос был низким, как отдалённый гром, и не терпел возражений. — Пойдёте с нами.       — Куда? — ровно, без тени страха, спросил Лот. Его поза была обманчиво расслабленной, но Элейна за его спиной, чувствовала, как напряжены все мышцы его спины, готовые в любой миг взорваться сокрушительным движением. Он был как пружина, сжатая до предела.       На бандитов они не похожи, мысли в её голове роились, как мухи, иначе давно бы потребовали деньги, оружие или что им обычно надо.       — В деревню. К старосте. Он хочет вас видеть, — ответил мужчина. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по Лоту, а затем перешёл на Элейну. Он задержался на её заострённых ушах, и в его глазах мелькнуло не удивление, а нечто иное — тёмное, знающее, почти… ожидаемое. Они знали. Или, по крайней мере, догадывались, кого им нужно ждать на дороге.       Сопротивляться было бессмысленно. Лот медленно, с преувеличенной чёткостью, отстегнул ножны и бросил их на влажную землю. Металл глухо стукнулся о камень. Элейна, сглотнув подступающий к горлу ком, последовала его примеру, сняв пояс с кошелями, где лежали её магические компоненты. Их мгновенно окружили плотным кольцом и, подхватив лошадей под уздцы, повели вглубь леса, сбив с едва заметной тропы на ещё более узкую, почти звериную тропинку, скрытую завесой папоротников и колючего кустарника.       Они шли, может быть, полчаса, может быть, час. Время в этом зелёном, давящем сумраке теряло свой смысл. И вот, наконец, деревья расступились, открывая вид на поселение. Деревня представляла собой несколько десятков бревенчатых, почерневших от времени и непогоды изб, беспорядочно сгрудившихся вокруг небольшого, заросшего тиной пруда. Кривые, покосившиеся заборы, редкие куры, копошащиеся в грязи, и тяжёлая, почти физически ощутимая аура отчуждённости и страха. Воздух пах дымом, кислым хлебным квасом, влажной шерстью и чем-то ещё — тлеющим предвкушением.       — Добро пожаловать в Лунное кольцо, — проговорил человек, ведущий за собой мерина Элейны.       Поэтичности названия Элейна должное не воздала, отвернувшись со всем презрением, которое в ней заложила эльфийская кровь.       Среди этого убожества возвышался самый большой дом — не столько жилище, сколько крепостица. Высокий частокол, увенчанный остроконечной крышей, с узкими, похожими на бойницы окнами. Их привели именно туда. Массивная дверь из грубых досок с скрипом отворилась, и их втолкнули внутрь, в полумрак.       Воздух в доме был спёртым и густым. Пахло дымом очага, сушёными травами, человеческим потом и чем-то сладковато-приторным — запахом кожи и крови. В центре, на грубом, вырезанном из цельного пня троне, сидел старик. Казалось, сама старость и непреклонность воплотились в его облике. Его лицо было похоже на высохшую, потрескавшуюся кору древнего дуба, а глаза — два обсидиановых осколка — горели из глубины орбит холодным, неумолимым огнём. Он явно был осью, вокруг которой вращался этот мрачный мир.       — Крак, — коротко представился старец.       — Лот, — в тон ему ответил спутник Элейны, но сама она едва ли обратила на это внимание.       У дальней стены, на низкой лежанке, застланной потрёпанными звериными шкурами, лежала девушка. Она была молода, почти подросток. Её лицо, когда-то, должно быть, прекрасное, теперь было мертвенно-бледным, восковым. Губы побелели и потрескались. Глаза были закрыты, а длинные, тёмные ресницы отбрасывали на щёки длинные траурные тени. Её грудь едва заметно вздымалась, дыхание было поверхностным, прерывистым, с хриплым, клокочущим звуком на вдохе. Её правая рука, точнее, то, что от неё осталось, была туго перебинтована грязными, кровоточащими тряпками. Повязка была толстой, уродливой, и алая кровь проступала сквозь неё, как укор.       Всеблагой Ауриэль, Элейна прикрыла глаза. Тут даже ребёнок сведёт два и два. В углу избы старого Крака умирала волчица-оборотень.       На полу, у самого изголовья лежанки, сидел на коленях молодой парень. Он был совсем юн, его лицо искажено гримасой невыносимой боли. Он не рыдал вслух. Его тело просто сотрясалось от беззвучных, отчаянных спазм, а слёзы ручьями текли по его грязным щекам, капая на грубые шкуры. Его пальцы, белые от напряжения, впились в край ложа, словно он пытался удержать уходящую от него жизнь силой одной лишь воли.       — Моя младшая невестка, — его голос скрипел, как ржавые петли на двери в царство мёртвых. — Сигрфльод. Жена моего сына, — он кивнул на рыдающего парня. — Вчера вечером… пошла по ягоды. Говорит, испеку тебе пирогов, дедушка Крак. Милое дитя. А вернулась под утро. Приползла. — Он сделал паузу, и в тишине был слышен лишь хриплый, предсмертный вздох девушки и сдавленные всхлипы её мужа. — Без руки.       — А мы-то тут при чём, отец? — голос Лота ни на тон не дрогнул под пытливыми старческими глазами. — Сочувствую горю твоему и сына твоего, но нас это не касается. Мы простые путники…       Крак сделал тяжёлый шаг вперёд, и его тень, искажённая огнём очага, накрыла их, словно крыло хищной птицы.       — А вы, чужаки, появились здесь той же ночью. И твой клинок, — он не указал, а скорее изверг палец в сторону лотова меча, который кто-то из его людей бросил к его ногам, — он… пахнет. Пахнет её болью. Её кровью. — Старик вдохнул полной грудью, и его глаза вспыхнули. — Есть что сказать? Или нам сразу приступить к правосудию?       Затянутые поволокой лет глаза Крака на миг вспыхнули, и Элейна содрогнулась от осознания.       Их пленители были оборотнями. Возможно, все до единого.

3

      — Ты пролил кровь моей семьи, чужеземец, — голос Крака в один момент стал низким, похожим на отдалённый раскат грома. — Жена моего сына не переживёт эту ночь по твоей милости. По нашему закону, только кровь может смыть кровь.       — Это была самозащита! — попыталась было возразить Элейна, но Крак лишь усмехнулся, обнажив пустые красные дёсна.       — Для волка — нападение на стадо, тоже самозащита. Закон леса прост: либо ты, либо тебя. Мы могли бы просто перерезать вам глотки и бросить в болото. — Он медленно обвёл их взглядом. — Но смерть — это милость. А вы милости не заслужили       Тяжело шаркая ногами, Крак подошёл к умирающей и положил руку на плечо безутешного сына.       — Завтра на рассвете вы оба примете участие в Охоте. Вы будете дичью. Если сумеете пережить ночь в лесу Хирсина — ваша вина будет искуплена. Если нет… ваши тела и души послужат Принцу Охоты. Это честь, которой удостаиваются немногие.       Элейна даже рта раскрыть не успела, как их вытолкали на улицу и потащили куда-то в угол подворья. Я сожгу их всех, думала она, я смогу сжечь всех, кто на дворе, прежде чем из избы прибегут еще и оторвут мне руки.       Их запихали в тесный, тёмный подпол, пахнущий землёй и картофелем. Единственным источником света была щель в полу люка. Воздух был спёртым и холодным.       — Мы не переживем ночь в том лесу, — тихо сказала Элейна, опускаясь на грязный пол. — Я читала про этого… Хирсина. Это не просто дух, это Даэдра. Один из Принцев. Его охотничьи угодья — это лабиринт из кошмаров и ловушек для разума.       Лот, прислонившись к стене, сжал кулаки. С глухим стоном поиянулся к ноге, снял повязку. Рана воспалилась, края были багровыми и сочились сукровицей. Каждое движение отзывалось в мозгу раскалённой иглой. Элейна наблюдала, закусив внутреннюю сторону щеки. Великой целительницей она не была, а вот если бы им удалось добраться до крупного города…       — Не трогай, — она придвинулась ближе, — сейчас всё уберу.       — Любой план, который предполагает, что я буду быстро бегать, можно сразу отбросить, — с горькой прямотой констатировал он, шипя от каждого касания магических лучей. — Сбежать не выйдет. Остаётся одно — принять их игру.       — Но они забрали твой меч! — воскликнула Элейна. — Без него!..       — Без него я всё равно лучше вооружён, чем большинство из этих деревенщин с их топорами, — резко оборвал он. Глаза его сощурились то ли от боли, то ли от света, лившегося из рук Элейны мягким, но слабым потоком. — Я не отдам его. Если уж идти на смерть, то только с клинком в руке.       Они проговорили почти всю ночь, строя и отвергая один план за другим. Все их мысли упирались в жестокую реальность: раненый Лот был обречен в лесу, где правил бог погони, даже с магом наперевес.       На рассвете люк с грохотом откинулся. Их вытащили на улицу, где уже собралась вся деревня. Лица людей были суровыми и отчуждёнными.       Крак подошёл к ним, его взгляд скользнул по Лоту, а затем остановился на Элейне.       — Изменения в планах, девочка. Участвует — только он, — старик кивнул на Лота. — Ты остаёшься здесь. Фатальный удар нанёс он. Его кровь и будет искупительной жертвой, если Хирсин её примет. А ты… ты будешь ждать. И молиться, чтобы твой воин оказался проворнее гнева Принца.       Элейна почувствовала, как у неё похолодело внутри. Её лишили не только возможности действовать, но и возможности разделить его участь. Разделить вину.       — Вот еще! — попыталась она возразить, но двое крепких мужчин схватили её под руки. — А ну уберите от меня свои руки! Glan'nt!       Лот встретился с ней взглядом. В его глазах не было ни страха, ни отчаяния. Была лишь стальная решимость и безмолвный приказ. Никакой магии. Жди.       Элейна, яростно взвыв, забилась в крепких руках, но на это словно бы не обратили особого внимания. Лота, хромающего, но с высоко поднятой головой, повели к зловещей, тёмной стене леса. Элейну, беспомощную и ругающуюся, затолкали в ближайшую избу и приставили к ней стражу — молчаливую, сморщенную старуху с глазами, похожими на тлеющие угли.       Мужчины вышли. И Элейна осталась одна посреди чужой, пропахшей дымом и чужим бытом горницы. Она подбежала к единственному замурованному окошку, пытаясь разглядеть последний проблеск его плаща между стволами деревьев, но лес уже поглотил его. Словно вода сомкнулась над тонущим камнем.       И тогда её накрыло волной абсолютной, унизительной беспомощности.       Она, Элейна Илтариан, чей род восходил к эпохе рассвета, чья кровь хранила отголоски древней магии, чей разум был натренирован для постижения самых сложных тайн мироздания — была здесь бессильна. Она была пленницей в деревне полной мерзких даэдропоклонников и даже волоса на их головах не смела потревожить, потому что прекрасно понимала: если после этого ей позволят увидеть голову Лота, это будет настоящим подарком напоследок.       Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Внутри неё бушевала сила, способная вызывать призрачные луки и усмирять духов гор. Но здесь, в этом месте, пропитанном древней, дикой магией Хирсина, её дар чувствовал себя чужим, скованным невидимыми цепями. Она была похожа на сокола, посаженного на цепь, — все её мощь и грация были бесполезны.       Ничего, ничего. Что-нибудь придумается, пообещала себе Элейна. Обязательно. Лишь бы побыстрее.       Она посмотрела на свою руку, которая всего несколько дней назад лежала в его шершавой, тёплой ладони. Теперь та ладонь сжимала рукоять меча, готовясь к последней, безнадёжной битве. И она не могла быть рядом. Не могла прикрыть его спину, не могла поделиться с ним силой, не могла даже просто… быть там.       Стиснув виски, Элейна опустилась на скамью.       Ну же, думай!       Шли часы. Солнце, пробивавшееся сквозь закопчённое стекло, медленно ползло по половицам, отмечая мучительное течение времени. Молчаливая старуха-страж сидела на лавке у двери, её глаза были закрыты, а дыхание — ровным. Но Элейна знала — это обманчивое спокойствие. Она чувствовала на себе её внимание, острое и неослабевающее, будто щупальце.       Беспомощность медленно, как яд, сменялась холодной, острой решимостью. Она не могла просто ждать. Не могла позволить Лоту умереть в одиночку.       Она начала с малого. Под предлогом того, что ей душно, она подошла к окошку, изучая крепление ставень снаружи — наглухо забиты толстыми гвоздями. Потом сделала вид, что споткнулась о половицу, чтобы проверить, нет ли под ней слабых досок. Пол был прочным, как скала.       Старуха не шевельнулась, но её веки чуть приподнялись, и жёлтый, совиный взгляд скользнул по Элейне.       Предупреждение.       Отчаяние начинало подступать вновь, когда её взгляд упал на очаг. Не на сам огонь, а на груду золы и несколько чёрных, обгорелых головешек, лежавших рядом. Идея, отчаянная и безумная, мелькнула в сознании Элейны.       Она снова подошла к окошку, делая вид, что смотрит в него, и незаметно провела рукой по раме. Дерево было старым, сухим. Затем она вернулась и села на пол, спиной к старухе, делая вид, что погрузилась в отчаяние. Но её пальцы незаметно рылись в складках туники, пока не нащупали то, что искала — маленький, спрятанный в шве кармашика, кусочек сухого трута и крошечный кремень, всегда бывший при ней для розжига ритуальных свечей во время исследований.       Сердце её заколотилось. Это был ничтожный шанс. Но лучше ничтожный шанс, чем никакого.       Она замерла, дожидаясь момента. И он настал, когда с улицы донёсся чей-то громкий окрик. Старуха на секунду повернула голову к двери, инстинктивно отвлекаясь.       Этого мгновения хватило.       Элейна резко рванулась к очагу, схватила самую большую головешку, тлеющую на конце, и, прошипев короткое заклинание защиты от ожогов, которое она тысячу раз использовала в лаборатории, прижала её к сухой деревянной раме окна под самым потолком, в тени, где это было не сразу заметно.       Пахнуло палёным деревом. Тонкая струйка дыма потянулась вверх.       Она отскочила назад и снова упала на пол, делая вид, что рыдает, прикрывая лицо руками, но сквозь пальцы следя за старухой.       Та обернулась, её нос сморщился, улавливая запах гари. Её взгляд медленно обвёл комнату, на секунду задержался на Элейне, сжавшейся в комок, и скользнул дальше. Дым был ещё слабым, почти невидимым, растворяющимся в затхлом воздухе избы.       Прошло ещё несколько невыносимых минут. Элейна молилась всем известным ей богам, чтобы тление перекинулось на сухую древесину. И её молитвы были услышаны. Из-под потолка послышался тихий, но отчётливый треск. Запах гари усилился.       Старуха насторожилась. Она тяжело поднялась с лавки и, принюхиваясь, стала искать источник. Её взгляд снова упал на Элейну, но на этот раз — с подозрением.       И в этот момент пламя, наконец, пробилось наружу. Небольшой, но яростный язычок огня лизнул потолок у окна, осветив комнацу зловещим оранжевым светом.       Старуха издала хриплый, нечленораздельный звук и бросилась к двери, чтобы позвать на помощь. Она на секунду отвернулась, чтобы откинуть засов. Желание спасти дом и скраб стояло явно выше в её сознании, чем какая-то девчонка.       Этого хватило.       Элейна птицей сорвалась с места. Не побежала к двери — рванулась к стене, прямо к месту, где горела рама. Схватила со стола глиняный кувшин с водой и с размаху швырнула его в горящее окно. Грохот, брызги, шипение. Огонь на мгновение сбило, обнажив обугленную, тлеющую дыру.               Элейна не раздумывала. Стянув плотную шерстяную тунику, скомкала её, обвязав вокруг руки. Ударила в раму. Доски с треском поддались. Под вторым ударом рама жалобно всхлипнула и поддалась, разверзнув дымящуюся по краям дыру.       Сзади раздался дикий крик старухи и рёв поднимаемой по тревоге деревни. Элейна, не оглядываясь, втиснулась в проём, чувствуя, как обугленные щепки рвут её одежду и кожу. Она вывалилась наружу, споткнулась и упала в грязь, но тут же вскочила. Ноги горели, готовясь пробежать самый важный в жизни марафон.       Я смогу, смогу, смогу. Сердце стучало уже не в груди — в ушах. В глазах рябило от того, насколько резкой вдруг стала окружающая картинка. На мгновение Элейне показалось, что она сама стала волчицей, но она тут же откинула эти глупости.       Прямо перед ней был лес. Тот самый, что поглотил Лота.       Элейна бросила последний взгляд на избу, из двери которой уже высыпали люди с топорами, и рванула в чащу. Сами боги послали ей этот шанс, и она собиралась воспользоваться им сполна. Набрав в грудь побольше воздуха, Элейна побежала, не разбирая дороги, с одной-единственной мыслью в голове, заглушающей всё: страх, боль, сомнения.       Пожалуйста, только не умирай. Я уже… Я смогу.