Ханган, 3 AM

Пока золотистый свет люстр льется, как расплавленный жир, на лакированные пиджаки и узорчатые материи женских платьев, Нам Гю кажется, что если бы не стена за его спиной, он точно упал бы. В зале шумно: кто-то щелкается на фоне молочных занавесок, кто-то смеется, растягивая нафаршированные ботоксом скулы, а он медленно пьет воду и почти не шатается. Ладони дрожат, но он делает вид, что расслаблен. Типа chill. Типа в норме. Нам Гю старается дышать ровнее и смотрит на бокал — высокий, тонкий и какой-то идиотский. Кривой, неудобный и будто вот-вот лопнет в пальцах. Сегодня Нам Гю в принципе все кажется тупым, даже собственная улыбка при взгляде на гостей на свадьбе его младшей сестры. Подумать только, целых восемь лет. Если бы не звонок Со Ен, он бы сюда никогда не пришел. Это уж точно. Лучше уж напороться на нож в подворотне. Лучше уж словить передоз и сдохнуть в ближайшей канаве. Лучше уж... да что угодно лучше, чем смотреть на омерзительно яркий блеск вороненых лацканов, лакированных башмаков и липких помад. Все глянцевое, скользкое и слишком режет и без того слезящиеся глаза. Кажется, тут можно поскользнуться на чужом успехе и свернуть себе шею. Как же тошно. Нам Гю поправляет галстук-бабочку, находит воротник и слегкат оттягивает — кожа под ним натерта и саднит. Он дергает чуть-чуть — незаметно вдохнуть больше воздуха и отпустить, чтобы хоть на миг стало легче. Волосы лезут в лицо, и приходится приглаживать их, заправлять за уши, будто непослушание одной-единственной пряди может привлечь ненужное внимание и выдать его. Но все смотрят сквозь. Никто не спрашивает, где он был все это время. Нам Гю думает, что, несмотря на то, что его тянет блевать при виде почти каждой слащавой ухмылки поблизости, он, возможно, поступил правильно, придя сюда. Пожалуй, он мог бы убедить в этом и всех остальных. Он мог бы убедить в этом даже самого себя, внушить, что именно здесь его место. Что он может носить этот жаркий, неудобный костюм, сшитый, кажется, на дрыща-подростка, и достойно исполнять роль брата невесты. Нам Гю может быть хорошим мальчиком и притвориться, если того требует случай. Сказать то, что хотят услышать, и сделать так, как того ожидают, чтобы получить заветное признание и доверие в глазах, — несложно, и Нам Гю натренировался этому с детства, как самая послушная собачка, ведь иначе и не выжил бы. Так что и сегодня, возможно, он даже… — Не думала, что ты правда придешь. Голос за спиной, тонкий и остро оседающий на слухе, заставляет вздрогнуть. Блять, а вот это уже не по плану. Нам Гю позволяет себе лишнюю секунду: облизнуть пересохшие губы и прикусить внутреннюю сторону щеки. Оборачивается только после этого, набрав в грудь побольше воздуха, и сталкивается с до боли знакомыми водянистыми глазами. Будь у него возможность стереть себе память, их он удалил бы без сожаления первыми. Перед ним женщина. В молочном платье, длинных перчатках и ментоловом запахе дорогого аптечного крема. Плечи приподняты неестественно — видно, как она борется за осанку, чтобы подбородок смотрел в правильный угол и спина держала прямую линию. Волосы уходят назад в фирменный зализанный пучок, из-за чего кожа у висков натянута, а торчащие уши у головы красные — значит, туго заколота шпилька: Нам Гю почти чувствует, как там тянет. На левой стороне — малозаметный разрыв линии роста, проплешина, размером с крошечную монету. Заметно, если только присмотреться, но для Нам Гю это почти самое первое, за что цепляются глаза. Все такая же старая стерва. — Да ну? Мне казалось, ты-то лучше всех знаешь, что ожиданий я никогда не оправдываю, — Нам Гю щурится, смотря прямо в ее лицо, и добавляет почти лениво: — Привет, мам. Женщина морщится — тонкий слой пудры трескается в складках кожи вокруг рта. Впалые щеки и резко очерченная челюсть, кажется, на мгновение теряют последние намеки на любые плавные формы, и, оттягивая мочки, нервно дергаются жемчужные серьги — фальшивые, конечно же, с облезшим перламутром. Нам Гю невольно усмехается и упирается языком в щеку — ее взгляд остался таким же, каким он его помнил. Он знал, что так будет: кажется, в мире не существовало более отвратительной для его матери вещи, чем вспоминать, как они связаны. И, конечно же, более расстраивающей, чем сожаление, что в юности она так и не решилась сделать аборт. Впрочем, это разочарование у них было общим. Ничего не скажешь, родственные связи. — Какая глупость, — женщина дергает головой, пытаясь скрыть замешательство бровей, и теперь говорит куда-то в сторону, поджимая сухие губы. — Нельзя не оправдать ожиданий, если никто их не строил. Нам Гю смеется и кивает, будто соглашается, но непроизвольно сильнее стискивает зубы, чувствуя дрожь где-то в сухожилиях. Легкий тремор. Прелюдия. Эта манера речи знакома ему хорошо. Он делает шаг вбок и встает так, чтобы солнце било женщине прямо в глаза. — Ты пришла, чтобы напомнить мне, какой я урод? Такая вот у тебя семейная ностальгия? Она хмыкает. — Ты даже не знаешь, что это такое, — говорит, и на шее проступают вены, будто каждое слово выходит из горла с большим трудом. — Ностальгия. Или семья. Пока в затылке ощущается зуд, Нам Гю смотрит, как мать скрещивает руки на груди, и следит за перестукиваем пальцев по предплечью — она всегда так делала, когда собиралась его ругать. Или хотела ударить. Он тянет воздух сквозь зубы и чувствует, как начинают подрагивать ладони. Знает, что она будет говорить дальше, и ему чертовски не хочется этого слышать. Не то, чтобы он такой ранимый и не может справиться с парой паршивых слов в свой адрес, нет. Просто при одном взгляде на эту женщину хочется разбить лицо. Ей или себе — уже другой вопрос. Сегодня его мать выглядит отменно лицемерно. Такая наигранно правильная, праведная, вдруг воскрешенная богом и полная святости, — Нам Гю прикусывает внутреннюю сторону щеки и вспоминает, как, открывая ребенком скрипящую дверь в спальню, видел ее на коленях очередного угашенного мудака, пережимающего жгутом ее тощую руку выше локтя. Блеск того шприца навсегда застрял в его памяти. «Спроси у мамы, она подскажет». «Малыш, не груби. Слушайся маму, она знает, как лучше». «Что ты себе позволяешь?! Мама тебя совсем ничему не научила?» Когда после, на обоссаных ступеньках облезшего подъезда, в удушающем жаре и вони мусорных баков Нам Гю попробует свою первую дозу, он будет думать именно о той ее игле. — Я все спрашивала Со Ен, зачем ты его позвала. Женщина говорит дозировано, будто каждое лишнее слово может вырваться и сломать челюсть. Она всегда находила способ избегать его имени. Сперва из страха, что как только оно будет произнесено в слух, существование Нам Гю действительно станет реальностью, а после произносить его было просто-напросто неестественно. Теперь же, когда даже последние оставшиеся три буквы, сложившиеся бы в холодное и строгое «сын», стали слишком тяжелыми и непроизносимыми, как проклятье или же мат, он стал обезличен до местоимений. Оно и к лучшему. Нам Гю медленно теребит рукав пиджака, пытаясь натянуть его ниже на нервные пальцы. Он не уверен, что вынес бы слышать свое имя из ее уст. — Я ведь всегда знала, что из тебя ничего не выйдет, — говорит она и продолжает после краткой паузы: — Слабак, как и твой отец. Бинго. Вот и он — выстрел в упор. Нам Гю поправляет галстук-бабочку, чувствуя зуд вен, пока перед глазами в памяти маячит труп на диване и гневный шепот на ухо: «Это все из-за тебя». Будучи чистым, выносить эту память почти невозможно. Он оставляет руку у своего горла. Мать смотрит на него и улыбается. Она выигрывает и прекрасно это знает. Ее голос как перочинный нож по барабанным перепонкам. — М-м, да ты прям чемпионка по низким ударам, — в горле сухо. Нам Гю весь — как стекло под давлением, еще чуть-чуть — и треснет. — Ну и сколько лет ты это репетировала? Женщина приподнимает одну бровь, но выбирает не отвечать. Рот слегка кривится в сторону размазанным пятном — помады как всегда чуть больше, чем нужно: так и не нашла денег на филлеры, а объемные губы хочется. — Постарайся не испортить все хотя бы сегодня, — она передергивает плечами, словно от холода, и Нам Гю готов поклясться, что если бы он стоял чуть ближе, то смог бы почувствовать, как от этого движения тянет смесью перекиси, старой пудры и ментола. — Сегодня свадьба, а не похороны. Муж не должен вытирать чужие сопли. А я не хочу слушать истерику твоей сестры в который раз. Кажется, будто звон бокала разбивается прямо в висок. Мышцы живота скручиваются, как если бы чьи-то руки сжимали и тянули изнутри. На долю секунды замирая, Нам Гю чувствует, как из груди прорастает что-то холодное и дрожащее. Он знает — под конец вечера оно обязательно дойдет до горла. До глаз. И до языка. В зрачках матери он видит свое отражение: как лежит на полу в незнакомой квартире, пока над ним дышит потолок. Как забивается венозно в туалете колледжа. Жгут. Плитка. Пульс в горле. Блядство, — думает Нам Гю и смеется. Все горит желтым, свет люстр режет глаза, и совсем нечем дышать — указательный и большой пальцы сильнее сдавливают кадык. Перед выходом из дома он вспоминал глаза Со Ён — озорные и карие — и все те ночи, проведенные с телефоном в руке, когда она механически водила пальцем по вырезанному на подоконнике кривоватому полю для ют-нори и вздрагивала всякий раз, когда где‐то в доме скрипела рассохшаяся половица. Перед выходом он хотел обойтись без дозы, потому что помнил, как в детстве ее пальцы пахли пылью и лимонными леденцами, что она таскала для него еще совсем малышкой. Сегодня он пообещал себе быть чистым, несмотря на весь ужас, который доставлял ему один лишь взгляд на мельтешащие здесь лица. Но теперь он понимает, насколько хреновая и провальная это была мысль. — Конечно, мам, — тянет Нам Гю. — Все ради семьи. Он продолжает улыбаться, чуть сощуривая глаза, но женщина уже не видит этого. Зализанный пучок блестит от лака и скрывается в толпе, проводя незримую черту между Нам Гю и остальными собравшимися здесь. Вот ведь псина, — думает он, отрываясь от стены и нервно выискивая в кармане хотя бы пачку сигарет, — всегда знает, куда укусить. Он помнит, как однажды видел ее плачущей. С размазанной тушью и сигаретой, забытым венчиком в руке и пустой бутылкой у ног. Тогда он подумал, что она не вечная. Что, может быть, ее тоже кто-то не любил, пока она была ребенком. А потом она швырнула в него пепельницу. В голову не попала, но осколки отскочили от стены и царапнули щеку. И все встало на свои места. Да пошла она нахуй, — думает Нам Гю и спускается по лестнице вниз, чтобы наконец почувствовать воздух. Улица встречает его волнением ветра и солнца, но это ничуть не приводит его в чувства. Дрожащая рука достает зажигалку и рождает на конце сигареты огонь. Плотный выдох дыма вверх. Такого же едкого, как тогда в старой квартире. В тот день ему одиннадцать. В углу — телевизор. Отчим лежит на диване с открытым ртом. По подбородку течет слюна, и сигарета в его толстых пальцах уже почти дотлевает до фильтра. Пепел падает прямо на пол, в липкую жижу чего-то пролитого. К тому моменту пятилетняя Со Ен уже знает, как не шуметь. Как уходить в комнату вовремя. Нам Гю же задерживается на кухне дольше, надеясь, что отчим сегодня не проснется. Он держит палочки, ест рис и смотрит в дверной проем, откуда видно чужое грузное тело. Глазами скользит по сальной голове и к мочкам ушей, за которыми осталась засохшая пена для бритья. Представляет, как втыкает эти палочки в горло и чужая кровь брызгает на его лицо и пачкает ковер. — А ты че на меня так смотришь, уебок? Удар. Палочки летят на пол. Нам Гю чувствует вонь сигарет от тяжелой большой руки и под ее же весом упирается щекой в колючий ворс. — Че, гаденыш, не пиздили давно?! Спустя полчаса — бинт, тишина и закрытая дверь. Со Ен сидит рядом, растрепанная, в пледе, и кладет ладонь на его плечо. Между ними чашка с теплой водой — чай дома закончился. — Сильно болит? — спрашивает сестра. Нам Гю молчит. Держит палочки, с нажимом водит ими по ковру и смотрит на разбитую миску риса — ее осколки блестят в мертвенно-желтом свете лампы и явно будут поострее. А следующей ночью он берет нож, обычный, кухонный, и запирается в ванной. Не чтобы что-то сделать с собой или кем-то еще — на это ему пока не хватает смелости. А чтобы почувствовать контроль. Чтобы ощутить, как греется от его неровной хватки холодная металлическая ручка. Чтобы острие можно было спрятать под подушку и тереть ногтем, когда слышатся в коридоре тяжелые шаги. На всякий случай. Нам Гю выдыхает и прячет на долгую минуту лицо в ладонях. За спиной — шум веселящихся на свадьбе гостей. Надо просто продержаться до ночи. — Нам Гю. Он вздрагивает и поворачивается тут же, по привычке пряча за спиной сигарету. Свет позади — оранжевый, как облепиховый чай. Сестра стоит перед ним на фоне этого заката, до боли сдержанная и осторожная. Боится подойти ближе и смотрит на него, как загнанная в угол лань, — выжидает, можно ли сделать шаг или пока еще рано. Платье цвета дорогого шампанского. Руки, скрытые молочными перчатками. Собранные шпильками волосы. Она прекрасна, бесконечно, и, судя по слухам, счастлива. Уже совсем взрослая, вытянувшаяся в росте. Выглядит так, будто последние восемь лет, что они не виделись, прожила в фильме, где есть любовь и семейные завтраки на чистых светлых кухнях. А не следы слюны и крови на измазанной жиром рваной скатерти. — Со Ен, — кивает Нам Гю наигранно официально, как делал всегда перед ней в детстве. — Да ты сегодня красотка. Она кивает. Руки сцеплены перед собой. — Как твои дела? — Пойдет. Нам Гю следит за глазами Со Ен. Та смотрит на дым сигареты за его спиной — ветер подхватывает пепел и роняет его ей под ноги. Она делает вид, что не замечает. Отворачивается и притворяется, что не знает, как голоден до объятий, совсем как в детстве, брат напротив. А Нам Гю надеется на ее теплый взгляд. Он помнит его с того дня, как долгие годы назад, когда казалось, будто асфальт под неумолимым солнцем может расплавиться подобно маслу. Тогда балкон пыльный и горячий, раскаленный воздух жжет ноздри, пока Со Ен сидит, прислонившись спиной к стене. Ей всего семь, но она уже хорошо держит прямую осанку. Нам Гю рядом с ней, но их плечи не касаются. Они установили правило: можно провести весь жаркий день на балконе, но любое соприкосновение тел сделает температуру невыносимой. Со Ен поднимает руку к солнцу, держа в липких пальцах лимонный леденец. Кислотно-желтый, совсем как в мультиках. Смотрит через него, как сквозь линзу, подносит к лицу брата и морщит нос. — У тебя смешная губа, — говорит она весело и закидывает конфету на ярко-алый язык. Нам Гю облизывает губы и тут же чувствует, как щиплет кожа. Прикрывается ладонью и боковым зрением видит, как тянутся к его голове маленькие пальчики сестры, заправляют осторожно за ухо прядь. — Это после вчерашнего? — Со Ен вздыхает совсем как взрослая и откидывается назад, затылком упираясь в край между стеной и открытым окном. — Не думай об этих придурках, они ничего не понимают. У тебя красивые волосы, и они совсем не делают из тебя девчонку. Нам Гю утешают звуки, доносящиеся с улицы: торговец фруктами; мальчишка, позволяющий себе те слова, которые он услышал от родителей еще года в два; гудки машин; раздраженные споры визгливых женщин в соседней квартире. Видимо, тоже открыли окно, пытаясь спастись от удушающей июльской жары. Со Ен упирается рукой в колючий ворс — на холмике ладони обязательно останутся забавные розовые следы-точки, которые она будет тереть, — и заговорчески заглядывает в глаза Нам Гю. Лямка свободной рваной майки скользит с хрупкого детского плеча, и она раздраженно смахивает прилипшие ко лбу и шее пряди, морщась от щекотки острых кончиков. — У тебя есть секрет? — тихо спрашивает она, прикрывая ладошкой рот. Это второе правило балкона: здесь нужно говорить шепотом. Они приходят сюда, когда не хотят, чтобы их подслушали. Нам Гю смотрит на сестру пристально, собираясь с мыслями. На выдохе отворачивает голову в сторону. — Мне понравился мальчик. Пауза. Как будто выпустил пулю и ждет — сработает ли курок у нее. Но Со Ен улыбается. Скользит ближе, как змейка, упирает локти в его колени и смотрит снизу вверх. Теплые карие глаза. — И кто же это? — А это уже не твое дело, — фыркает Нам Гю и отворачивается, пытаясь скрыть искреннюю улыбку, которая появляется на его лице каждый раз, когда он рядом с сестрой. В дневнике же он напишет, что тот мальчик пахнет мальвами и металлом. Нам Гю нюхал запястья как сумасшедший после каждого рукопожатия. Со Ен дергает недовольно плечами и выпрямляется. Маленький носик морщится, образуя едва заметную мягкую складочку на тонкой переносице. — Ну и пожалуйста, — достает новый фантик и тут же прячет за спиной. — Без конфет останешься, предатель. Брови Нам Гю взлетают вверх. — Эй, а вот это уже нечестно! Мгновение, и он, явно подыгрывая Со Ен, срывается с места, чтобы в следующую секунду уже усыпать ее потоком щекотки. Она смеется, он подставляет ладонь под ее голову, когда они валяются на пол. Со Ен пытается отпихнуть брата, но ничего не получается, и вскоре она теряет конфету из пальцев. Та тут же оказывается перехваченной Нам Гю. — Вот уж что-что, — усмехается он, крепко удерживая за талию смеющуюся сестру, — а конфетки у меня будут всегда. И в этом он совершенно прав, ведь всего через два года ему исполнится пятнадцать, и Со Ен впервые испугается его глаз, когда он объявится дома, попробовав свою первую таблетку. Только через время он узнал, что это был MDMA. Помнит, как сейчас: тело легкое, теплое, прикосновения — замедленные и какие-то волшебные. Можно часами гладить чужую руку или волосы и чувствовать, будто это и есть смысл жизни. Потом он узнал, что мдамашки бывают и в кристаллах — эффект такой же, только чище и мощнее, можно нюхать или глотать. Через два года — пятнадцать. Он вернется домой позже обычного, с расширенными зрачками и неестественным спокойствием, и Со Ен впервые испугается его взгляда. Будет долго молчать, вжимаясь в дверной косяк, как в спасательную шлюпку. А он — раскинув руки, мягкий, легкий, как вата на солнце — будет объяснять, как все прекрасно. Как все ощущается. Позже он поймет, что это был MDMA. Помнит до сих пор, как тело стало почти невесомым — ни боли, ни злости, только ровное тепло. Касания тянулись, словно через мед — можно было часами гладить чужую руку, зариться в свет в волосах, и это бы казалось важнее всего на свете. Он узнал, что MDMA бывает и в кристаллах — эффект был тот же, но чище, мощнее, яснее. Их можно было глотать или нюхать — как угодно. Потом появились марки. Быстро положить под язык или прижать к десне, и уже через полчаса реальность начинает течь, как краска под дождем. Музыка становится объемной, стены — дышат. Ему казалось, будто он видит воздух. Осязаемый, волнообразный, шелковый. Пол в узорах, за движениями людей — световые следы. На марках хорошо было быть среди толпы — в клубе, на вписке, где чужие голоса плавно впивались в уши, как сироп. Дальше были и тейпы. Кетамин. GBL — теплая жидкость, будто растворенный пластик с химическим привкусом. Он пил его, морщась, пока щипало язык, и ждал. Минута. Две. Потом — волна. Тихая, как прибой, но мощная. Мозг проваливался в медовую темноту, в которой все теряло контуры: и он сам, и его страхи. Все было разрешено. Фаворитами все равно остались спиды. Таблетки, яркие как детские жвачки — белые, розовые, голубые, лимонные. На каждой — гравировка: «AD», «XR», «30». Он крошил их ногтем, нюхал со стола, проглатывал, запивая энергетиком. Иногда разводил и колол — пробовал на спор, просто чтобы понять, как оно ощущается внутри вены. Пару раз нарывался на что-то кустарное — «Пикачу», «S», «Луффи с выпученными глазами» — и понял, что дешевое веселье может легко превратиться в ад. Но разве это останавливало? Он продолжал. Глотал их, как сейчас — этот лимонный леденец. Чтобы стало кисло. А потом — сладко. Еще через год мать выставит его за дверь, и с сестрой они будут видеться, только когда она будет сбегать с уроков к порогу его колледжа. Сейчас же они стоят молча. Между ними — дым, отчим, мать, кухня и вечер, когда они прятались от побоев за закрытой дверью. — Пошли, скоро будут читать тосты, — наконец говорит Со Ен. Рука в перчатке неловко опускается и переплетается со второй за открытой и все такой же прямой спиной — так и не решилась коснуться. Нам Гю сглатывает и тут же улыбается, потеряв между фраз пару выдохов. — Пошли. Со Ен смотрит, как он тушит сигарету подошвой, стирая искру, дольше, чем нужно, прежде чем наконец отвернуться и направиться в зал. Она идет чуть впереди, сжимая перед собой руки, — слишком быстро, как будто думает, что чем меньше рядом брата, тем меньше от него запаха. — Со Ен, вот ты где. Они не успевают пройти и десяти метров. Девушка резко вскидывает голову вверх, и Нам Гю почти видит, как она натягивает на губы улыбку и как расслабляются ее напряженные плечи. Явился, блять, суженный, — ловит он себя на мысли, останавливаясь за спиной сестры. Мужчина, что стоит в дверном проеме, симметричен настолько, будто его слепили из набора для сборки «идеальный зять». Острые скулы, откалиброванный поворот головы, гладкая кожа. Галстук затянут туго, пальцы скрещены за спиной, лацканы — узкие. Слово «инвестиции», должно быть, соскальзывает у него с языка, как зубная паста. — Все ждут. Плохая идея в день свадьбы уединяться с… кем-либо. Нам Гю чувствует на себе презрительный взгляд. Вот ведь гандон, — думает он, невольно напрягая мышцы челюсти, и бросает короткий взгляд на сестру. Та отворачивается поспешно. Случись такое лет десять назад, она бы точно взяла его за плечи, встряхнула и сказала бы, чтобы он немедленно прекратил. Со Ен всегда делала так, когда ей казалось, будто Нам Гю выглядит слишком подавленным и раздраженным или же ведет себя агрессивно. Но это было десять лет назад. Нам Гю прячет руки в карманы. — Мы как раз собирались идти к столу, — говорит Со Ен и подходит ближе к мужу. Касается его. Мужчина кивает. — Твоя мать собирается читать тост. Давай поторопимся. Путь к гостям проходит в тишине, разбиваемой звоном высоких свадебных каблуков о мраморный пол.

***

Нам Гю сидит между каким-то родственником, который пахнет как ладанка, и ребенком в крохотном смокинге, который жрет руками мясо из салатницы. Сквозь шум посуды, болтовню и бокалы его собственный пульс звучит как колотушка. Он не ел. Ни крошки. Уже сутки. Он пьет третий стакан воды, который официант зачем-то все время подливает, и смотрит, как поднимается со стула мать. Пальцы теребят шов скатерти, цепляясь сквозь ткань за деревянную кромку стола. В голове жарко. Пиздец. Полный пиздец. Ломка началась раньше, чем он рассчитывал, и, учитывая, какие воспоминания в нем пробуждает весь этот цирк вокруг, он не то, чтобы удивлен. Тем не менее, корчится здесь, посреди этих хрустальных люстр и белых занавесок, совсем не хочется. Мать говорит что-то благоговейно и долго. Поднимает бокал. Ногти с облезшим лаком. Нам Гю помнит эти пальцы — они пахнут ментолом от бесконечных жвачек, за которыми она пыталась спрятать вонь никотина. Они били его по губам до онемения каждый раз, когда он говорил что-то лишнее. Они дрожали, когда ему было пять, а она не могла попасть иглой в вену. Они чесали его затылок, когда у него была температура, и она впервые за три дня вспомнила, что он, вообще-то, ее ребенок. Нам Гю не может смотреть на нее без раздражения, и вместе с этим — все равно что-то теплое и гадкое копошится внутри воспоминанием, как она однажды держала его за руку в автобусе, когда он был маленьким, и ей, казалось, на мгновение стало не все равно. Нам Гю слышит аплодисменты и поздравления будто сквозь вату. Длинные, глухие и липкие голоса вяжут в ушах и дробят виски. Он видит, как мать поджимает губы, когда смотрит в его сторону. Как ее взгляд соскальзывает, будто случайно. Она знает, как его ломает. Она воспринимает это, как развлечение. Теперь, полежав в рехабе и выдав дочь за богатенького смазливого дурня, она имеет право смотреть на него свысока и этим же взглядом отсекать его от семьи. Она злорадствует. Когда мать поворачивается к жениху и невесте, и в глазах у нее просыпается нежность. Будто это она выходит замуж. Будто вот он, ее шанс начать все заново, стерев грязь. Она смакует этот день: белые скатерти, золотые от шампанского бокалы и сын, так нелепо и явно выделяющийся на фоне всей этой красоты. Нам Гю терпит, ворочает языком во рту, будто пытаясь ощутить там таблетку. Лица родственников и тех, кто в детстве по очереди клал на него, расплываются. Яркие, жгучие пятна. Вон тот сморщенный дед в рубашке цвета перезрелых персиков — высушенный, липкий ублюдок. Вечно приходил занимать у отца деньги — «братская помощь», «на больницу», «на дочку». Отец однажды отказал. Единственный раз. Потому что копил на машинку, на подарок своему сыну. На первую радость. На следующее утро дверь была выбита. Пьяный дед держал в руке нож и тряс Нам Гю, как игрушку, крича что-то про деньги. Ударил пару раз для профилактики и украл заначку. На похоронах отца эта мразь потом говорила, что жадность — грех, и Бог не любит тех, кто думает только о себе. А вот та сука с глубокими морщинами-трещинами на лице, вся вымазанная тональником, как штукатуркой. Ее муж дважды ночевал у них дома. Второй раз — с перегаром и в облеванной рубашке — влез к маленькой Со Ен в кровать. Нам Гю понял это не сразу, но достаточно быстро, чтобы остановить необратимое. Кричал. Пытался тянуть его за руку, ударил кулаком, как умел. Конечно же, ничего не получилось. Конечно же, потом у него была разбита губа, и мать отвесила ему три пощечины подряд. За «оскорбление друга семьи» и «истерику». Когда все улеглось, они с Со Ен сидели на балконе. Ее щеки были сухие. Его — мокрые. Она прижимала к его лицу пакет с замороженной курицей. Через пластик курица таяла. Все текло, и это помогало Нам Гю скрыть собственные слезы. Сейчас Со Ен где-то там — в другой части зала, слушает поздравления, говорит с кем-то, смеется, не зная, что он сидит и чувствует, будто стены слегка наклоняются и пытаются его раздавить. Как мир становится горячим, как зудит изнутри кожа, будто натянутая криво и неправильно на его скелет. Нам Гю кажется, что кто-то прижимает раскаленное железо к его животу. Сердце бьется прямо в глазах. Взгляд дергается как картинка с помехами. Нам Гю думает, что если бы не все эти лица… Если бы он не чувствовал их запах, их дыхание, не слышал, как они смеются, он бы смог продержаться без дозы. И не расстраивать Со Ен. Но где-то между десертом и первым танцем все начинает идти по пизде. Нам Гю кажется, будто все взгляды направлены на него. Пальцы дрожат, как будто по ним пропущен слабый ток. Он водит большим по суставам, поочерндно, будто проверяет, все ли ещн на месте. На языке — вкус пластмассы. Пластмассы и железа. Хочется раскроить себе череп и расцарапать горло — воздух такой плотный, тяжелый, как теплый мед с плесенью. Каждый вдох — как через мокрую ватку. Гудит в голове. Он щурится на люстры, они мерцают — слишком быстро, слишком ярко. Считает секунды. Сбивается на тысячной, когда от слишком сильной тряски колена под столом звенит посуда. — Аккуратнее, молодой человек, — доносится до него слева. Вязкий, раздраженный голос. Резкий запах парфюма с примесью алкоголя и ладана. Нам Гю не сразу понимает, что это к нему. Все словно в пакете из целлофана: звуки глухие, лица расплывчатые. Висит над тарелкой, как будто над ней его и пригвоздило. — Простите, — говорит тот голос снова, ближе. — Вы тут весь стол трясете, вы видите? Нам Гю не поворачивает голову, кивает скомканно. Виски стучат, будто кто-то гвозди вбивает изнутри. На челюсти — напряжение, будто ее стянули ремнем. Он сглатывает — во рту вязко и кисло. Он чувствует, как взгляд мужчины прожигает бок. Слышит шорох его салфетки, звон столовых приборов, словно все происходит в наушниках, где звук усилен до тошноты. Держись. Просто, блять, доживи до танца. До конца танца. Потом туалет. Потом выход. Потом сигарета. Потом домой и все будет заебись. Все будет... Мужчина наклоняется, чтобы заглянуть в его глаза. Лицо как из рекламной брошюры — красное, улыбающееся, с подтяжками и уверенным тоном. — На таких мероприятиях принято вести себя более… сдержанно, — продолжает тот, чуть тише, с ударением на «принято». Блять, вот же доебался. — Не в клубе же вы где-то, в конце концов. И не в подворотне какой-то. Даже если вам такое общество непривычно, поведение должно соответствовать. Нам Гю оборачивается. Медленно. Сначала только глазами, потом всей головой. Мужчина — лет под шестьдесят, гладко выбрит, с тонкими губами и вульгарно-красной запонкой. Глаза у него маленькие и прищуренные — и Нам Гю ловит в них то самое: снисходительное разглядывание, как будто он пятно на ковре. Что-то лопается внутри. Он наклоняется чуть ближе, язык становится грубым, как песок: — А не пойти ли тебе нахуй? Мужчина отшатывается, словно на него брызнули кипятком. Нам Гю ощущает, как у него по спине прошел ток. Блять. Вот это было лишнее. — Прошу прощения? — переспрашивает мужчина, уже с долей угрозы. Плечи у него чуть поднимаются. Нам Гю смотрит на него мутными глазами. В голове — пусто. В ноздрях — запах его собственного пота. Резкий, как из пакетика с уксусом. Да в пизду. — У мамаши своей попросишь. Пауза. Глубокая. Застывшая, как желе. Вдруг резко скрипит стул. Чья-то ложка звенит о посуду. Воздух в зале становится на градус холоднее. Нам Гю вскакивает, задевая скатерть. Нож с грохотом падает на пол, задевает каблук соседки. Кто-то вскрикивает. Кто-то говорит: «Что происходит?» Ноги сами несут через зал. Мимо кухни, с которой тянет жиром и спиртом, сквозь шум, музыку и смех. Он сбивает на бегу пару гостей, бросая скомканные извинения. Плечи пиджака трутся о возмущенные восклики позади. Туфли натирают пятки. На то, чтобы думать о том, как бы показаться хорошим мальчиком и хорошо отыграть свою роль, больше нет гордости. Извините. У него срочное дело. Свое срочное, проклятое, дышащее сзади в затылок дело. Нам Гю вылетает на главную лестницу и быстрым шагом преодолевает ступеньки. Глотает слюну и уже совсем не пытается выровнять дыхание. Кожа воспринимается как чужая, слишком чувствительная, и ветер, бьющий в лицо из распахнутых дверей, колет и режет щеки. Стекающий по спине пот кажется слизью. Нам Гю прикусывает губу и на ходу хочет сорвать с шеи этот блядский, приторно официальный, глянцевый галстук-бабочку, выбросить пиджак, растоптать и… — Уже уходишь? Голос с верхней ступеньки иглой вонзается в позвоночник. Нам Гю замирает. Тень, длинная и неуверенная, падает на него сверху и тянется вниз по лестнице. Сжирает белый блеск мрамора и лежит совершенно неподвижно. — Ага. — Я надеялась, ты останешься до конца. Нам Гю слегка усмехается и невольно дергает плечом. Будто она не видит, как он стоит, слегка покачиваясь. Трет переносицу. Слишком громко бьется сердце, и слишком мелко дышится. Где-то глубоко внутри все уже разваливается — мышцы ноют, словно он таскал мешки с цементом. — Да ну, — криво улыбается на секунду и пожимает плечами, все еще стоя спиной. — Ты же знаешь, я не переношу такое. У нее руки — крест-накрест. Он чувствует это затылком. Ладони трут кожу на предплечьях. Когда-то этими пальцами она вытирала ему кровь с подбородка и обнимала за шею. Со Ен всегда в первую очередь думала о Нам Гю. Нам Гю же думает о сбитых о холодный кафель коленях и синяках на сгибе локтя. О том, как услышит шорох зип-пакета, который распознает даже в самом шумном клубе или сквозь давящий на виски свадебный галдеж. Он знает, что подводит свою сестру, и мысленно уже мчится вниз по этой мраморной лестнице, пока тень Со Ен расползается под его ногами и удаляется, наконец скрываясь из взгляда. Нам Гю убирает руки в карманы и разворачивается на пятках — Слушай, мне, наверное, правда пора, — говорит, пожимая плечами, и смотрит в ее большие карие глаза так нагло, что самому мерзко. Она же не дура. Она вбирает воздух, будто хочет сказать ему что-то важное. И молчит. Ее лицо спокойное, но Нам Гю видит, как она прикладывает усилия, чтобы дышать ровнее. Наверное, бежала за ним в этих проклятых свадебных туфлях. Наверное, пыталась успеть, чтобы перекинуться еще хотя бы парой слов. Он видит, как она перебирает пальцами, и невольно поддается вперед, надеясь, что может хотя бы сейчас она все же его коснется. Секунда. Две. Сердце гремит. Нам Гю считает удары. Со Ен прячет руки за спиной. — Устал? Да. — Нет. Липкий жар катится по спине и по ребрам. Все внутри него скулит, как прижатый к полу зверь. Со Ен медленно подходит ближе, спускаясь на одну ступеньку вниз. — Ты в порядке? — Друг подменить попросил. Мамаша его в больнице, — говорит Нам Гю и поджимает с наигранным разочарованием губы. Прости, — думает Нам Гю, но не произносит вслух, потому что это означало бы признание. Тогда она бы точно все поняла. — Вот как. Ужасно. Но она все понимает и так. Нам Гю кивает и отводит глаза в пустоту за ее плечами. Не слышит уже ничего — в ушах белый шум. Кажется, еще мгновение без дозы убьет его прямо на месте. — Отдохни, Со Ен, — выдавливает он и расплывается в улыбке. Чуть покачивается на носочках и позволяет себе подольше посмотреть на ее руки. Из-под обтягивающей перчатки видно обручальное кольцо. — И, да, поздравляю. Плевок вместо благословения. Не выдерживая более ее взгляда он разворачивается, сжимая пальцы в кулаки в карманах так, что ногти впиваются в ладонь, и быстро спускается вниз. Со Ен остается стоять на ступеньках позади.

***

Ночной город встречает Нам Гю безумно горячим летним воздухом. Пятна света размазаны по асфальту, ветер свистит между фонарями. Улица пустая, хотя шум и гул слышны в каждой мышце. Нам Гю срывает галстук-бабочку и считает повороты: раз — мимо магазина, два — мимо ларька с пресными хот-догами, три — мимо помойки, которую он всегда проходит по дороге в клуб. Дом уже близко. Он готов хоть разбиться, чтобы добежать. Готов броситься на колени и ползти, если надо. Лишь бы стереть из памяти эти взгляды. Лишь бы не думать о том, что было долгие годы назад и навсегда останется с ним. Лишь бы, сука, быстрее. Нам Гю бежит на красный, гудки машин бьются о его качающийся силуэт, но он видит лестницу к своей квартире: бетонную, облупленную, скользкую от грязи. Ноги сами несут, тело дергается вперед судорожно, как будто у него выдернули поводок. Как у пса, которому показали сырое мясо. Представляет, как срывается по ступеням вверх, вбегает, как псих, ударяясь плечом о косяк, чтобы поскорее оказаться рядом с таблеткой. Думает о том, что он просто обязан почувствовать ее горечь на языке, вне зависимости от того, какими были глаза сестры, когда она смотрела в его спину. Под ногами бликуют лужи, как масло. Свет светофоров растекается у туфель, как кровь, и он, хрипя, поднимается наверх. Колени гнутся не в ту сторону. Пальцы цепляются за перила. Руки липкие. На площадке он хватается за дверную ручку — ладонь скользит по металлу. И вдруг стоп. Замирание. Не может повернуть. Просто… не может. За стеной — пустая заваленная бутылками и всяким хламом квартира. В тяжелой голове, где-то в самом центре зудящего мозга, он видит его. Того самого мальчика, пахнущего металлом и мальвами. Такой запах Нам Гю чувствовал всего дважды, и оба раза это значило для него конец. Смерть, завернутую в кислотную куртку и жвачку со вкусом ментола. Мальчик протягивает ярко-желтую таблетку и наклоняется ближе. Нам Гю говорит, что ему, кажется, уже пора домой. Мальчик смеется и кладет голову ему на плечо. Машет таблеткой перед его носом, будто косточкой, и вальяжно раскидывает ноги. — Как мило. А тебя разве кто-то ждет? Нам Гю моргает. Соскальзывает с ручки. Тупо стоит. Гул крови в ушах, будто кто-то включил радио на белый шум. Сердце прыгает, сбиваясь с ритма. Пальцы дрожат. Резко разворачивается. Спускается вниз. Спотыкается на третьей ступеньке, хватается за стену, почти падает, но не останавливается. До клуба — всего один квартал и пятьдесят два шага. В клубе люди, а значит, проще будет вынести сегодняшнюю ночь. Он готов потерпеть немного, чтобы не стало хуже. Один поворот. Восемь минут. Он считает.

***

Дверь «Пентагона» поддается и открывается нараспашку. Нам Гю врывается в запах спирта, пота и дыма, пока неон и чужие пьяные взгляды кусают его щеки. Воздух вязкий, как клей. Пол под ногами скользкий, будто вымазан жиром, и он почти падает, хватается за колонну, всматривается — и видит его. Мен Ги. Черная макушка, белая рубашка. Барная стойка как якорь. Нам Гю вздыхает — выдох рвется хрипом. Осталось дотянуть. Пять шагов. Три. Один. — Нам Гю, что ты… — запинается Мен Ги, когда Нам Гю оседает перед ним на барном стуле. Пальцы цепляются за стойку так, что белеют костяшки. Нам Гю трет горло: на коже под дрожью ладони проступают розовеющие пятна. Все понятно и без слов. — Блять. Пощечина взятых с полки бутылок разбивает звук — Мен Ги открывает одну, молча наливает виски. Мгновение спустя стакан скользит по барной стойке и останавливается в дрожащей хватке пальцев. Конденсат холодит кожу, стекло бьется о зубы — Нам Гю вливает в себя алкоголь залпом и, чувствуя, как горячо и горько жжет горло, прикрывает глаза. Мокрые волосы липнут к щекам, пока он откидывает назад голову. Дрожит нижняя челюсть. Руки соскальзывают со стакана, он ставит его на стойку, но не попадает — только со второго раза. Мен Ги забирает. Наливает еще. — Выглядишь как труп. Нам Гю скребнт ногтями по краю барной стойки, словно ищет, за что зацепиться. Стискивает губы, шумно вдыхает и, чуть качнувшись, слабо отталкивает от себя второй стакан. — Лучше скажи, где стаф. Мен Ги замирает с открытой бутылкой в руках. Дергает головой, брови сами собой морщатся, и взволнованно кидается к чужому лицу взгляд — короткий и острый, он режет по скуле Нам Гю, скользит по дергающемуся кадыку и опускается к напряженным плечам. Спустя мгновение Мен Ги все же выдыхает и, прикрыв глаза, проворачивает крышку. Виски дрожит в горлышке. — Был на свадьбе? — Да. Мен Ги потирает переносицу. — В подсобке, — наконец машет он головой в сторону. — Плитка под коробкой за дальним стеллажом. Ты ж знаешь. Нам Гю благодарно кивает и срывается с места. Барный стул шатается под неустойчивостью его тела. — Твой рэперок тебя искал, — бросает Мен Ги почти нехотя. — С самого вечера ждет. Шаг замирает в движении. Пальцы рефлекторно тянутся к кольцу, скручивают его с фаланг и обратно, опять и опять. Блять, этого еще не хватало, — думает Нам Гю и инстинктивно натягивает сильнее рукава пиджака на дрожащие ладони. — Он в випке? — полуоборот головы, чтобы увидеть краткий сдержанный кивок. — Давно выходил? — Минут двадцать назад, — пожимает плечами Мен Ги и ставит бутылку виски обратно на полку. Звон тонет и глушится в дробящих воздух битах. — Фоткался с фанатками, выебывался на кого-то. Тебя спросил, потом снова нырнул в кабинку. Планы на вечер у него, видимо, грандиозные. Мен Ги бросает многозначительный взгляд на стопки пустых грязных стаканов и, задерживаясь на суетящихся официантах, вновь переводит взгляд на Нам Гю. Тот нервно поправляет волосы. Конечно, блять. Конечно он здесь, — думает Нам Гю. — Где еще Су Бону быть после выпуска сингла? Они знакомы уже почти два года. И не то, чтобы Нам Гю боится или не хочет его видеть, нет. Просто Су Бон — это второй запах мальв и металла. Запах, от которого хочется свернуть себе шею и одновременно лечь рядом и больше никогда не вставать. Разбить голову об стену или упасть к ногам и наконец вывернуть наизнанку всю душу. Мен Ги говорит «твой рэперок», будто это что-то простое. Как голубое небо или зеленая трава. А у Нам Гю потеют ладони. Ментоловая жвачка. Кислотно-желтые и зеленые ветровки. Он слишком яркий, этот ублюдок Танос, и Нам Гю не уверен, что именно ему стоит делать, но знает точно, что не может показаться перед ним с дрожащими от ломки ладонями и прилипшими ко лбу мокрыми прядями волос. — Понял. Спасибо. Он отворачивается и наконец идет в сторону подсобки. Первый раз они столкнулись у барной стойки. Нам Гю тогда держал стакан крепче, чем держал что-либо еще в своей жизни. Су Бон был пьян. Он протянул руку и схватил его за запястье, — и это была самая длинная секунда в биографии Нам Гю. — О, nice ink. Че за тату? — пальцы у него были теплые, с легкой липкостью от алкоголя, и Нам Гю чуть не выронил стакан. Бирюзовый лак на ногтях блестел под светом ламп, как дешевые карамельки. Они почти светились — и неоново-фиолетовое лицо Су Бона светилось вместе с ними. Он усмехнулся, и уголок его рта будто разрезал воздух. — You’re so quiet, dude. Че, спалиться боишься? Подбухиваешь под барной стойкой, am I right? — сказал почти шепотом Су Бон, наклонившись ближе. Так, что пропитанное спиртом дыхание горячо закололо щеку. А Нам Гю не ответил, потому что боялся застонать. Сейчас Нам Гю не может вспомнить, был ли у него когда-либо еще кто-то в голове так болезненно, кроме Су Бона. А если и был — то неважно. Потому что никто не ел его внимание с таким хрустом. И никогда не пах мальвами, металлом, ментолом и лимонными леденцами одновременно. Нам Гю резко трясет головой. Сейчас вообще-то у него совсем другая цель. Подсобка. Таблетка. Танос может подождать. Остается последний шаг до заветной двери. Вот только Танос так не думает. — Да это же Нам Су! — резкое и тяжелое касание до плеча. Все, что держало Нам Гю вертикально, резко рушится, и становится труднее стоять на ватных ногах. Нам Гю позволяет себе лишь полоборота головы, чтобы поймать на сетчатке ухмылку на все лицо. Фиолетовая копна волос, будто в ней спал ток. Отражающие хаос неонового света подвески и украшения, блестящие на яркой футболке. Этот блядский лимонный цвет. Су Бон. Черт бы его побрал. — What’s up, ma boy? Нам Гю обхватывает дверную ручку. Пальцы соскальзывают, потому что ладони уже мокрые. Выдыхает сквозь потерявшие напряжение губы. Долго, как после сигареты. Медленно прикрывает глаза. Все плывет. Какой же ублюдский вечер. Голова гудит, и он бросает почти по инерции: — Нам Гю. Су Бон улыбается еще шире. Тянет электронку ко рту — мята и сладость. Ногти светятся кислотой. Ни один из них не чувствует, как время проваливается между фразами. Металл проворачивается под ладонью, и Нам Гю чуть слышно вздыхает и влетает в подсобку, захлопывая за собой дверь за секунду до того, как Танос успевает выдохнуть дым. Блять. В темноте он на секунду теряет ощущение тела. Все слиплось: руки матери, глаза отца, страх, голос Таноса, его запах, лимонный цвет его футболки, этот омерзительный, убийственно любимый лимонный цвет. Хуево. Он опускает веки и треплет волосы. Тише. Разберемся позже. Сначала надо прийти в себя. Нам Гю опускается на колени и судорожно находит левой рукой выключатель. Желтый свет бьет по глазам. Все тело горит. Каждая кость — как раскаленный штырь. Но он знает, где искать. Мгновение и взгляд Нам Гю уже рисует криво вставленную плитку — одна из тех, что он сам разбивал ножкой от табуретки после очередной потасовки в клубе: толкать через бар наркотики не было его первоначальной идеей, но когда владелец заприметил заначки, в меню почти сразу появилась пара скрытых позиций, а спасаться в паршивые моменты, когда под рукой нет дозы, стало в разы проще. Пальцы дрожат, пока скребут кафель, и оторвать плитку от пола сложно, но Нам Гю пытается сделать это как можно аккуратнее и быстрее, чтобы не осталось полосок крови под ногтями. Пот, как масло, стекает по позвоночнику. Низ спины дергается, и дыхание сбоит сильнее от осознания, что она здесь. Таблетка. Его маленькое солнце. Его белая планета, которую он проглотит, чтобы снова почувствовать, что в теле есть плоть, а в мозге — электричество. Подсобка смердит спиртом, хлоркой и музыкой из-под двери. Снаружи — рев, ритм, чужие голоса, биты, хлещущие глухо под ребра. Нам Гю отодвигает ящик с новыми лавандовыми полотенцами, засовывает руку за стиральную машину, чтобы было удобнее. Судорожно шарит пальцами, пытаясь подцепить край. Руку выше локтя пережимает пластик белого корпуса, и цепляется ткань пиджака за металл. Плевать. Пусть хоть порвется, пусть вымажется в силиконовой дряни и засохшей смазке сальников, ведь кожа сейчас зудит так, будто под ней завелись муравьи. Трещит мозг, безжалостно бросая под ноги образы, мысли и память. Рука в белой перчатке, что боится его коснуться. Ладонь вокруг хрустального бокала, что оставляла следы пощечин на его щеках сотни раз. Глаза отца, мыльные, стеклянные и совершенно пустые. Нам Гю хватает таблетку и вжимает ее в язык. Чувствует жуткую горечь и сползает на ватных ногах по стене вниз. На кафеле застывшие пятна, темные следы подошв и разорванные коробки. Тишина в подсобке набухает, и кажется, будто слышно, как по вентиляции идет чье-то дыхание. Один. Два. Три. Через несколько минут он почувствует, как сердце переходит в турбо-режим и растекается яд по венам, глазам, пальцам, мыслям. Губы, будто вымоченные в машинном масле, двигаются медленно и дрожаще — Нам Гю смотрит в потолок и считает секунды. Ногти нервно стучат по полу. Тридцать пять. Тридцать шесть. Тридцать семь. Хочется кричать, но вместо крика — скопившаяся на корне языка слюна и стон. Трение затылка о стену. Ладонь накрывает глаза, изрезанные грязным желтым светом, путаются волосы, рассыпаясь по перепачканным в побелке плечам пиджака. Сто двадцать два. Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Почему меня вообще ебет, что там с этими уродами? — думает Нам Гю и кусает костяшки пальцев. Вторая рука нервно дергает волосы, заправляет за уши пряди, потом — обратно. Ты не знаешь, что такое семья. И это, черт возьми, правда, но почему от одной только мысли о всех людях, так давно ушедших в прошлое, хочется раскроить себе череп, вытащить каждую мысль наружу и растоптать, сжечь, высушить под солнцем, лишь бы не было зуда под кожей и не жгли глаза, как уксус, липкие мерзкие слезы? И почему так саднит в груди, когда перед взглядом рисуется облупившаяся грязная дверь родного дома, мокрая от вечных дождей? Двести двадцать восемь. Двести двадцать девять. Двести тридцать. Танос, наверное, теперь злится, что перед ним так быстро захлопнули дверь. Кажется, он и сам уже чем-то закинулся, — Нам Гю лучше всех знает, о чем говорят быстрая речь, активная жестикуляция и бегающий взгляд. Это хорошо, — думает Нам Гю. Трезвый Танос невозможен. Трезвый Танос совсем не похож на себя под алкоголем, кислотой и всем тем дерьмом, которое он находит каждый раз в своем дорогущем тяжелом кресте. Трезвый Танос вызывает слишком сильные чувства, а это невыносимо, это настоящее, и если бы Нам Гю встретил его таким сегодня, он точно умер бы прямо там, в коридоре. Он знает это, потому что видел однажды, как дергаются под кожей мускулы чужого лица и сводятся невольно к переносицы густые брови. Как становится в разы меньше шума, когда не действует таблетка и удушающая искренность рвется наружу. Нам Гю помнит, как в тот день срывается с места прямо от барной стойки. Бросает заказ, даже не глядя на клиентку — женщину с кричаще алыми пухлыми губами, искривленными в слащавой улыбочке, и вываленной на показ грудью. Почти бежит через запах перегара и блеск стаканов и скрывается в туалете клуба, пытаясь успокоить струящуюся по венам дрожь. Плюхается на холодный пол, вбивает затылок в дверь кабинки, закрывает лицо руками и борется с желанием вырвать себе горло. Паника лезет изнутри, сердце долбит так, будто пытается сломать застывшую в ужасе грудную клетку. Немеющие пальцы. Вибрация под ребрами. В тот день, полгода назад, стукает ровно двадцать лет с момента, как умер его родной отец. — Я побуду тут, — слышит тогда Нам Гю словно сквозь вату и замирает, боясь отнять от лица ладони. Танос садится рядом, прижимаясь к стене, — Нам Гю боковым зрением может видеть его удивительно спокойный профиль и молчание сомкнутых губ. Неестественный минимум движений и резкости действий — рука, блестящая от колец и кислотно яркого лака, осторожно опускается на пол, подле его, не касаясь. Ужасающе близко и тихо. Между плечами — секундный наклон корпуса, сантиметр розовой краски туалетных дверей, и рваное дыхание Нам Гю наконец выравнивается, потому что теперь все его мысли заняты этой бесконтактной близостью и непривычным спокойствием. Танос молчит, и это странно. Не кричит, не смеется и не переходит на ломаный английский. Он трезв, а потому просто сидит и слушает, как постепенно спадает дрожь с тела рядом, как успокаивается чужой пульс, и как все реже и реже ногти отчаянно скребут холодный мокрый кафель. А потом он говорит, что пару часов назад хотел сбросился с моста, и у Нам Гю замирает сердце. Он выдыхает шумно и трет виски. Одно дело паническая атака. Совсем другое — ломка. В таком состоянии эта близость была бы равноценна смерти. Триста тридцать один. Триста тридцать два. Триста тридцать три. Мен Ги сейчас, наверное, держит проход к подсобке, как цербер. Врет каждому, кто подходит. Несет чушь, придумывает абсурдные просьбы официантам и, конечно же, напряженно молчит несколько секунд после каждого вопроса, время от времени бросая тревожные взгляды на дверь. Наполненный виски стакан, наверное, так и стоит на барной стойке. Пятьсот девяносто восемь. Пятьсот девяносто девять… Щелк. Где-то в глубине черепа будто включили рубильник. Гудит сердце, пульсируют вены, и Нам Гю наконец-то может чувствовать их. Он слышит свою кровь. Наводится фокус. Пыль на полу кажется красивой: вот то пятно на стене — вдруг приобретает форму собаки. Он переводит взгляд на бутылки с химией, на тряпки, на коробки, и впервые за сутки чувствует контроль. Контроль — это лучше, чем любовь. Лучше, чем прощение. Вдох. Нам Гю вытирает рот. Выдох. Теперь можно жить.