Непроявленная реальность

Электричка была пустой и выцветшей, как старый снимок. Предрассветный полумрак за окном сливался с серым месивом сидений, создавая ощущение нереальности, перемещения в лимбе. Лололошка сидел у окна, вжавшись в углубление, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Его пальцы нервно перебирали край любимой белой кофты. Напротив, развалившись, Дилан уткнулся в телефон – его лицо озаряли вспышки виртуальной битвы. Ритмичные, приглушенные звуки стрельбы доносились из его наушников, словно саундтрек к этому странному, выпавшему из времени путешествию. Лололошка закрыл глаза, пытаясь отгородиться от мира, но это только погружало его обратно в ту самую ночь. Ту ночь, после которой он в пятом часу утра трясущимися руками тормошил Дилана. – Выезжаем. Сейчас же. Ему снова приснился кошмар. Сначала – лишь тьма и ненавязчивый звук. Неразборчивый, далекий, как помехи на разбитом радио. Шепот, ползущий из самых глубин сознания, не складывающийся в слова, но от этого не менее настойчивый и жуткий. Он липкой паутиной опутывал разум, не давая проснуться, высасывая последние силы. А потом резкий, обжигающий переход. Он стоял в гостиной родительского дома. Все было так, как он помнил: потертый ковер, сервант с мамиными фарфоровыми безделушками, ее вязание на краю кресла. Пахло яблочным пирогом и старой древесиной. И этот голос… Он становился громче, ближе. Он исходил отовсюду – из-за двери, из углов, из самой толщи воздуха. – Проснись… – Прошептало что-то прямо над ухом, обжигая кожу ледяным дыханием. Лололошка резко обернулся. Никого. Но голос не умолкал, он нарастал, превращаясь в навязчивый, монотонный гул. И тогда он увидел первый язык пламени. Он вырвался из-под двери в кухню. Он лизал старые половицы, захватывал территорию… Он не пожирал, а… Стирал. Захватывал и стирал осколки его воспоминаний, выжигал из памяти, вырывал из души. Паника, острая и слепая, вцепилась в горло. Лололошка бросился к серванту, к фотографиям. Но пламя было быстрее. Оно лизнуло рамку со снимком, где они с Джоном – маленькие, смеющиеся – и фотография не сгорела, а просто… Исчезла. Почернела и рассыпалась. – НЕТ! – Он кричал, ревел, молил, но звуки застревали где-то внутри, не в силах пробиться сквозь нарастающий гул. Он метнулся к маминому креслу, схватил вязание – клубок шерсти и спицы. В его пальцах оно почернело и рассыпалось в пепел. Пальцы больно обожгло. Огонь полз по стенам, и с ними происходило то же самое: обои чернели, блекли, краска растворялась, оставляя после себя абсолютную черноту, стерильную и безжизненную. Это был не пожар. Это было забвение. Пламя выжигало не дом, а его. Каждый угол, каждая вещь, пропитанная воспоминаниями, обращались в ничто. Он бегал по комнатам, пытаясь спасти что-то, что-то удержать, но его руки проходили сквозь ускользающие образы прошлого. Он видел, как тает улыбка мамы на очередной фотографии, как исчезает запах ее духов, как стираются пятна краски после их первого ремонта на подоконнике. Голос теперь звучал внутри его черепа, гулкий и всепоглощающий: – Забудь. Отпусти. Твоего прошлого не было. И ведь самое страшное… Забывал. Он все забывал. Каждый сгоревший кусочек покидал его… Что было на месте этого огромного черного пятна? Шкаф? Печь? Может, дверь?.. Он упал на колени посреди гостиной, которая становилась все чернее и пустыннее, и истошно закричал. Кричал от ужаса перед этой тьмой, от боли утраты, которая была страшнее физической, потому что отнимала последнее, что у него осталось – память. Стихия не слышала его… Она забирала его с собой в теплые объятия смерти. Резкий стук колес по стыкам рельс выдернул его из воспоминаний о пережитом в кровати. Сердце все еще бешено колотилось, ладони были влажными. Он сжал кулаки, чувствуя под пальцами шершавую ткань джинс. Реальность. Он здесь. В электричке. Помнит каждый уголок. Ло посмотрел в окно. За стеклом проплывало осеннее утро. Небо было затянуто плотной пеленой низких облаков, окрашенных в грязно-серый цвет. Дождь еще не начался, но вся природа замерла в его ожидании. Поля, подернутые первым инеем, казались безжизненными. Лужи у путей проносились неподвижными, темными, их поверхность была матовой и непрозрачной, как остывший металл. Мутная вода. Везде – мутная вода. В лужах, в небе, в его собственной голове после того кошмара. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна, но ощущение леденящего ужаса не отпускало. Этот сон был не просто игрой разгоряченного сознания. Он был слишком реален, слишком символичен. Кто-то или что-то пыталось добраться до него, до самых основ. Выжечь его корни. – Ты как? – Дилан, не отрывая взгляда от экрана, тыкнул в его сторону стаканом с холодным кофе. – Видок у тебя… Как у пациента психиатрии. Лололошка лишь мотнул головой, не в силах вымолвить ни слова. Он снова уставился в окно. Электричка несла их сквозь хмурый пейзаж, и каждый метр, приближающий к деревне, к тому самому дому, отзывался в нем настойчивой тревогой. Сойдя с подножки электрички на сырые доски перрона, Лололошка едва сдержал порыв броситься вперед. Ноги сами понесли его, но на этот раз не было того оцепенения, той ватной тяжести. Тело, зажатое в тисках ночного кошмара, требовало действия, нуждалось в том, чтобы убедиться в реальности дома, в его физическом, не сгоревшем существовании. – Эй, Ло, да погоди ты! – Его порыв оборвал запыхавшийся окрик Дилана. Тот, краснея от напряжения, взваливал на себя рюкзак с техникой, сумку с провизией и переноску, из которой доносилось недовольное шипение. – Зачем ты взял ее с собой? – Недоумевал Ло, косясь на пластиковую клетку, где в полумраке горели два ядовито-зеленых глаза. – А че, ее одну оставлять? – Отдышавшись, парировал Дилан, поправляя сумку на плече. Лололошка не стал спорить. Внутри все было слишком напряженным, слишком зыбким. Он лишь кивнул и, сжав кулаки в карманах куртки, зашагал по знакомой дороге, безжалостно подгоняя отстающего друга. Дорога на этот раз была иной. Не той тропой памяти, утопающей в мягкой ностальгии, а открытой раной, обнажающей гниение уходящего года. Осень, вступившая в свою позднюю, безвозвратную фазу, не щадила ничего. Воздух, еще недавно прозрачный и пьянящий, теперь был тяжелым и влажным, пахнущий сырой землей и тлением. Листва, что в прошлый раз золотилась и алела, теперь лежала под ногами мокрым, скользким, бурым ковром. Деревья стояли голые, их черные, мокрые ветви тянулись к серому, низкому небу, как скрюченные пальцы восставшего мертвеца. Пруд, в котором они ловили головастиков, покрылся мутной, маслянистой пленкой, и в нем плавали обмякшие, потемневшие листья. Даже покосившийся забор дяди Сорвена казался не милой деталью пейзажа, а символом запустения, готовым рухнуть окончательно. Все вокруг дышало запустением, распадом и тихим, беззвучным умиранием. Осень тлела. И вот он, дом. Он стоял на своем месте, целый и невредимый, застывший в осеннем полумраке. Никакого огня, никакой черноты забвения. Только потемневшие от влаги бревна, забитые досками от хулиганов окна и сиротливо скрипящая на ветру калитка. – Ну что, убедился? – Дилан с грохотом сгрузил с себя ношу, потирая затекшее плечо. – Стоит. Как стоял. Открывай дверь. Но Лололошка не двигался. Он смотрел на дом, и по спине у него бежали ледяные мурашки. Да, он стоял. Но в его чертах, в угле крыши, в тени, падающей от трубы, было пугающее, почти буквальное сходство с тем образом из кошмарного сна. Тот же контур, та же аура заброшенности. Словно кошмар не был вымыслом, а был чертежом, проекцией, которая вот-вот должна была наложиться на реальность. Он ждал, что вот сейчас из-под фундамента выползет тот самый облизывающийся огонь и начнет стирать все в чистейшую, невыносимую, первозданную черноту. Собрав волю в кулак, он достал из кармана холодный ключ, вставил его в скрипящий замок и повернул. Дверь с жалобным стоном подалась внутрь. Воздух, хлынувший навстречу, был спертым и ледяным. Он пах пылью, остывшей печью и затхлостью непрожитых дней. Лололошка переступил порог, и его взгляд, привыкший к полумраку, скользнул по пустой, запыленной гостиной. И тут, сработал старый, выученный до автоматизма рефлекс, глубоко въевшаяся в подкорку привычка. – Ма, я... – Начал он, на автомате неестественно громко в запустелой тишине, но сорвался на полуслове. Фраза повисла в воздухе, жестокая и бессмысленная. И только тогда, осознав всю глубину этой потери, всю окончательность этого «никогда», случившегося из-за вечных «потом», он почувствовал, как в глазах встают горячие, колючие слезы. Он сжал веки, но они прорвались наружу, беззвучно скатываясь по щекам и оставляя на пыльном полу горькие, темные точки. Молча на его плечо легла рука Дилана. Ни слова. Ни пустых утешений. Просто молчаливая опора, молчаливое «я здесь». И в этой тишине, под аккомпанемент собственного предательского всхлипа, Лололошка понимал – его дом разрушен. В нем ничего не осталось. Ни брата, ни матери, ни дорогих сердцу вещей… Просто пустые стены. – Слушай, иди прогуляйся... – Осторожно предложил Дилан, разрывая давящее молчание. Его голос прозвучал приглушенно в пустом пространстве дома, словно его поглощали стены, вобравшие в себя слишком много тишины за последнее время. Он мягко, но от того не менее настойчиво взял Лололошку за плечо и развернул к выходу. – Я тут разберусь, приготовлю поесть… Ты же фотик взял? Вот, иди, наслаждайся красотами природы. Программист практически за шкирку выставил Лололошку на крыльцо, притворив за ним дверь, словно запирая внутри саму возможность истерики. «Красоты природы...» Ло усмехнулся, закрывая глаза. Горькая, кривая улыбка исказила его лицо. Он сделал глубокий вдох, но легкие наполнились не свежим воздухом, а все той же влажной, сладковатой смертью, витавшей над увядающим миром. – Все гниет... – Прошептал он в пространство, и слова, не встретив сопротивления, растворились в сером, неподвижном воздухе. Но ноги, будто помня дорогу лучше сознания, сами понесли его куда-то за деревню, по тропинке, ведущей в поле. Сначала шаг был вялым, неохотным, но с каждым метром апатия начала отступать, уступая место тихому, настойчивому любопытству. Оно зудящей занозой засело в мозгу еще с того момента, когда он разглядывал странный снимок… Он вышел на край поля. Оно лежало перед ним, огромное и печальное, уходящее в горизонт, подпертое низким свинцовым небом. Сухие стебли космеи и чернобривцев шелестели на ветру, словно перешептываясь о быстротечности лета. Не было здесь багровых закатов, не было пронзительной красоты увядания – только серая, усталая грусть. … А будет ли он здесь? Этот... Эльф… Если сделать снимок сейчас? Ведь он абсолютно, на все сто процентов уверен – он на поле один. Конечно, без очков зрение его подводило, и на расстоянии все расплывалось в цветные пятна. Но он же может сделать снимок на телефон. В этот раз он был умнее и взял его с собой. Лололошка остановился, поднял телефон. Экран запечатлел знакомый пейзаж. Он сделал один снимок. Потом поднял увесистый фотоаппарат, до этого неудобно провисающий в кармане толстовки – второй. Он опустил руку и просто постоял так еще несколько минут, позволив себе утонуть в этом безмолвии. Воздух был как желе – застывшим, холодным, но он вбирал его в себя полной грудью, вдыхая запах увядших космей и чернобривцев – сладковатый, пыльный, горький. Последний аромат ушедшего лета. На обратном пути, минуя перелесок, он замедлил шаг. Темные, мокрые стволы берез и осин стояли частоколом, уходя в сырую мглу. Стволы деревьев вставали на его пути темными, испещренными морщинами-трещинами великанами. Некоторые из них были так стары, что казались не деревьями, а каменными изваяниями, хранящими память о временах, когда мир был моложе и полон иных тайн. Лололошка замедлял шаг, проводя ладонью по шершавой коре, и ему чудилось, что под пальцами он чувствует не холод древесины, а медленное, величавое биение – пульс самой земли, скрытый под слоем мха и времени. Он шел все дальше, и чувство одиночества, такое острое на поле, здесь, в перелеске, начало растворяться, сменяясь странным ощущением присутствия. Не враждебного, но древнего и безразличного к его суетной человеческой жизни. Это был мир, живущий по своим собственным законам, где время текло иначе, а реальность была тоньше и проницаемее. Ло остановился перед одним особенно приметным кустом, – его голые ветви были похожи на спутанные нервные окончания. – Здравствуйте, – тихо сказал Лололошка, понимая, что звучит совершенно нелепо и неестественно в среде без следа человеческого пребывания. Он протянул руку и осторожно пожал тонкую, гибкую ветку. Кора была шершавой и холодной. – Как ваша жизнь? – Вкрадчиво спросил Ло, как у ребенка. Ему не ответили. Только ветер чуть покачнул верхушки деревьев, и с одной из них с тихим шорохом скатилась первая капля дождя. Лололошка смотрел на этот совершенно обычный, ничем не примечательный куст несколько долгих секунд, впитывая его обыденность, его молчаливую, неодушевленную реальность. – ... Не отвечает, – наконец, констатировал он вслух. – Значит, я не сумасшедший. И, пожав плечами, побрел дальше. На полпути к дому, когда уже виднелись края деревенских крыш над верхушками оголенных кленов, ноги Лололошки сами свернули с тропинки. Их потянуло в сторону, вниз, к реке. В голове всплыл образ – нечеткий, но такой узнаваемый, что сознание само дорисовало: деревянная, скрипучая пристань, горячие доски под босыми ногами, крики и брызги. То место, где они с Джоном купались в детстве, когда лето еще пахло бесконечностью, а не предстоящей учебой. Тропа, когда-то протоптанная, теперь едва угадывалась под ковром побуревшей листвы и цепких сорняков. Он шел, продираясь сквозь мокрые ветви кустов, которые хлестали его по кофте, словно пытаясь отогнать незваного гостя. Воздух становился все гуще, влажнее, наполняясь запахом тины и мокрой глины. И вот он вышел. Пристань, некогда бывшая центром их мальчишеской вселенной, теперь представляла собой жалкое зрелище. Несколько почерневших, скрюченных досок торчали из воды под неестественными углами, словно сломанные кости. Большая же часть настила давно сгнила и обрушилась в темную, неподвижную воду. От помоста, на котором они ныряли, остались лишь покосившиеся, облезлые сваи, оплетенные бурыми водорослями. Река, когда-то широкая и быстрая, казалось, сжалась, обмелела. Вода стояла темная, почти черная, ее поверхность была маслянистой и покрыта опавшими листьями, которые лежали на ней, как на могильном холме. Ничто не шелохнулось. Ни один всплеск не нарушал гнетущей тишины. Даже ветер стих здесь, задушенный сыростью и запустением. Лололошка стоял на краю обрыва, где раньше начинался спуск к воде, и смотрел на это медленное, неумолимое умирание. Здесь не осталось ничего от того жаркого лета, от смеха, от соревнований, кто дальше прыгнет. Осталась только гниль и тихая, всепоглощающая грусть. Это было еще одно кладбище его прошлого, еще одно место, которое пыталось стереть его память. Глядя на эту мертвую воду, он чувствовал не боль, а странное, леденящее спокойствие. Все меняется. Все уходит… И ему тоже пора.

***

Ночь пришла в деревню не спеша, вползая из перелесков и оврагов густыми сизыми сумерками, которые медленно, но верно сгущались в непроглядную, бархатистую черноту. За окнами старого дома воцарилась тишина, какой не бывает в городе – глубокой, всепоглощающей, звенящей. Ее не нарушал ни гул машин, ни отдаленные крики, лишь изредка – скрип старых балок, вздыхавших от ветра, да шорох мышей, готовящихся к зиме. – Черт, Ло, в этой дыре даже связи нет, как ты здесь жил? – Выругался Дилан, тщетно тряся телефоном, поднимая его над головой, прыгая… Но на экране упрямо красовался значок «Нет сети». Лололошка лишь тихо посмеялся. – Привыкнешь. Здесь и без интернета есть чем заняться. Например, огород пахать, засаживать, убирать, дрова колоть, печку топить… Кстати, сейчас не помешает… Перед сном, устроившись на старом диване, Лололошка снова достал телефон. Экран, яркий и неестественный в темноте, освещал его сосредоточенное лицо. Он снова и снова вглядывался в сделанные днем снимки поля. Увеличивал, водил пальцем по холодному стеклу, выискивая в хаосе пикселей хоть намек на форму, тень, аномалию. Хоть что-то, что могло бы сойти за чей-то силуэт. Но тщетно. Только сухие стебли, унылая осенняя земля и бескрайнее серое небо. Реальность оказалась упрямее фантазий. С досадой он выключил телефон, и комната погрузилась в кромешную тьму. Дрова в печке дотлевали, мирно и усыпляюще потрескивая. Сон нашел его быстро, утомленное за день тело не сопротивлялось. Он падал в черную, безвоздушную пропасть, где не было ни верха, ни низа. Потом из темноты начали проступать образы. Неясные, расплывчатые. Тени, скользившие по краям сознания. Шепот. Тот самый, из предыдущего кошмара, но теперь он был четче, настойчивее, состоял из отдельных, но все еще неразборчивых слов. И вдруг пропасть кончилась. Он стоял на том самом поле. Но не днем, а глубокой ночью. Над головой сияли незнакомые звезды, выстроившиеся в причудливые, тревожные созвездия. Лунного света не было, но поле было освещено холодным, фосфоресцирующим сиянием, исходившим от самих стеблей и увядших цветов. Они горели тусклым, зловещим светом, словно вырезанные из осколков мертвой луны. Лололошка тревожно осматривался, выискивая ориентиры. Это цветочное поле было чужим, неуютным… Холодным. Краем глаза он уловил силуэт, который начал медленно растворяться, превращаясь в туман, в сияющую дымку… Она подхватилась ветром и рассеялась среди светящихся трав. Но перед этим шатен увидел два глаза, горящих янтарем. Лололошка резко сел на диване, сердце колотилось, как птица, бьющаяся о клетку. В горле пересохло. В комнате было темно и тихо. Ровное дыхание Абилки, пристроившийся у его головы, было прервано недовольным мрявком. Он провел рукой по лицу, смахивая ледяной пот. Это был просто кошмар. Ло медленно повернул голову к окну. И в этой глубине, в самой гуще темноты, ему почудилось движение. Что-то большое, бесшумное, скользящее между стволами старых берез. Что-то, что наблюдало. Он замер, не в силах оторвать взгляд от окна, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Тьма за окном была уже не пустой. Она была настороженной. И живой. – Так. Я где-то видел травяной сбор для сна… Лололошка с тихим стоном поднялся с кровати. Тело ломило, будто он не спал, а бегал всю ночь. Отголоски кошмара – образы светящегося поля и голос, звучащий прямо в разуме – цепко сидели в подсознании, окрашивая реальность в тревожные тона. «Совсем уже головой поехал... – С горькой усмешкой подумал он, протирая лицо ладонями. – Кто-то есть... Ха! Ло, тебе правда нужно сходить к психотерапевту!» Он попытался отшутиться от собственного страха, но смех получился нервным и обрывистым. Тишина в доме была неестественной, гнетущей, будто само пространство затаило дыхание в ожидании чего-то. И Дилана не было слышно… Не то чтобы его обычно слышно, но в такой неприятной, облипающей со всех сторон тишине, как будто можно услышать даже падающую на ковер иглу. Решив прогнать дурные мысли практическим действием, он босиком, крадучись, чтобы не разбудить наверняка спящего Дилана, направился на кухню. Память услужливо подсказывала, что в одном из шкафчиков мама хранила засушенные мяту и ромашку. Он уже протянул руку к выключателю, как вдруг из мрака за спиной возникла тень. Сильная рука грубо прижала его к прохладной стенке, а ладонь намертво закрыла ему рот, заглушив начавшийся крик. Мычание, дикое, полное животной паники, вырвалось из его горла. Он затрепыхался, сердце заходилось в груди, готовое разорвать ребра. – Тс-с-с! Заткнись! – Громко, отрывисто прошептал прямо над ухом знакомый голос. Лололошка замер, тело мгновенно обмякло от облегчения. Он резко выдохнул в ладонь друга. – Дилан..? – Его собственный голос прозвучал сипло и сдавленно, когда рука наконец отпустила его. – Ты чего не спишь? Что за идиотские шутки? Но Дилан не отвечал. Он стоял, напряженный, как струна, его лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь занавеску, было бледным и искаженным неподдельным страхом. Он не смотрел на Лололошку, его взгляд был прикован к окну. В этот момент на кухню почти бесшумно вошла Абилка. Она двигалась низко, почти ползком, ее тело было вытянуто в струнку. Уши прижаты к голове, напряжены. Она припала к полу и издала долгое, низкое, яростное шипение. Звук, полный такой древней, первобытной ненависти и ужаса, что по спине Лололошки пробежал ледяной холод. Только тогда Дилан медленно, очень медленно повернул к нему голову. Его голубые глаза в полумраке казались огромными, черными. – Ло, – его шепот был едва слышен, но каждое слово врезалось в сознание, как острый нож. – Там кто-то есть.