Ханган, 3 AM

Бас бьет в грудь, и каждая доля такта ощущается в зубах, в ключицах, в ногтях. Воздух в клубе густой, почти вязкий, пропитанный дымом, перегретым потом, сладковатой кислотой дешевого рома и вечным запахом лака для волос, какой привозят с собой «важные» клиенты. С каждой секундой он тяжелее, как если бы кто-то незаметно добавлял в него еще пару литров пара и сотню чужих дыханий. В углу кто-то проливает коктейль, и липкая жидкость ползет по полу, тая в расплавленном дыму и лампах. Нам Гю стоит за баром, облокотившись на прохладную сталь столешницы. Перед ним — накладные, слипшиеся от пролитого то ли кофе, то ли Bailey’s. Пока ненависть ко всему живому поднимается откуда-то снизу и подступает к горлу, пальцы уже десятый раз вбивает одно и то же сообщение в чат закупщикам: «Где, блядь, виски, которое я заказал три дня назад?» Невольно срывается на клавише отправки сильнее, чем нужно. Он трет горло, оттягивая ворот свободного лонгслива, заправленного слишком плотно в брюки. Шарит по тонкой металлической цепочке на шее, постукивает ногтями по звеньям, и краем глаза он наблюдает за хаосом вокруг: у входа охрана вязнет в споре с лоснящимся типом с волосами до лопаток и футболкой, вырванной будто из кислотного трипа; танцпол бьется и захлебывается криками; а диджей, видимо, решил лично довести его до аневризмы — включил ремикс на тот самый трек, который Нам Гю ненавидит настолько, что однажды выдернул кабель, лишь бы прекратить этот бьющий по ушам звук. — Нам Гю! — голос срывается, пробиваясь сквозь музыку. Он поворачивается. Мин Су. Вечно такой, будто его только что вытащили из кастинга на роль статиста в фильме Гая Ричи. Бледный, как выцветшая на солнце бумага для чеков, с влажными от пота висками и неумным бегом в глазах. Форма на нем сидит мешковато, ткань кликается и морщится в плечах, — если бы у него были свободные руки, он, скорее всего, неловко дергал бы низ рубашки и перебирал бы слишком длинные рукава. — Слив… в барном туалете… сломался… — слова тонут в басе, и он почти шепчет в конце, бросая короткий взгляд в сторону. Нам Гю отрывается от экрана, где зеленеют галочки неотвеченного сообщения. — И? Позовите тех, кто чинит. Мин Су опускает глаза. Переминается с ноги на ногу, и от этого слышится вязкий чавкающий звук. За их спинами что-то бьется о плитку — резкий, как лязг металла, звук, и по полу медленно расползается прозрачная лужа с приторным запахом текилы и лайма. Мин Су вздрагивает и неловко тянется к стойке за салфетками, локтем задевая барный стул до скрипа. Нам Гю остается лишь закатить глаза. Он всегда был таким. С первого дня. Нам Гю не испытывал к нему ни симпатии, ни особой ненависти — скорее, какую-то бытовую раздраженность, которая приходит, когда в своем пространстве слишком долго приходится терпеть человека, не умеющего занимать мало места. Так еще и такого, каких в школьные годы он с ребятами из параллели пиздил только так. Но Се Ми за Мин Су поручилась, почти клялась, что он «свой», просила взять на работу, даже подогнав на день рождения кольцо — серебряное Maison Margiela, Numeric, то самое, переплетающееся, как колосья, удобное, чтобы крутить пальцами, — и в тот момент у Нам Гю не осталось выбора. Обычно присутствие Мин Су действовало, как песок на зубах: хрустит, мешает, и избавиться сложно. В его глазах он был слабым, и слишком «правильным» — из тех, кто выглядит так, будто работает здесь не по своей воле, а потому что его сюда прицепили цепью. Может, поэтому каждый вечер карманы Мин Су шуршали купюрами: жалость к таким парням среди подвыпивших дам среднего возраста — не новость. Когда Мин Су только вышел на смену, Нам Гю подумал, что он смахивает на второстепенного персонажа из дешевого корейского криминального боевика — того, кто всегда появляется в расфокусе, таская ящики или закрывая дверь, пока герои палят друг в друга. Такого, которого сносят в середине фильма, и никто даже не успевает вспомнить его имени. В тот вечер в бар ввалилась компания подвыпивших туристов из Гонконга — они шли как стая ворон: шумные, ослепляюще блестящие, в кожаных куртках с перламутровыми переливами и с одинаковой, ровной до неестественности белизной винир. Один, выше остальных, с волосами цвета выжженной солнцем кости, подошел к стойке и, лениво облокотившись, потребовал «все самое дорогое». Нам Гю таких не любил до скрежета. Этот вылизанный пафос, въевшийся под кожу и выливающийся в медленную, демонстративную наглость, всегда вызывал у него желание стереть чужую ухмылку кулаком, пока на губах не останется только привкус крови и зубной цемент. Но клуб на то и клуб, что посетители бывают разные. А подстроиться под них не так уж и сложно. Когда подвыпивший китаец в белом льняном костюме со шлепком ладони по стойке потребовал «Мака́ллан», Мин Су, по наивности или просто из желания помочь, двинулся к бутылке. Пальцы у него дрожали, и не от холода. Он явно не рассчитал вес — стекло опасно качнулось, и еще секунда — разбилось бы, впитав в плитку чьи-то месячные зарплаты. Нам Гю перехватил ее прежде, чем она встретилась с полом. — Ты вообще знаешь, сколько эта дрянь стоит? — он наклонился близко, так что Мин Су мог почувствовать запах его сигарет и кофе, и положил ладонь на напряженное плечо, чуть сжав. Голос был тихий, почти ласковый, но в нем был тот острый привкус, от которого у новичков опускаются плечи и портится осанка. — Я… хотел быстрее… — Ты что, Sonic? — хмыкнул Нам Гю, убирая бутылку обратно. Похлопал с усмешкой Мин Су по предплечьям, прикрывая глаза. — Умница, Мин Су, быстрее — это хорошо, но еще лучше — это не портить чужую зарплату за вечер. Мин Су вспыхнул — не багрово, а как-то изнутри, будто кожа стала на тон теплее. Но отступать не стал. Он продолжал таскать подносы, вставал рядом, когда туристы особенно громко хлопали ладонями по стойке, и держал осанку так, будто своим весом в шестьдесят с чем-то килограммов мог задержать любую драку. Позже, когда последние гости ушли, оставив липкие следы ладоней на стойке, мятые салфетки на полу и ощущение легкой звенящей пустоты в воздухе, Мин Су собрал весь мусор в черный мешок и, чуть помедлив, подошел. — Нам Гю, спасибо… за ту бутылку, — пробормотал он, глядя в сторону. Нам Гю выпустил дым, медленно, наблюдая, как он распадается на воздухе. Смотрел на Мин Су спокойно и видел, как тонет ровно этот образ — руки, в которых еще вчера дрожали подносы, теперь пытались казаться уверенными. — Не за что, — отозвался, затягиваясь вновь. — В следующий раз просто смотри, что берешь в руки. — Постараюсь. — Постарайся, чтобы мне не пришлось за тобой подчищать. С той первой смены прошел уже год. — Мы звали, — говорит Мин Су теперь, почти беззвучно. Он бросает короткий взгляд в сторону стойки — словно надеется, что там, среди стаканов и бутылок, найдется кто-то, кто возьмет эту ответственность вместо него. Нам Гю, не глядя, рвет пачку салфеток и швыряет ее на растекшийся по полу алкоголь. Бумага мгновенно темнеет, впитывая липкую смесь лайма и дешевой текилы. — Ну так? — Они не смогли. — Не смогли? — Нам Гю щурится. — Это что, особенный унитаз? Заколдованный? Щеки Мин Су едва заметно темнеют, как будто кто-то провел по ним кистью с легким румянцем. Пальцы машинально собирают влажную крошку с края подноса. Он не возражает, не парирует — почти по инерции, повторяет: — Они не могут прийти… Заняты… А там вода поднимается… — И сильно? — Ну… уже на пол… — Охуенно, — бросает Нам Гю сквозь зубы. — Прямо мечтал сегодня поплавать. Давай теперь дождемся, пока по колено будет. Вы что делали все это время — молились на него хором? Обходит стойку. Идет быстрым шагом. В коридоре музыка глохнет, но пульсация баса еще дрожит в стенах, будто там, за штукатуркой, живет что-то огромное и медленно дышит. Запах меняется — от тяжелого алкогольного облака к смеси хлорки, мокрых тряпок и сырой плитки. Мин Су семенит так, будто дорога под ногами сужается, и все время косится на Нам Гю, выискивая в его лице что-то вроде приговора. — Ты так идешь, будто я тебя там утопить собираюсь, — бросает Нам Гю, не оборачиваясь. Хотя за ту фотографию с Таносом, возможно, и стоило бы. В туалете мигает лампа — вязкий и утомительный ритм, застрявший в одном движении: короткая вспышка, резкий провал, и снова тусклый свет, разрезающий воздух лиловыми полосами. Каждое мигание вытаскивает из тени новые детали: рваную кромку плитки у основания стены, растянутое пятно ржавчины, тонкие паутинки волос, прилипших к мокрому полу. Запах слоенный, как старый пирог: жесткий химический лимон, сладковатый «тропический» ароматизатор, который пахнет скорее пластиком, чем фруктами, — он не менялся ни разу, и Нам Гю, покупавшему похожее раньше домой, пришлось перейти на что-то новое, чтобы хоть где-то с ним не сталкиваться, — теплое нутро канализации — влажное, глухое, с металлическим привкусом. Вода не спеша лижет кафель длинными языками. Черный матовый кафель, кажущийся гладким в темноте, в свете фиолетового неона выдает себя: крошечные сколы по краям плиток, тонкая паутина царапин от ботинок, едва заметные следы белесого налета — за любым клубом следить тяжело, а когда он полон каждый вечер, до идеальной чистоты и свежести довести его невозможно, да и бессмысленно: пьяных гостей вряд ли можно назвать аккуратными. По швам кафеля вьется темный раствор, местами вздувшийся, словно обожженный. Нам Гю стоит, опершись одной рукой о стену, другой пробует на ощупь скользкий металл трубы. Пальцы скользят, оставляя на коже холодный след. Он чуть прищуривается, всматриваясь в мутное пятно у слива, и в голове уже складывается старое воспоминание — пятница, год назад, такая же жара и такой же липкий воздух. Тогда тоже сломался слив, только в женском туалете, и он сам, чертыхаясь, полез в эту вонючую дыру, потому что сантехник не приехал, а очередь клиентов извивалась до выхода, и все они требовали еще один шот. Запах хлорки въелся тогда в пальцы на неделю. А это, между прочим, в его обязанности не входит. — Woah-hooh, — шуршат вдруг за спиной, растягивая звук, как липкую нить ириски. — Так вот чем занимаются директора в свободное время? Мышцы спины мгновенно сжимаются. Голос узнается сразу, даже если бы он услышал его через стену или в толпе на стадионе. Блять, вот ведь человеку заняться больше нечем, как сюда каждый вечер приползать. — Отъебись, — бросает Нам Гю, не оборачиваясь. Шаги приближаются медленно, с нарочитой осторожностью: было бы обидно испачкать Balenciaga Triple S: ядовито-желтые, с длинными шнурками, свежие настолько, что подошвы еще пахнут резиной и фабричной краской — Нам Гю подмечает их, бросая в сторону короткий взгляд. Кроссовки кричат дороже, чем вся месячная выручка официанта в этом клубе, и Нам Гю об этом прекрасно знает. Он знает и то, что Танос поднимает ступни чуть выше обычного, чтобы не зачерпнуть в вентиляционные прорези подошвы ни капли этой мутной, хлоркой пахнущей жижи, что уже ползет к его ногам. Может даже представить, как чуть приподняты носки кроссовок, чтобы брызги не коснулись кожи. Это и раздражает, и почему-то успокаивает: привычка к этой его мелочной тщательности давняя, как старая трещина на кафеле. — Language, man, — тянет Танос с напускной обидой, но слышно, что он улыбается. Нам Гю наконец позволяет себе на него посмотреть. На Су Боне темно-зеленая куртка с глянцевым отливом, пахнущая новой кожей и чужими руками, и с кислотным граффити, брызгами, вытянувшимися от груди и к плечам. Под курткой — футболка из тонкого хлопка, настолько мягкого, что ткань будто плывет вдоль ребер и липнет к ключицам. Он медленно пережевывает мятную жвачку. Бирюзовая Elf Bar прячется и выглядывает снова из кармана, стучит глухо о скользящие по фалангам крупные серебряные кольца. В правой руке — целлофановый пакет. Фиолетово-желтый под клубным светом, с темным силуэтом внутри — овальным, как хлеб, замотанный в газету. Пакет чуть шуршит при каждом шаге. Нам Гю выдыхает и возвращает взгляд к сливу. Настроение сегодня ни к черту, и он надеется, что Танос не начнет говорить про утро. Про Instagram, про дурацкую фотку, про лайк. Про то, как между энергетиком и второй затяжкой электронной он слал сальные сообщения, как пьяный подросток, якобы какой-то девчонке из клуба. Потому что если тот решит об этом упомянуть, Нам Гю без колебаний утопит себя прямо в этом чертовом бочке, где уже набирается вода. И Су Бона заодно. Но Танос делает шаг вперед, и теперь стоит так близко, что пакет холодным шершавым пластиком задевает щеку Нам Гю. От него пахнет дорогим древесно-цитрусовым парфюмом, с металлической нотой, и еще чем-то острым, что невозможно поймать. Нам Гю молчит и думает о том, насколько же Су Бон был пьян, что перепутал облепленный кожаной мини юбкой зад гламурный шлюхи и его, в черный свадебных брюках, что положил номер не в тот карман. — Я тебе тут, вообще-то, гостинцев принес, — говорит Танос и трясет пакетом так, будто это игрушка для собаки. — Eat and enjoy. Нам Гю чуть прищуривается, разглядывая его снизу вверх, и думает, что эти ярко-желтые Balenciaga смотрелись бы куда уместнее на глянцевом развороте, чем в вонючем туалете с мигающим светом. Этот давящий на глаза лимонный в целом смотрелся бы лучше где угодно еще, главное — подальше от него. Нам Гю поднимает медленно взгляд. Пакет в свете мигающей лампы отражает фиолетовые пятна. Сквозь полупрозрачную пленку на секунду мелькает что-то блестящее и синее — как фольгированная упаковка ролла из 7Eleven. Нам Гю не тянется: пальцы все еще влажные от трубы, и запах хлорки под ногтями становится почти физическим. А еще ладонь Таноса сжимает пластиковые ручки так, что не остается ни единого места, за которое можно ухватиться, не коснувшись горячей кожи. — Ты что, усыновить меня собрался? — бросает Нам Гю, вскидывая брови. Тянет повыше перчатки. Су Бон кривит странную гримасу и машет вальяжно свободной рукой в воздухе. Шмыгает носом и облокачивается о стену. — Nah, bro, взял себе и не съел. Нам Гю хмыкает про себя. Очевидная ложь. Танос терпеть не может такую еду, и ему об этом прекрасно известно. Ладони от этой мысли чуть потеют, и Нам Гю быстро отводит взгляд, зачесывая назад волосы как бы небрежно. — Ты вчерашний вечер вообще помнишь? — продолжает Су Бон, чуть склонив голову набок. — Я думал, помрешь к утру. Решил помочь хоть чем-то. Ты хоть знаешь, как добрался до дома? Молчание. Потом — отрицательный кивок. Вода под ногами Нам Гю хлюпает, затягивая звук в черное горло слива. — Thought so, — Танос резко вытягивает руки вперед, указывая большими пальцами на себя. — Meet your hero. Я довез тебя на такси. И знаешь, как сложно было вытащить адрес из этого ублюдка Мен Ги? Он, блять, ни в какую не хотел доверять тебя мне. Уебок. Он сплевывает небрежно куда-то в сторону. Нам Гю фыркает, не оборачиваясь, но в уголке рта почти появляется улыбка — та, которую он тут же душит. — Правильно делал. — Rude, — Су Бон закатывает глаза театрально, но с тем самым прищуром и щелчком языка, который всегда заставляет хотеть двинуть ему в челюсть и от которого у Нам Гю всегда начинается легкое головокружение — приятное, но липкое, как прилипшая к подошве жвачка. — So… what are you doing? Он наклоняется, заглядывая через плечо, и теперь его колено почти касается бедра Нам Гю. Через брючную ткань ощущается тепло, и это раздражает сильнее, чем запах лимонного освежителя, смешанный с сладковатым перегаром из соседней кабинки. Шорох пакета между ними кажется громче капель воды, падающие с его ладоней на кафель. — А не видно? Спасаю мир от дерьма, — Нам Гю резко дергается в сторону, когда унитаз шипит и выбрасывает брызги чуть выше щиколотки. — Буквально. Су Бон тихо смеется. Носком ботинка легонько пинает Нам Гю в спину — явно боялся замочить их здесь, но теперь отчего-то стоит опасно близко к лужам. — Ты прям как шлюха. You got the money, we got your honey, yeah? Нам Гю бросает через плечо на него убийственный взгляд. Этого хватает, чтобы в воздухе между ними на секунду стало тише. Су Бон поднимает руки в примирительном жесте, но уголки губ все равно ползут вверх. Хмыкает и вдруг стягивает с себя куртку. Молния скользит со звуком, напоминающим треск старой кассеты. Ткань пахнет улицей — смесью бензина, табака и чего-то сладкого, приторного, как магазинная жвачка «Love is…». Он бросает ее на ближайший сухой участок пола и вертится, ища что-то. Находит — невероятно пухлую стопку бумажных полотенец. Кидаеь их на мокрый пол и проходит к унитазу. Присаживается на корточки, стряхивая с плеч невидимую пыль. Нам Гю, забыв выровнять дыхание, смотрит, как этот идиот в дорогих кроссовках собирается опустить руки в мутную воду. — Ты ебанулся? Ты что делаешь? Танос поднимает палец в воздухе, останавливая. — Watch and learn, baby, — говорит, чуть прикусывая слова, и взгляд на мгновение цепляется за Нам Гю. — The legendary Thanos is gonna whoop this crap’s ass. Нам Гю передергивает от этого “baby”, и он решает, что лучше тактично заткнуться, чем дать этой ухмылке повод стать еще шире. И у Су Бона действительно получается. Не сразу. С матами, короткими, резкими, с раздраженными ударами ладони по сливу — глухие хлопки, от которых вибрация уходит в кафель. С металлическим звоном, когда что-то там внутри отказывается поддаваться. Все это вперемешку с тихим, непрошеным смехом Нам Гю — он стоит, облокотившись на стену, следя за этой глупой и совершенно нелепой борьбой. Даже сейчас, пытаясь спасти руки от грязной и мутной воды, пачкая зеленые подошвы в лужах на скользком мраморе пола, Су Бон все равно умудряется держать спину прямой, а движения — с претензией на стиль. Получается скверно и, очевидно, кринжово, но главное, что сам Танос в этом верит искренне, а Нас Гю может спокойно за этим наблюдать. Серебряные кольца на пальцах звенят о кафель, отскакивая звуком в ржавую тишину уборной. Танос всегда такой: любой шанс повыебываться для него — как для собаки свежая кость. С пафосом, с внутренним прожектором, с выставленной вперед грудью. Смотри, мол, я, единственный и неповторимый. Нам Гю это отчего-то совершенно не злит. Воздух тяжелый: хлорка дерет ноздри, перемешиваясь с вонью мокрого пола, сигаретным дымом из зала и кислым духом пролитого пива. Но полчаса спустя — глухой всхлип трубы, вода с протяжным звуком уходит вниз. Нам Гю фыркает, но внутри признает: ублюдок все же умеет не только пиздеть. Су Бон выпрямляется. Разминает плечо. На висках у него прилипшие волосы, глаза чуть прищурены, кожа под ними потемнела. — Ебал я все это в рот, — голос у него с хрипотцой. — Smoke break? Нам Гю кивает, но, когда тот, подобрав все-таки успевшую промокнуть куртку, разворачивается к двери, перехватывает его за запястье. Кожа теплая, пульс — быстрый, и это ощущение бьет куда глубже, чем он хотел бы признавать. В туалете их всего лишь двое, и отчего-то хочется сохранить это на подольше. — На крышу, — говорит тихо. — Там нет людей. Су Бон чуть приподнимает бровь. На секунду замирает, скользит взглядом по лицу Нам Гю, задерживаясь где-то на линии губ. Короткий кивок. Легкое, почти незаметное движение плечом — он отступает в сторону, оставляя узкий проход. Нам Гю идет первым, и за спиной ощущает, как чужое внимание скользит вниз по лопаткам, по позвоночнику — теплый и липкий взгляд, с чуть заметной усмешкой, которую не видно, но можно услышать кожей. А в зале за дверью все то же: басы, глухой смех, запах рома, липкий пол. Они идут к лестнице, и барабанная дробь чужого веселья постепенно тонет под потолком, пока не остаются только шаги и эхо. На крыше клуба полоса света от желтых фонарей с соседнем доме превращается в ржавый шрам на бетонной плите под ногами. Запах асфальта, впитавшего влагу, смешивается с бетоном, жженой резиной от мусорного бака, что где-то ниже, и чуть вдалеке — приторный сладковатый аромат ночных клубов. Над головой давит тяжелое небо. Танос медленно подходит ближе, так, чтобы между ними не осталось и полуметра, и медленно зажигает огонек зажигалки. Чиркает им, включая и выключая. Пламя играет в его глазах. — Дай затянуть, — просит, не глядя. — У тебя свои есть. — Хочу твою. Раз один раз зашерили, можно и второй. Don’t be a dick. Нам Гю сжимает окурок крепче, затем резким движением передает. Их пальцы касаются — по коже тянет холодом. Танос молчит, поглаживая край окурка пальцами. Нам Гю думает о том, как ими же Су Бон печатал сообщения с утра и оттягивал резинку своих боксеров. В горле першит, и он быстро прячет взгляд в сигарету. Возможно, оставаться в интимной тишине крыши после сегодняшнего было все же плохой идеей. Ветер треплет газеты у края крыши, переворачивает их, и одна замирает, прижавшись мокрым листом к бетону. Заголовок крупными буквами: «Число смертей в этом месяце превысило прогнозы». Нам Гю задерживает взгляд. Рядом мутный снимок: темные фигуры, полицейские ленты, пятно света от фар. Превысило — хорошее слово для новостей. Его всегда используют, будто радуются чужой статистике, даже такой. Например, сейчас он мог бы использовать его для своего пульса. Или, быть может, количества картинок и мыслей, взвившихся в голове при взгляде на чужие обхватившие сигаретный фильтр губы. Такие же чуть влажные, за изгибом которых он следит всего несколько часов назад. Блядская фотка. — Хочешь послушать кое-что? Написал на днях, — бросает вдруг Танос почти невзначай. Нам Гю откидывает голову и показательно закатывает глаза. Мысленно радуется, что тишина была разрушена — даже если таким не самым удачным сейчас предложением. — Мы только что вышли из туалета, и опять дерьмо слушать? — тянет слова, будто проверяет, заденет ли. Су Бон не ловит крючок. Или делает вид. У него это всегда непонятно — то ли реально ничего не цепляет, то ли он просто умеет не показывать. Он копается в карманах с легким звоном ключей и достает телефон. Экран высвечивает его лицо снизу, вырезая из темноты голубоватым светом. Фиолетовые волосы кажутся мягче и у краем лба окрашиваются в бледно-синеватый отблеск. — Это демка, — говорит он, пока ищет нужный файл, палец лениво скользит по экрану. Второй рукой трет будто бы затекшую шею. — Писал чисто для себя. Вряд ли кто-то еще услышит. Она не будет выпущена. Немного другой style, ya know? Нам Гю сразу думает: врет. Сто процентов. Танос говорит это часто — тот же тон, те же полуприкрытые веки — как с пьяными девчонками в клубах, где пахнет маргаритами, космополитенами и сахарной кожей. Там, где от смеха у них чуть слипаются ресницы, а к утру красные следы помады оказываются не только на бокале, но и на его шее. Мысль об этом почему-то раздражает. Даже мерзко — сравнение себя с этими наивными дурами вызывает желание стянуть с себя кожу, как слишком тесную футболку. Таким, как он, нужна публика. Даже если он играет в «делаю для себя», это — спектакль. И сегодня — Нам Гю просто тот, кто оказался в первом ряду. Он уже готов отмахнуться, но Су Бон нажимает Play, и в динамиках рождается тихий, шершавый звук, словно кто-то поцарапал пленку. Хрипловатое, почти интимное дыхание. Оно цепляется за ветер, запинается и тает, не доживая до последней ноты. Голос — мягкий, глубокий, обволакивающий, как тепло ладоней, когда к ним прикасаешься слишком долго. Нам Гю замирает. Голос — не Таноса. Не того громкого, напористого, с битами, от которых закладывает уши. Этот — другой. Су Бона. Такой, от которого хочется замереть, чтобы не спугнуть. Нам Гю ловит себя на том, что слушает, прикусив щеку изнутри, и даже не мигает. Он не знает, что в этой песне такого — то ли надрыв в конце фразы, то ли тишина между словами — но внутри это цепляет сильнее, чем он готов признать. А еще подсознательно жалеет, что не услышал этого до сегодняшнего утра: такое он бы не скипал на Алексе. И быть может, даже фотка и секстинг тогда не понадобились бы. Су Бон стоит рядом, чуть сутулившись, и тоже слушает. Не смотрит на него, не ждет реакции. Только кончиком большого пальца постукивает по корпусу телефона в такт. Песня не успевает закончиться — Су Бон слишком быстро экран гасит с коротким щелчком. Ни плавного затухания, ни вопроса «ну как?». Странно тихо и без бравады. Телефон исчезает в кармане. Он стоит молча, глядя куда-то мимо, над городом, где огни бьют в небо, а внизу из переулков тянет прелым хлебом, прогорклым маслом и бензином. Нам Гю чувствует, как тишина начинает распухать между ними, как старый поролон. И, пока она не успела задушить, режет ее первым: — Ты что, ромкомов насмотрелся? — А ты нормально отвечать разучился? — даже не повернувшись, отрезает Су Бон, потом все-таки бросает взгляд, машет перед собой рукой. — Nah, you know nothing. Это искусство, bro. Настоящее. Art. Раньше мне только такое и заходило. — Да ты угораешь, — фыркает Нам Гю. — Ты же рэпер. Yeah, let’s go и все дела. — Am I look like a lier? Or a fucking clown? Нам Гю едва не бросает в него короткое «да», но вместо этого втягивает дым и прячет усмешку за фильтром сигареты. Горячий табачный вкус расползается по языку, как желчь. Су Бон переводит взгляд в сторону — в ночь, где окна домов мигают редкими огнями, фонари ловят в своем ореоле хлопья пыли и дыма. Лицо неожиданно становится ровным, без привычной ухмылки, и от этого у Нам Гю внутри все неприятно сжимается, будто кто-то пальцами скручивает кишки. Живой и настоящий Танос — особый вид наркоты. Опасный. Легко подсаживает. — Я, между прочим, с этого и начинал, if you ever gave a shit, — говорит он. Нам Гю сам не понимает, зачем лезет. Чувствует, как на чужом языке наклевывается какое-то откровение, и не может себе в нем отказать. Вопрос вырывается, пока он стряхивает пепел — и тот падает слишком медленно, как будто растягивает время. Сухие пальцы сжимают фильтр до хруста. — Почему забросил? Су Бон не спешит отвечать. Стоит, чуть откинув голову, и дым лениво стелется вдоль его лица, будто хочет спрятать глаза. Свет фонаря рвется сквозь этот дым, распадаясь на мелкие золотые искры. Он делает вдох — глубокий, осторожный, как будто пытается протолкнуть через горло комок, который там давно застрял и зацементировался. — Батя мой… — наконец говорит он. — Бил меня, когда я пел песни из дорам. Говорил, что это гейское дерьмо. Не понимал. Нам Гю чуть косит взгляд, будто проверяет — шутка это или нет. Смешок не просится, но привычка держать лицо остается. — Серьезно? И он сам слышит, как это звучит — не вопрос, а скорее отметка: ага, значит, вот мы уже там. За минуту до этого они стояли, молча деля одну сигарету, а теперь — вот. Чужое детство на ладони. Эта откровенность заставляет чаще прикусывать внутреннюю сторону щеки и откидывать со лба волосы. Су Бон чуть шевелит плечом. — Когда я написал первый трек в таком стиле и показал матери, он услышал тоже, — Танос усмехается. — Две недели вместо школы в больнице. Such a resort. Relax and chill, motherfucker. Он говорит это лениво, без нажима, и в этой ленивости что-то липкое, неприятное — как в клубном дыме, который цепляется за одежду и кожу, чтобы потом еще сутки напоминать о себе. — Так он учил меня быть «мужиком». A real man, big balls and all. И, ya know, правильно делал: песенки-то правда гейские и слащавые. Может, и хорошо, что регулярно пиздил — хоть педиком не вырос. Нам Гю чувствует, как сигарета прилипает к пальцам, и жалеет, что спросил. Чертов Су Бон со своим «угадай, что выкину». Никогда не знаешь, когда он вдруг решит отбросить свой глянцевый налет. Гораздо проще было бы оставить этот непривычно тихий голос из трека, как шутку, или же думать о нем в совершенно другом ключе. Но ладони становятся влажными, и нам Гю ненавидит себя за это — ненавидит за то, что даже в этой реплике, в этом слове «педик» и в легком пренебрежении, которое в нем спрятано, он все равно цепляется за взгляд Су Бона. Танос отворачивается к краю крыши, и фонари снизу обводят его силуэт рваными контурами, как старую гифку, которая зациклилась и идет по второму кругу. Нам Гю смотрит на линию его шеи, на то, как ухо чуть подсвечено золотом от уличного света, и думает, что такие моменты лучше не помнить. Но все равно запоминает. Словно невидимая камера в голове, снимающая каждую мелочь, — даже то, как Су Бон морщит нос, когда тянет сигарету. — Не думаю, что какая-то музыка может сделать из тебя гея, — говорит наконец Нам Гю, выпуская дым чуть в сторону, чтобы он не попал Таносу в лицо. Голос у него нарочито ровный и вялый. Слова — как пустая баночка, которую можно пнуть ногой, и она с глухим звоном укатится в темноту. Су Бон прищуривается, поднимается уголок губ. Сквозь тонкую струйку дыма мелькают и блестят в свете тусклого фонаря зубы. — You tell it. Но стоять в одном ряду with fucking-freaking faggots в розовых блестках — ебаный пиздец. Уже, знаешь ли, сомнительная репутация. Он бросает это почти играючи, но Нам Гю видит в его зрачках ту тугую, неподвижную сталь. Словно все, что касается этой темы, должно сразу быть обернуто колючей проволокой. — Хотя, если честно… иногда все же тянет писать что-то такое. Душа, знаешь, разносторонняя. Got it? — продолжает Танос и кидает взгляд вбок, будто проверяет, слушают ли и можно ли это говорить. Возвращает куда-то в город — туда, где по краю соседнего здания медленно ползет свет от проезжающей машины. — Чисто для прокачки навыка. Биты, аккорды, вся херня. Ветер подхватывает пепел с их сигареты, унося вниз — к улице, где желтые фонари размывают асфальт, как старые пятна на фотопленке. Нам Гю следит за этой искрой, пока она не исчезает, и вдруг ощущает, что держит сигарету слишком крепко — бумага под пальцами чуть влажная от пота. — Ты их не переносишь? — слова выходят почти сами, и он старается, чтобы вопрос звучал как бы между делом. Но в груди уже что-то подтягивает ребра изнутри. — Кого? — Геев. Су Бон поворачивает голову медленно и какое-то время просто смотрит. Его взгляд тяжелый, но не давящий — как свинцовая монета в кармане. Тянет руку к сигарете — Нам Гю требуется долгая лишняя секунда, чтобы разжать пальцы. Секунда, в которой его ладонь слишком явно задерживает чужое тепло. Танос пожимает плечами и снова бросает взгляд в город. Дым из его губ поднимается вверх и оседает серым налетом в воздухе между ними, как мутная вода в стакане. — I dunno. I don’t really care. Пусть бегают себе где-то там, меня лишь бы не трогали. Distance, man, — он делает короткую, резкую затяжку, дым рвется из его рта тонкой прямой линией. — Подошли бы близко — разбил бы ебало. А так… на расстоянии и фетишисты ребята неплохие. Чего и следовало ожидать. Нам Гю делает вид, что усмехается. Чуть дергает уголком губ, но на вкус в этом движении — сталь. Кольцо на пальце совершает сотый за этот вечер оборот по коже. Черная ткань лонгслива вдруг ощущается тяжелой в плечах. А какая вообще разница, что Су Бон думает о геях? Он же не гей. Эта мысль звучит убедительно только в голове, но внутри она отдается сухим ударом, как пятка ботинка по пустому ведру, и застревает в горле будто рыбной костью. Нам Гю хмурится, продолжая прокручивать мысль в голове: слова Таноса о геях — не его проблема. Это все равно, что спорить о марках машин или лучшем маринаде для мяса. Он почти шепчет это беззвучно и откидывает назад голову, сталкиваясь с покрытым городской дымной пеленой небом. Ни одной звезды, лишь затянутые тучами кратеры черноты. В прищуренных глазах глянцево отражается огонек сигареты, делает их чересчур влажными и блестящими, как поверхность лужи, где плавает бензиновая радуга. Нам Гю кажется, что он ведет себя неправильно. Что молчит слишком долго и прячет глаза за длинными волосами, не заправив их за уши, как делает всегда, чересчур явно. Так всегда, когда навязчивая мысль проедает мозг, но в движениях и жестах — отчаянная жажда оставаться естественным. Как будто не важно. Как будто буднично. Как будто ноготь большого пальца не оставляет красную полосу на ладони. Он смотрит на Су Бона. Тот, на удивление, почти совсем не двигается, лишь вертит вертит окурок в пальцах, будто пробует на ощупь чужую привычку. Его губы приоткрыты, и сквозь тонкий дым Нам Гю почти видит их в ту ночь — в полумраке VIP-кабинки, блестящими от чужой помады, с привкусом сладкого и липкого алкоголя. Дыхание сбивается, и в груди гулко отзывается сердце. От каждого удара звенит в висках. Нужно что-то сказать. — А у меня отец умер от метадона, — выдыхает он почти шепотом, как если бы боялся спугнуть фразу. — Прямо на диване. Я с ним неделю спал, пока запах не пошел, и мать, наконец, не заметила. Охуенно, блять, просто гениально. Нам Гю мысленно хочет себя придушить. Лучшей смены темы и не придумаешь. Танос на миг удивленно приподнимает брови и потом цокает языком — коротко и хрустально, как щелчок по стеклу. — That sucks, man, — говорит тихо. Да что тут только не sucks, — думает Нам Гю. Пальцы уже теребят ворот лонгслива, мнут его, скручивают в маленький комок, пряча за ладонью непрошеную дрожь в уголках губ. Свет от желтых фонарей соседнего дома ложится на бетон неровной полосой, будто кто-то разлил по бетону грязное масло, и в этой жиже ржавого отблеска расползаются тени перил, колеблясь, как от перегретого воздуха. Внизу, между домами, что-то глухо гремит — металлический бак об стену или скутер, чиркающий глушителем об бордюр. Звук отдается в ребрах, и Нам Гю едва заметно вздрагивает. Запах асфальта, прогретого за день, тянется в нос вместе с едкой гарью, — хорошее оправдание, чтобы, моргая, держать глаза закрытыми чуть дольше, чем нужно. Они молчат. Тишина тянется, как пережеванная жвачка, и липнет к небу. Нам Гю хочется ее порвать снова. — Неплохо было вчера. Су Бон хмыкает, чуть наклоняя голову набок — тень от ресниц скользит по скулам. В его лице — вечная смесь насмешки и дерзости, только сегодня она смягчена липким ночным воздухом и дымом от почти догоревшей Marlboro. Он стоит ближе, чем положено для обычного разговора. Чуть наглее, чем принято среди друзей. И качает головой так, будто видит Нам Гю насквозь. — Так ты же не помнишь нихуя, — лениво тянет, кривя губы в усмешке, и скребет носком кислотного кроссовка по остывшему металлу парапета. Желто-зеленый цвет светится в темноте, как ядовитая кожа тропической лягушки. Нам Гю подмечает, что даже в этой темноте, съедаемой лишь неоном вывесок впереди — красными, синими, белыми, — самым ярким цветом все равно остается лимонный. Пауза. Длинная, липкая. Те самые секунды, когда слышно, как где-то внутри тебя сердце ударяет лишний раз. В какой уже раз за вечер. Снизу, между домами, глухо хлопает дверь. С крыши тянет запахом мокрого железа и чуть подгоревшего пластика — возможно, где-то во дворе жгут мусор. Воздух густой, как выдох пьяного — тяжелый и с горьким привкусом дыма. — Повторим? — вдруг бросает Су Бон. Толкает Нам Гю плечом легко, но так, что по коже остается ощущение тепла. — Только вдвоем. You and me, man. Раз уж all my friends тебе не по душе. Он улыбается. Нам Гю решает пропустить последние слова мимо. Но они застревают все равно где-то в глубине. Как мелкая крошка под языком. — Ебанулся? Я чуть не сдох вчера. Су Бон затягивается в последний раз — глубоко, с паузой, будто собирается что-то еще сказать, но передумывает. Пальцы с кольцами блестят в свете далекого фонаря, когда он щелкает ими, сбрасывая пепел. Тлеющая точка летит вниз медленно. Нам Гю успевает проследить, как она, все уменьшаясь, описывает неровную дугу и исчезает в темноте, и думает, как бы самому не прыгнуть вслед за ней. — So you’re in?

***

— Oh, god, this is fucking crazy! Сеул мокрый до костей и пахнет, как немытая кружка после соджу — кисло, липко и чуть горчит на вдохе. Асфальт блестит, будто кто-то вылил на него моторное масло, и в дрожащих лужах колеблется неон вывесок, мигающих сбивчивым пульсом. Су Бон тащит Нам Гю вперед, даже не спрашивая, хочет ли тот идти. Конечно же, he’s in. In every deal. In no doubt. In no time and in need. Однозначно in trouble, и очень глубоко в душе надеется, что пока не слишком сильно in love. В одной руке у Су Бона бутылка, с этикеткой, облупившейся от пота ладони, в липком блеске неона и отпечатках пальцев; в другой — широкие, чуть резкие движения в сторону уличного музыканта. Тот стоит под навесом круглосуточного GS25, глушит струны акустики так, что звук рвется на клочья. Пальцы у него грязные, ногти обломаны, и от этого аккорды звучат будто специально криво. Нам Гю морщится от того, как бьет по ушам звук, и крутит головой в сторону. — Ты это слышишь? — Танос почти орет, перекрывая звук автобуса, и щурится. — Он реально шпарит эту хрень! Old school, man! Я под это чуть зубы не сломал в свои пятнадцать. Нам Гю кивает, не особо вникая, что именно играет тот парень. Он слишком занят тем, как у Таноса двигаются губы, когда тот говорит, как он тянет гласные и роняет согласные, будто они слишком тяжелые, чтобы их держать. Как в уголке рта блестит капля алкоголя, когда тот улыбается. Из клуба они выскользнули, как два тупых подростка с последнего урока химии. Сначала — через кухню, где повар в фартуке, блестящем от жира, замер с половником в руке и моргнул им так, словно смотрел на кошек, пробравшихся к миске молока. Потом — мимо двух девчонок в пайетках, переглянувшихся и прыснувших в ладони. И дальше — через узкий коридор, где пахло хлоркой и чужим потом. Смех пришлось глотать, давить в себе, но от этого он только сильнее рвался наружу, пробиваясь в горло и набирая вес. А ведь он, черт возьми, сегодня должен был работать. Мен Ги, конечно, вряд ли сказал бы хоть слово, даже если бы застал его за этим маленьким, жалким бунтом. Да и права, в целом, не имеет. Но прокрадываться мимо, затаив дыхание, в полуприседе, — в этом было что-то почти неприлично сладкое. Пока рядом шорох чужих ног — такое чувство, будто ты крадешь чужое сердце, и оно все еще теплое и стучит в руках. Это как стоять на крыше двадцатого этажа, не зная, что там внизу, и все равно шагнуть вперед. Потому что мир слишком тусклый, пока в нем нет этой секунды — даже искусственно созданной и глупой — когда ветер вбивает дыхание обратно в легкие, а кровь бежит по венам так быстро, что кажется — сейчас вспыхнешь изнутри. Нам Гю помнит такие вылазки еще с колледжа. Сбитое дыхание, пересохшее горло, липкие ладони. Запах металла и мальв, за которым он следовал тогда по лестницам, мимо облупленных стен с торчащими гвоздями. Они курили за гаражами — дешевый «Esse» — и писали ручкой на стенах всю интимную жизнь каждого подростка-сокурсника. Их поймала директриса, потом отчитывали родители, но ему было плевать. Он был готов на что угодно ради того, чтобы чувствовать это дрожание под ребрами и чужое плечо рядом. Сейчас они идут мимо круглосуточного киоска, из которого тянет жареным кальмаром и сладким, густым тестом — запахи такие плотные, что кажется, ими можно намазать хлеб. Су Бон покупает два бунгеоппанга — золотистые рыбки с пастой из красной фасоли — и, не глядя, засовывает одну прямо в рот Нам Гю. Тот чуть не давится. Глотает вместе с паром, обжигаясь, и кашляет, пытаясь вернуть себе воздух. Танос смеется, хлопает его по спине ладонью так, что соджу в бутылке Нам Гю плещется, вырываясь через горлышко, стекает липкими нитями по пальцам. — Feel the vibe, bro! — улыбается Су Бон, и уголки глаз морщатся, и напрягаются скулы. Вокруг — витрины, завешенные кривыми гирляндами, запах лапши, старого масла и еще чего-то кислого, что липнет к языку. Шуршание пакетов, редкие хлопки дверей ночных ларьков. Лужи растягивают буквы вывесок в расплывшиеся комки света, и в каждой — их двое, чуть размытых, раздвоенных. Нам Гю вдруг замечает, что они идут все время вплотную. Плечо в плечо. Ткань одежды трется друг о друга, сохраняя спадающий в ночи июльский жар. Когда Танос машет рукой, объясняя что-то, он задевает его грудь или локтем цепляет бок — разбросанные по телу горящие точки. Даже сквозь алкоголь это чувствуется слишком ясно — будто кожа там тоньше, чем должна быть. — Hey, — вдруг роняет Танос, глаза куда-то в сторону, на витрину с пластиковыми пончиками. — Знаешь, че? Давай на набережную. — Зачем? — Нам Гю делает вид, что лениво. — Да чтоб никто мозги не ел. Ветер в лицо, небо над башкой… ладно, звезды, может, и хрен увидишь, но все равно cool as fuck, — Танос скалится, и, не давая времени на ответ, тянет Нам Гю за собой. Набережная Ханган встречает их не звуками, а запахами — солью, тонкой пленкой табачного дыма и едким шлейфом сгоревшего масла от лотков у дороги, где продавцы уже лениво переворачивают последние шпажки с одуванчиково-желтыми одэн. Под ногами — плитка, глянцевая и блестящая, как спина ящерицы; скользкая от вечерней влаги, а чуть дальше, за перилами, темная вода овалом лежит между фонарями. Су Бон первым замечает фонтан. Здоровенный, с круглыми бетонными чашами, по краям которых блестят капли, и неоном, преломляющимся в брызгах так, что все это похоже на размазанный в воде логотип Pepsi. Он щурится, кивает головой в сторону и отчего-то улыбается опасно шире. — Hey, man, — горячие даже сквозь ткань пальцы цепляют Нам Гю за руку, выше предплечья. — Глянь, что там. Нам Гю скользит взглядом — фонтан как фонтан. Один из тех, что днем облеплен визгливыми детьми, облезлыми голубями и подростками, уплетающими ттокпокки на бортиках. Но сейчас он пуст, только вода и разноцветные круги от ламп на дне — как будто кто-то нарочно высыпал в глубину горсть старых монет. Они блестят, как яркие ногти Таноса на сгибе его локтя. — Да там ничего… — начинает он, но Су Бон уже смещается ближе, так, что горячее дыхание коротко касается его щеки, и кривится уголок губ. Он тянет его ближе. Брючная ткань шуршит, когда Нам Гю спотыкается и ладонью обхватывает чужое плечо. Бутылки в их руках сталкиваются, рвут воздух на протяжный влажный звон, и все происходит слишком быстро: резкий толчок, резиновая подошва соскальзывает с мокрого мрамора, и мир на секунду становится жидким и холодным. Удар о воду как пощечина, жесткий и отрезвляющий. Лед капель просачивается за ворот, в кроссовки, в волосы, в глаза, не успевшие зажмуриться. Вода липнет к коже, тянет вниз, заползает под ткань, оставляя там острые, колючие мурашки. Руки шарят по дну, ноги цепляются друг за друга. Выныривает Нам Гю с рывком, выталкивая из груди воду, втягивая через рот резко воздух. Рукава лонгслива прилипли, и он дергает их вниз судорожно и резко, пряча дрожащую кожу локтей. — Ты ебанутый?! — выплевывает он слова вместе с каплями и зачесывает назад мокрые волосы. — Тебя в детстве роняли или какого хуя? В который раз за день он уже это спрашивает? Су Бон стоит на самом краю фонтана, носки кроссовок едва держатся на мокром камне. Телефон сжимает вертикально, другой рукой прикрывает рот — напрасно, потому что смех все равно вырывается наружу. Настоящий и громкий. Такой, что прорывает его насквозь, скручивает плечи, закрывает глаза в узкие щели. Зубы ловят фонарный свет, блестя, как вымытые дождем плитки. — Look at this wet boy! — он приближает камеру, и вода на объективе размазывает кадр, превращая лицо в расплывчатое пятно. Нам Гю чувствует, как где-то в глубине груди, под ребрами, скребется странная смесь — злость, резкая, как осколок стекла в ладони, и тепло, густое, как дым, который не хочешь выпускать. Потому что он знает — Су Бон смеется так редко. Почти никогда. Первый раз был на крыше гостиницы. Они тогда забрались туда после концерта и длинной, бессмысленно-пьяной ночи, и Танос случайно уронил коробку лапши. Крышки полетели вниз, с восьмого этажа, и разлетелись на дороге, как золотые диски. Он согнулся пополам, упершись ладонями в колени, и хохотал, пока снизу не заорал какой-то мужик. Нам Гю тогда впервые заметил, как у него смех начинает где-то в груди и раскатывается по всему телу. И впервые поймал себя на том, что, наверное, странно, просто стоять и смотреть в упор, пока кто-то смеется. Второй — в клубном туалете, когда Нам Гю, уже на грани и с комом в горле, попросил у него «что-то послабее». А Су Бон молча протянул вместо эксов свою ебучую мятную жвачку. Нам Гю помнит, как тот смеялся с его вытянутого недовольного лица — тихо, но так долго, что пришлось держаться за перегородку, чтобы не упасть. Смех тогда был другой — низкий, тянущийся, как затяжка. Нам Гю почувствовал, что у него под кожей в груди что-то дрогнуло, и стало чуть легче дышать. И теперь — третий. Лед воды в волосах, запах мокрого бетона и ночной реки, его собственное дыхание, сбившееся и перемешанное с эхом смеха Су Бона. Звук, от которого и правда чуть зажмуриваются глаза. Звук — редкий, как тепло в Сеуле в январе. — Удали нахуй, — голос Нам Гю срывается на полутон выше. Вода течет по штанам тяжелыми струями, пропитывает рукава, капает с волос на плитку ровными, почти издевательскими интервалами. Он поднимает руку, чтобы прикрыть лицо, но тут же понимает: так он выглядит еще глупее. — Су Бон, блять! Говорю, удали! Танос только криво усмехается, сдвигает руку выше и чуть сжимает его плечо, как будто фиксирует кадр. Камера смотрит сверху, в объективе пляшет бликами неон, и его пальцы — теплые и сильные. — Nah, man, это шедевр. Frame of the year. — Да ты… — Нам Гю делает резкий шаг вперед, собираясь отнять телефон, но Су Бон быстрее — ловит его за запястье. Ловко, привычно, будто они так уже сотню раз хватали друг друга в толпе или на танцполе. Рывок — и Нам Гю оказывается ближе. Камера переворачивается в руках, и в кадр попадают оба: он — мокрый до нитки, с прилипшими к шее волосами и растерянностью в наклоне головы; и Су Бон — с лукавой полуулыбкой, с глазами, в которых неон горит, как бензин в луже. — Say cheese, bro, — он щелкает фото. Плечи едва заметно, но все же касаются. — Ты придурок, — Нам Гю отводит взгляд, но чувствует, как предательски дрожит уголок губ. — Can’t be bigger than you, — с этим он чуть отпускает запястье и щелкает языком. В следующее мгновение Су Бон уже сворачивает телефон в куртку, сорванную с плеч. Кидает сверток куда-то в сторону, на остывший после ночи асфальт, и, не теряя ни секунды, стягивает с шеи тонкую цепочку. Металл в его пальцах поблескивает, как уцелевший кусочек хрома, а когда он накидывает ее на шею Нам Гю, она все еще хранит плотное и вязкое тепло кожи. На мгновение оно будто перекочевывает в него самого — из-за этой странной близости, от которой внутри все сбивается с ритма. И прежде чем Нам Гю успевает хоть что-то сказать, Су Бон уже ныряет в фонтан. Без разбега, без предупреждения — с той же голой, безрассудной бесшабашностью, от которой у Нам Гю всегда чуть перехватывает дыхание. Вот ведь идиот. Брызги летят широкой дугой, разрывая неоновые отражения, и захлестывают его лицо ледяными, острыми, как осколки зеленого стекла, каплями. Вода тут же затекает за ворот, липнет к коже, кусается холодом. Нам Гю фыркает, вытирает щеку ладонью, морщится, но злость уже куда-то уходит, растворяется в хлоре и запахе мокрого бетона. Су Бон выныривает почти в упор — вода сбегает по его шее тонкими жгутами, ломается на ключицах, исчезает в ткани футболки. Он встряхивает головой, и капли с фиолетовых волос разлетаются веером в свете фонаря, как мелкая стеклянная крошка. На лице — не та привычная, лениво-карамельная улыбка с металлическим привкусом сигарет и мяты, а живая, неаккуратная, чуть кривоватая. Та, что взрывается смехом где-то в груди и рвется наружу резким, громким звуком, перекатываясь по языку. — Fuck, man, my boots! — вдруг почти обиженно выкрикивает он, и резко сгибается, стягивая с себя кроссовки. Лимонная ткань моментально темнеет в его руках, вода течет из них одной сплошной, тяжелой струей. Нам Гю почему-то замечает, насколько бледные у него ступни, как отчетливо проступают вены, тянущиеся к щиколоткам, и как хрупко выделяются косточки пальцев. Су Бон трясет обувь, липкие пряди сбиваются на лбу, прилипают к вискам. И Нам Гю улыбается — даже когда вода снова ледяной волной облизывает его колени и льется под прилипшую ткань. Капли все еще стекают с них — тонкие струйки находят путь по локтям, капают в фонтан редко и медленно, будто кто-то наверху лениво отбивает ритм ложкой по крышке пустой жестяной банки. Каменный бортик холодный и шероховатый, но они садятся прямо на него, не заботясь о том, что мокрая одежда липнет к коже. Соджу идет по кругу — тяжелая зеленая бутылка чуть звенит стеклом о камень, когда они передают ее из руки в руку. Вокруг становится тише. Су Бон сидит вполоборота, спиной чуть к нему. Мокрая футболка висит на нем, тяжелая, как свинцовая простыня, прилипает к позвоночнику и обрисовывает лопатки — острые, как уголки сложенной бумаги. Фиолетовые волосы слиплись в тонкие пряди, падают на глаза. Он небрежно сдувает их с лба — мимо рта, но настолько близко, что Нам Гю ловит этот выдох кожей. Говорит он быстро, вплетая в слова жесткий смех, рассказывает про знакомого ди-джея, который, по его словам, «срал битами так, что у людей из ушей кровь шла». И пока он рассказывает, пальцы возятся с телефоном — левой рукой и как бы невзначай. — Что, опять снимаешь? — Нам Гю щурится, приглядываясь к экрану. Танос вечно ходит с включенной камерой. Снимает каждый шорох, каждую деталь, смазано и всегда размыто. Это желание запечатлеть все вокруг непонятное и странное — Нам Гю и представить не может, сколько же в его галерее должно быть бесполезных и ненужных кадров. — Always, man. Надо же момент запомнить, — он бросает быстрый взгляд из-под прядей, и в уголке губ тянется ухмылка. — Для фанатов заливать будешь? — А для кого еще? — пьет из горлышка, горло движется, капля соджу скатывается по подбородку, застревает на кадыке, потом падает на футболку, смешиваясь с влагой и оставляя расплывчатое пятно. — Для тебя, что ли, в инсту постить? Внутри у Нам Гю что-то дергается. Он ничего не отвечает, только забирает бутылку, прижимает к губам и глотает. Алкоголь жжет холодом и в то же время отдает сладкой, почти липкой горечью. Ну нахуй. Да ни в жизни он не откроет больше этот ебучий инстаграм Таноса. Ночь вокруг дышит асфальтом, влажным от фонтанных брызг, и запахом какого-то далекого уличного киоска — подгоревшее тесто и чуть кислая капуста. На мокрой плитке бликует неон с вывески «GS25». Су Бон тянется к кресту на шее Нам Гю — цепочка холодно дрожит между пальцами, кольца на его руках тихо звякают о металл. Он поднимает крест, будто взвешивает его в ладони. Нам Гю смотрит на его губы, на мокрые пряди волос и фонарные струи на скулах. Он откашливается, худо улыбается и наклоняется, чтобы взять следующий глоток. Першит в горле. Мир вокруг продолжает таять и снова собираться в новый порядок, и на миг ему кажется, что он может никогда не снимать чужой крест с шеи — пусть висит, если из-за этого Таносу каждый раз придется тянуться к его коже и цеплять глянцевыми, как леденцы, ногтями, тонкую пульсирующую вену. — Марка, эмка? — спрашивает Су Бон, глядя не на блеск огней по украшенному металлу, а прямо в глаза. Будто сахарная крошка по краю бокала. Вопрос простой, как бросок салфетки. Нам Гю смотрит на крест, на его тень, отбрасываемую в замершую воду фонтана, и думает о том, как странно, что тут можно выбирать — марку или «эмку» — как будто это меню в кофейне, и сейчас он собирается заказать себе завтрак. Он отвечает тихо: — Марка. — Good choice, — улыбается Су Бон, щелкая пальцами. Вообще-то нихуя не good, и лучше бы никакого choice не было. Нам Гю думает, что это ведь — охуительно тупая идея: они посреди улицы, в центре огромного Сеула, собираются закинуться вдвоем, так что даже не останется кого-то хоть более-менее чистого, чтобы проследить. И если что-то пойдет не так — а от LSD словить бэдтрип не так уж и сложно, — им пизда. Но пока Су Бон достает из внутреннего кармана откинутой в сторону куртки сложенный вчетверо квадратик фольги, Нам Гю как-то откровенно плевать — в целом, на вообще на все. Танос разворачивает медленно и осторожно, оглядываясь по сторонам и хмуря густые брови. На серебряной фольге лежат две крошечные LSD-марки — бледно-белые, но с выцветшим, как из старого комикса, принтом: какой-то персонаж с огромными золотистыми глазами. Принт под неоном магазина кажется живым, краска будто пульсирует. Нам Гю надеется, что неплохой стаж в этом деле поможет не размазаться в ноль, и тянется первым — пальцы влажные от брызг, и марка чуть прилипает к подушечке. Он кладет ее на язык. Бумага мокнет, оставляя сухой привкус картона и что-то еле заметное, химическое, как запах старой батарейки. Су Бон следом закидывает свою, пьет из бутылки соджу. Ни одного слова. Только звук улицы и их дыхание. Кислота впитывается в слизистую. Вода холодная, стекает по коже и словно булькает в груди. Машина проезжает по соседней улице, и отражение фар проходит по воде, нарезая на мгновение их лица. Нам Гю моргает — и на секунду все сжимается, отступает, и он снова видит тот переулок у клуба в Хонде, где стены были обклеены афишами так плотно, что слоились, как старая краска, выгоревшая на солнце. Жар от машин и паленого масла, дыхание улиц, неоновая вывеска коин-норэбанга, мигающая и растекающаяся на мокрых камнях: там все было как из-под стекла — мутно, липко, грязно. Уличные зазывалы и бесконечные очереди в бары заполонили улицы, и от запаха алкоголя хотелось жмурить глаза. Воздух тогда был густой, липкий от дыма и дешевого парфюма, а Су Бон стоял чуть впереди, прислонившись к кирпичной стене в более темной части переулка, и крутил между пальцев крошечный белый квадратик. — You? Nah, — он усмехнулся и спрятал руку в карман. — You’d freak out, man. — А ты откуда знаешь? — Видел я таких, — прищурился, проводя языком по зубам, заталкивая марку глубже под губу. — Сначала думают, что tough guys, а потом сидят в углу и про маму плачут. Нам Гю не стал говорить, что под длинным рукавом свитшота на внутренней стороне локтя у него давно расползлись синяки. Опиаты, конечно, поначалу казались ему чем-то далеким, чем-то, что он пробовал из любопытства, а не по наваждению. Он начинал осторожно, зная, что на этом пути легко потеряться. Нам Гю не был настолько безрассудным, чтобы колоться на грязных уголках города, держа в руках сомнительные иглы и надеясь, что не подцепит какую-нибудь заразу. В основном он выбирал спиды — по венам эффект был мощнее, по крайней мере сразу, и это позволяло забыть о всем лишнем без слишком тяжелых последствий. Он сделал шаг ближе, чувствуя, как по коже стекает влажный воздух, а из дверей клуба вываливался пьяный смех, спутанный с каким-то неуловимым электрическим напряжением. — Так ты рядом, — сказал он тихо. — Проследишь. Слова сработали лучше, чем Нам Гю мог даже себе представить. Танос любил быть тем, за кем идут, кого слушают, и это было ясно. Нам Гю наблюдал за ним, видя, как тот качал головой, но глаза Су Бона уже загорелись тем самым знакомым отблеском. — First one’s on me, man, — сказал он, не просто протягивая, а засовывая в руку, как будто это не таблетка, а ключ. Тогда Нам Гю помнил каждую деталь: как ноготь Су Бона царапнул его ладонь, как на коже остался сладковатый запах бумаги, будто детской жвачки, как на секунду он подумал — а вдруг тот решил его подставить, подкинуть что-то. Но глаза Су Бона в тот момент были чуть мягче, теплее. — You trust me, don’t you? — спросил он тогда, будто уже принял покровительство. Нам Гю не ответил. Просто положил марку на язык. И первое, что почувствовал — вкус неба после дождя. Сейчас марка ощущается суше. Неон Сеула снова вокруг, блики от воды прыгают на лице Су Бона. Звуки расползаются слоями. Где-то в переулке позвякивают бутылки, из другого конца слышится смех — звонкий, но медленный, как пленка, и Нам Гю на миг уверен, что этот смех проходит прямо сквозь него, пробираясь в грудь и в ладони. Капли фонтана теперь не просто падают — они зависают в воздухе, успевая поймать на себе весь свет города сразу: зеленый от светофора, желтый от трамвайного фонаря и бледно-белый от фар. Су Бон сидит рядом, подперев подбородок рукой. Локоть его упирается в колено Нам Гю. Кожа у него удивительно теплая. Он смеется — тихо, с хрипотцой, и волосы у него кажутся почти фиолетовыми искрами в свете проезжающей такси. — Man, — бормочет Танос, качая головой. — Я, кажется, слышу, как твоя кофта сохнет. — Че? — Нам Гю морщит лоб. — Серьезно. Такой... звук, знаешь, как шипение, — Су Бон делает вид, что прислушивается, и все это время, пока он наклоняется ближе, Нам Гю думает, что пахнет от него мокрым хлопком, мятным стиксом и чем-то еще — ненавязчивым и тонким. По площади проезжает автобус 7011, в окнах отражаются их силуэты там они оба выглядят чуть иначе — как будто младше. Там же в окнах Нам Гю видит на долю секунды, как Су Бон, все еще сидя на бортике, вдруг тянется вперед и ловит подол его мокрого лонгслива. Тянет, будто проверяет, сколько еще воды сможет выжать, и улыбается так, как улыбаются только те, кто уверен, что им все сойдет с рук. — Эй, а где твой смокинг и bow tie, мистер high society? — голос Су Бона как всегда скользит по коже — мягкая насмешка, но в ней столько жгучего цинизма, что у Нам Гю хочется либо выстрелить, либо потянуться за бутылкой. Он дергается, вырываясь из хватки, ткань с хлюпом отлипает от живота. — Ой, блять, отъебись, — огрызается, закатывая глаза, и в этот момент у него в голосе больше рефлекса, чем злости. Получается чуть резче, чем хотел, и, чтобы сгладить, он косит глаза в сторону, делает вид, что смотрит на струю воды в фонтане. Вспоминать о вчерашнем дне он не хочет, даже в таком ключе. Пальцы непроизвольно разглаживают складки на мокрой ткани — глупый жест, который его же и раздражает. Су Бон не отступает. Наклоняет голову, прищуривается. — Так че, серьезно, почему вчера в костюме был? Вот ведь навязчивый урод. Нам Гю выдыхает и бросает коротко, как незначительную деталь, чувствуя, как крутит живот: — Пришел со свадьбы. — Чьей? — Су Бон уже лениво ковыряет ногтем отколовшийся кусочек камня на бортике. — Сестры. Танос медленно моргает. Его брови поднимаются так высоко, что, кажется, вот-вот утратят всякую форму. — Ты серьезно? — пауза. — У тебя есть сестра? — на губах появляется сальная протяжная улыбка, и он чешет ладонью затылок. — И че, познакомишь? Is she hot like you? Нам Гю вздрагивает. Hot like you? Какого хуя. Жар расползается по шее и стекает к ключицам. Это был комплимент или издевка? Блять, да кто вообще такое говорит так буднично. Он ловит себя на том, что не знает, куда девать взгляд, и отворачивается, будто разглядывает вывеску «CU» на соседней улице, мигающую неровным неоном. Понимает, что придает этому слишком много значения, но трет под носом быстро обратной стороной ладони. — Да иди ты, — произносит ровно, но уголок губ все-таки дрожит. Су Бон откидывается назад, опирается ладонями на мокрый камень. — Че, боишься конкуренции? — Я боюсь, что ты идиот, — Нам Гю смотрит на него чуть дольше, чем стоило бы, и чувствует, как слова скользят по языку, горькие и немного раздраженные. — Если я был на ее свадьбе, значит, у нее есть муж. Логично? Танос вскидывает брови, будто осознает очевидное только сейчас, и смеется так громко, что парочка подростков, проходящих мимо с пакетами из круглосутки, оборачиваются. Смех у него тянется, как нитка распущенной пряжи, и Нам Гю почему-то хочется ухватиться за нее, намотать на ладонь, пока не станет больно. Су Бон прикрывает глаза, вдыхает ночной воздух, напоенный запахами — мокрым камнем, перегаром, и чем-то сладким, что тянет из приоткрытой двери круглосуточного «Paris Baguette» за углом. — Man, sorry, for real, I’m high as fuck, — произносит наконец он, раскатывая слова лениво. — Ладно-ладно, придется тогда твоей компанией довольствоваться. Нам Гю ощущает странный клубок на языке и почему-то не может понять, раздражает ли его эта фраза или, наоборот, греет. — Ну и как свадьба-то? — спрашивает Танос. — Вся эта семейная херня. Happy tears, hugs, you know. Нам Гю пожимает плечами, делая глоток соджу. В груди что-то дрожит — не от холода, а как от струны, по которой кто-то провел пальцем. Легкая горечь на небе, и свет слишком плотный. — Не знаю. Врет. Но боится, что прозвучит слишком открыто и явно, если скажет больше пары слов за раз. Су Бон поворачивается к нему чуть резче, чем стоило бы. — В смысле — не знаешь? — Ну… — Нам Гю подбирает слова, но выходит все равно сухо. В горле комок из всего скопившегося со вчера: золотистый свет, маслянистые ухмылки, грустные глаза сестры, тревожные касания до галстука-бабочки и зализанный пучок матери. — Мы с ней много лет не виделись. На свадьбе толком и не поговорили. Небо за углом чернеет, и воздух пахнет чем-то влажным, как мокрый картон. Где-то сбоку, под вывеской «Mini Stop», автомат с газировкой выпускает пар — белесый, как туман, который не успел схватить утреннее солнце. Слова Нам Гю висят между ними, как ничем не прикрытые сигаретные окурки — прозрачные, с оттенком жжения на языке. Он опускает глаза, будто этим можно отгородиться от вопроса, и машинально достает телефон. Пальцы блуждают по экрану без цели, привычно скользят по чату с сестрой — за сегодня он успел уже раз двадцать пробежаться по аккуратным буквам в облачках сообщений. Несколько синих галочек, пара коротких фраз. Лицо сестры. Пальцы сжимаются. Это как удар в живот, когда не ожидаешь. Старается не думать об этом, но вот оно, появляется. Застывает в груди, как застрявшая пуля. — Че, даже фоток не покажешь? — голос Су Бона уже ближе и почти касается виска. Нам Гю чувствует легкое давление на плечо — тень, запах краски на влажных волосах и Marlboro. Он не отвечает, только большим пальцем медленно листает вверх, снова вниз. Видит, как его руки начинают дрожать, пока в груди что-то сжимается, заставляя его голову ощущать тяжесть. Глаза Со Ен на сетчатке. На языке — лимонные леденцы. — Wait a minute, — Танос вдруг наклоняется резче, ловит взглядом экран и прищуривается. — Ты че, ей даже не ответил? — Это не— — Give me that, — он вырывает телефон из рук. Нам Гю автоматически тянется забрать его обратно, но Су Бон уже откидывается назад, щурясь в свет от ближайшего фонаря, листает переписку и качает головой. — Man, you’re hopeless. Нам Гю чувствует, как в груди что-то поднимается — смесь раздражения и чего-то липкого, почти стыдного. Ощущает, как в животе все сжимается в тугой комок. — Тебе девочка пишет, что скучала, а ты морозишь. — Это, блять, сестра. — Doesn’t matter! Су Бон продолжает листать экран. Пальцы Нам Гю напрягаются, и он вдруг осознает настоящую проблему. Мысли о Со Ен отступают. Танос большим пальцем тянется к краю экрана. К выходу к списку всех чатов. И Нам Гю кажется, что его тошнит. Не туда. Только, блять, не туда. В чате с сестрой ничего интересного. Но стоит смахнуть экран в сторону — и перед глазами Су Бона окажется переписка, которую Нам Гю не решился удалить. Девочка из клуба. Точнее, Су Бон. Точнее — его личный позор, запечатанный в стикерах и пошлых сообщениях. Доказательство того, что он… ну, он. Да, блять — дрочил на это. Танос, будто нарочно, лениво фыркает, листая вверх. Его палец почти не касается экрана, а Нам Гю кажется, что каждое его прикосновение — как ожог, как будто этот палец оставляет след на его коже, как горячая монета, которую он не может оторвать. Он уже мысленно читает себе приговор: «Местный дебил спалился на дрочке под сообщения своего друга». Вернее, не другом. Вернее — блять, лучше вообще не думать о том, что он там себе накрутил. В желудке скручивает. В ушах крутится шум. — God, ты даже «привет» написать не можешь, — Су Бон тянет фразу, как будто ничего не происходит, как будто он не сидит на мокром бортике, не пьет горькую соджу и не держит в руках что-то, что может разрушить весь этот день. И похоронить Нам Гю заживо. Смещение ладони вбок. Нам Гю замирает. Глоток воздуха застревает где-то в горле, и ладони становятся влажными. Сердце бьется слишком громко, и рука инстинктивно сжимается на ткани лонгслива, будто пытаясь скрыть этот звук, что-то, что сейчас разорвет все на куски. Он сейчас смахнет. Еще секунда — и все. — Тебе норм держать ее в игноре? — Су Бон тянет губы в почти невидимую усмешку. Нам Гю заламывает пальцы на коленях, пока они не начинают болеть. Ебаная американка. Ебаный недотрах. Ебаный, мать его, Су Бон. — Ну, давай, хоть эмодзи поставим, — Танос чиркает ногтем по экрану. Двигается чуть дальше, чем нужно — всего сантиметр. Миллиметр. Нам Гю не выдерживает. — Дай сюда. — Чего? — Су Бон даже не поднимает головы. — Телефон, блять, дай сюда, — голос звучит чуть громче, чем он планировал. Нервно и резко. Совсем не в его стиле. Блять. Он выхватывает телефон, и тот почти выскальзывает из его рук — влажные дрожащие пальцы. Кожа на ладонях мокрая, пульс бьет в висках, и сжимается грудь. Плевать, как это выглядит. Лишь бы не увидел. Су Бон смотрит на него долго и скептично вскидывая бровь. — Chill, brother. It’s just a phone. Нам Гю ощущает, как телефон вибрирует в его руке, еще теплый от чужих пальцев. Он инстинктивно сжимает его, пытаясь не дать Су Бону снова заглянуть в экран, и бросает короткий взгляд к уведомлениям. криптовалютчик хренов, [25.07.2025 03:39] кстати, та фотка Да ебаный рот. криптовалютчик хренов, [25.07.2025 03:39] *1 вложение* криптовалютчик хренов, [25.07.2025 03:39] думаю, пригодится )) У Нам Гю на миг будто проваливается грудная клетка. Воздух становится вязким, как под водой. Этот день точно стоил ему пары десятков лет жизни и седых волос. Фотка. Та самая. Из клуба. Касание головы до плеча, объятие ладони на вздымающейся во сне тихо груди. Плотный контакт в дыму и пустой взгляд. Еще секунда — и Су Бон увидел бы это прямо на экране. Нам Гю в панике хватается за телефон, но в следующий момент он уже резко разворачивает его на себя. Ткань рукавов лонгслива, натянутая на ладони, хрустит, как шов на обтягивающих штанах, — большой палец нащупывает значок луны. «Не беспокоить». Экран гаснет, как выстрелом. — What the fuck, bro? — Су Бон все еще смотрит на него, как кот на закрытую дверь. — Ты че, наркоту через мессенджеры толкаешь? Интимки свои рассылаешь? Нам Гю мгновенно ощущает, как его кожа становится липкой от жары. Он прячет телефон в кармане, чувствуя, как изнутри начинает гореть. Кажется, что запах жареной рыбы и кофе из круглосуточного Angel-in-us вдруг становится гуще. — Просто… — он не договаривает: Су Бон останавливает его движением руки и поднимает бровь, уголок губ слегка подергивается. Наклоняется вперед, опирается локтями на колени, взгляд становится ровным, почти изучающим. — Nevermind, but seriously. Напиши сестре, — он кивает на карман, где прячется телефон. Нам Гю молчит, чтобы не выдохнуть воздух слишком сильно. Фонтан рядом начинает гудеть громче, и его шум заполняет пространство. Как хорошо, что марка и алкоголь мешают Таносу сконцентрироваться на том, что действительно могло быть для него важно. — Hello? — Су Бон щелкает пальцами прямо перед его лицом. — Мы тут вообще или нет? Нам Гю кидает быстрый взгляд, но пальцы так и не двигаются в сторону кармана. Он отмахивается, сжимая бутылку с соджу, прилипающую к ладоням от конденсата. — Да, напишу, — отвечает, но в голосе уже какая-то невидимая пауза. Глоток сгоряча — бутылка пустая и он делает вид, что проверяет, осталась ли жидкость на дне. От кроссовка с влажной лимонной тканью тянет сыростью и дешевым порошком — Су Бон отталкивает их в сторону и откидывает голову назад, закидывая локти на край фонтана. Свет из-под воды вырисовывает его подбородок, скулы. Кожа кажется глянцевой, почти ненастоящей — как в рекламном ролике для парфюма. — Я серьезно, — тянет он, указывая на Нам Гю. — И вообще, ты же 97-го года? — Да. — Значит, я старше тебя почти на десять лет. Где уважение, Нам Су? Listen and behave. — Я — Нам Гю. Су Бон усмехается, пытаясь уловить раздражение в чужом взгляде, и его плечи слегка подрагивают. — А я разве не так сказал? — Нет, не так. И вообще, ведешь себя как малолетка. Его слова звучат резче, чем он планировал, но не жалеет. Ощущает, как по коже проходит дрожь, и пытается скрыть ее в повороте головы. Су Бон улыбается шире и подхватывает фразу, как монету, подкинутую в воздух. — Это потому что я — timeless, man, — говорит, встряхивая фиолетовые волосы. Капли, сбегающие с кончиков, вспыхивают в уличном неоне, как маленькие огоньки, моментальные вспышки, будто кто-то делает снимки. Язык чешется, чтобы сказать что-то колкое в ответ, но Нам Гю не находит слов. Каждая струя воды из фонтана, попадающая на кожу, отдается тупым, острым ощущением и холодит до стука зубов. Июльская ночь, какой бы удушающей она не была, сквозит ветром и промозглой влажностью, и хочется обнять себя руками: то ли от нервов, упавших куда-то вниз в который раз за этот день, то ли от мурашек, поднимающихся вверх от костяшек пальцев к ключицам. — На, — слышится с краю. Танос стягивает с себя куртку и бросает на его колени. Ткань, еще дышащая его телом. Запах бьет сразу: густой табачный дым, впитанный в плечи, что-то сладкое и липкое — возможно, пролитый в клубе коктейль, и еще — еле уловимая нота лосьона, мятного и слишком дорогого, чтобы носить его на ежедневку. Нам Гю удивленно приподнимает брови: — И зачем мне это? — Ты весь дрожишь, — отвечает тот, протягивая вдруг руку в его сторону и выуживая из кармана куртки на чужих коленях электронку. Усмехается и делает затяжку, выдыхая прямо Нам Гю в лицо. Мята, лимон и сталь. — Как, блять, котенок бездомный. Little poor kitten. Нам Гю делает вид, что морщится от именно от дыма. Он не понимает, что именно его выдало — мелкая, нервная дрожь в руках или то, как он, сжав плечи, втянул голову в мокрый ворот. Но Су Бон, конечно, замечает. Нам Гю отводит глаза. Неон с противоположной стороны улицы — розово-синий, от караоке — будто становится толще, как масло, растекается по стенам и обволакивает кирпичную кладку. Кажется, что буквы мягкие, можно вдавить в них палец, и они упруго оттолкнут его обратно. — Я тебе что, школьница на свидании, чтобы куртку мне давать? — произносит он, и яда в голосе больше, чем хотел бы. — Может, обнимешь меня, чтобы согреть, ага? Не говорит, что внутри у него сжалось в какой-то момент от этой представленной картинки. Не говорит, что если бы и был такой момент, он, черт возьми, был бы не так уж и против. Су Бон усмехается, стучит электронкой по костяшкам пальцев. Дым тонкой, уверенной линией выходит из уголка губ. — Надевай давай, Нам Су, — выделяет он имя, смакуя каждую букву. — Нам Гю. — Да-да. Нам Гю стискивает зубы и тихо выдыхает. Ткань холодная, кожаная, но зато мягкая — такая мягкая, что, когда он ее накидывает, плечи моментально погружаются в тепло. Но вот эта дрожь в руках, которая не уходит, — это что-то другое. Она не от холода. Он знает. И когда я, блять, успел стать таким, — думает Нам Гю и чувствует, как липнут мокрые длинные рукава лонгслива к внутренней поверхности куртки. Это все стресс. Это все соджу и марка. Это все чертова песня Су Бона. Сегодняшний день мог закончиться где угодно, но Нам Гю точно не ожидал, что где-то под звездами и среди огней Сеула, с мокрыми прядями на лбу, дыханием Таноса в месте соприкосновения плеч и блядской кислотной курткой с шуршащей пачкой мятной жвачки в кармане и, конечно же, ключиками энергетиков. And here we go, me and my bro occasionally doing some romantic shit. Damn it. Он выдыхает и трет пальцами переносицу. Просто пиздец. — А вообще тебе бы лучше снять эту свою мокрую хуету, — хмурится Су Бон и тянет край черного тяжелого лонгслива на себя. Капли воды рассыпаются под его пальцами и мочат ладонь. — А то смысла никакого. Ну уж нет нахуй. Нам Гю дергается, инстинктивно сжимая подушечками пальцев края рукавов, тянет их на себя. Ткань скользит по продрогшей коже. Ни за что. Еще лишних вопросов он точно не вынесет. — И так нормально, — бросает Нам Гю и зачем-то прячет нос в ворот куртки. Танос цокает языком, но смиренно отворачивается. Сдается впервые за вечер, и эта первая и единственная жалость в свою сторону, которую Нам Гю готов принять. — As you wish, — говорит Танос и носками ботинков отбивает одному ему понятный ритм по мраморному бортику. — Но ты же понимаешь, что мы отсюда еще часа три не уйдем, да? Мне даже двигаться лень. Нам Гю хочет сказать что-то про то, что он и не против, но выходит только короткое «угу». Замечает, что в этот момент на воду в фонтане падает одинокий лепесток сакуры — откуда вообще летом в июле — и он не может отвести от него глаз. Еще и спецэффектов насыпали, класс, — думает и заправляет за уши длинные пряди. — Не хватает только скрипки на фоне. Су Бон молчит. Он тоже смотрит в фонтан. Отражения неоновых вывесок в воде рвутся, отскакивают друг от друга, как расколотые зеркала. Пауза — и в этом нет ни неудобства, ни напряжения, только простая, тягучая тишина. Нам Гю думает о том, что Танос, несмотря на всю его вычурность, кажущуюся жуткой глупостью, наверное, все же прав. Ему действительно стоит ответить сестре. Он видит перед глазами ее тонкие пальцы, уже не такие маленькие и покрасневшие от солнца, как когда-то в детстве, а длинные и изящные. Ими она, должно быть, надолго зависала над клавиатурой, прежде чем напечатать ему те короткие фразы. Он вспоминает старую весну — картинка, как смазанная на старой фотке, где Со Ее стоит в старом семейном дворе. Он помнит ее синие и желтые ленты в волосах — безоблачное небо и конфетная мультяшная сладость. Все как-то ярко — до боли резкое солнце, засохшие разводы у алых губ от вечернего горького молока и корочки на локтях от ушибов. Силуэты на заднем плане — мать, впервые за долгое время трезвая, отчим, поймавший крупную рыбу, и оттого менее раздраженный и даже, кажется, не такой грузный, и он сам — маленький, в шортах, обнажающих разодранные колени, и тоже с ленточками. Почти девчонка. По кругу — ее смех. Такой чистый и громкий, как будто ветряные колокольчики. Он снова находит свою ладонь в этих воспоминаниях — в мозолях от слишком сильного сжатия руля велосипеда и в ранках от мелкой гальки. Со Ее всегда клеила на них разноцветные пластыри. Зеленые, фиолетовые, синие, красные, оранжевые, — они постоянно сдирались, а она безустанно доставала новые — и где только прятала и брала их, — и лепила вновь. Сейчас его ладонь сжимает бутылку и трет скрытые под наслоением ткани синяки на венах, и это кажется таким совершенно неправильным, что хочется разбить стекло о свою голову. Скользким и грязным, и Нам Гю даже представить не может, как со всем этим, такими пальцами, будет отвечать ей. Танос рядом затихает. Нам Гю думает, что он все понимает, — как тогда в туалете, когда паническая атака сушила горло и дергала скулы, — и оттого молчит. Выбирает сидеть ближе и касаться плечом, но не трогать. Это удивляет и греет — от Су Бона, вечно дерганного и будто подвешенного за ниточки, как марионетка, такого обычно не ждешь. Это еще одна мысль и еще один образ, который он сохранит в памяти о Таносе. Они сидят долго, перекидываясь время от времени парой слов. Откидываются на асфальт и мрамор камня, ложатся и смотрят на густеющее над головами небо. Кислота делает языки вялыми, непослушными, и хочется моргать чаще и дольше и слушать звуки, выкрученные на максимум. Лишь когда начинает светать, Су Бон двигается в сторону и зевает. Вытягивается, как кот, все тело перетягивает в разливающийся рассветный отблеск, и он открывает веки — они слегка мутные, но все еще быстрые и цепкие. Он щурится на свет и говорит хрипло: — Call a cab. Нам Гю поднимает безжизненный экран. — Телефон сел. Сам вызови. — Не могу. Uber blocked me, — он пожимает плечами и встает, разминая затекшие ноги. — Fucking assholes. Нам Гю медленно моргает и следит за тем, как рассветное солнце разливается по чужим плечам. Футболка уже высохла, но в местах, где спина касалась холодного камня, еще темнеет и мнется. — Чего, блять? Серьезно? Танос наклоняется к нему и, не касаясь кожи, цепляет крест, снимая. Нам Гю морщится от того, как дергаются еще влажные волосы, и замирает, следя за тем, как чужие ладони осторожно возвращают цепь на законное место. Тянет с себя куртку и небрежно передает в чужие руки. Пытается не вздрагивать от ударившего по телу ветра. — Very serious, man, — Су Бон криво улыбается, перекидывая через плечо куртку и пряча руки в карманы. Внутри Нам Гю цепляется за вопрос: не из-за него ли, когда Танос отправил его домой на такси? Он не помнит ничего с той поездки. Да и как в машину сел и вышел из нее тоже, но спрашивать не хочется. И, может, лучше не знать. Доехал, выжил — и ладно. Рейтинг Таноса в такси уж точно не входит в список его проблем. Они какое-то время стоят на краю мокрой улицы. Время тянется, как дешевая резинка на ластиках. На асфальте зеркала, в которых плавают размытые вывески GS25, BBQ Chicken и леденцовые огни рекламных экранов. Проезжающие мимо машины рвут эти отражения на куски. — Тогда пешком, — пожимает плечами Нам Гю, выуживая из кармана пачку сигарет и тут же кривится — бумага вокруг горького табака съежилась, влага пропитала упаковку и разъехались на мелкие разводы. — Пешком? — Су Бон смотрит на него, как на сумасшедшего. — Man, you live in Gangnam. Идем хотя бы к метро. Нам Гю собирается ответить что-то колкое, но тут замечает, что небо уже начинает бледнеть — сначала как будто чуть выцвели вывески, потом в переулках расползся холодный утренний свет. Все еще влажный, с запахом ночи и горячего масла от круглосуточных киосков. Плитка тротуара местами скользкая, ботинки чавкают. Слева, под навесом, полусонный мужик в пиджаке доедает уличный ттокбокки. Из-за угла выезжает фургон с надписью CJ Logistics, колеса шуршат по воде. По тротуару навстречу идет женщина в костюме и белых кроссовках, в руке бумажный стакан Ediya Coffee. Пока Су Бон идет вперед на полшага, ссутулившись и все время трогая цепь на шее — привычка, от которой он, похоже, не избавится никогда, — Нам Гю смотрит на все эти лица внимательно, чтобы легче было держать глаза открытыми. В метро пахнет железом и чужими телами. Холодный сквозняк тянет из тоннеля, ударяет по мокрой одежде Нам Гю так, что мурашки ползут под воротом лонгслива. В вагон они вваливаются вместе с толпой. Пустых сидений нет — только ряд уставших людей, прилипших к смартфонам, и парочка стариков, подремывающих с пакетами в руках. Над головой, в пластиковых панелях, потрескивает реклама Shinsegae Duty Free. Су Бон стоит близко, так близко, что пространство между ними сжимается до нуля. Тело теряет ощущение дистанции. Он берется за ту же вертикальную ручку, что и Нам Гю, но только так, чтобы их ладони случайно не встретились. Локтем, почти невзначай, задевает его плечо — не жестом, а как бы невидимой искоркой, подкидывая в воздух напоминание о том, что расстояние между ними можно сократить в любой момент, если один только решит. — Man, this is hell, — шепчет он, склонившись так, что теплое дыхание цепляет мочку уха. Нам Гю поворачивает голову к окну. За стеклом — черная пустота тоннеля, перерезанная вспышками мертвых, едва заметных ламп. Он задумывается, что Су Бон точно не частый гость в метро. Этот парень, если и ездит, то на такси, в последних рядах лимузинов, всегда в окружении людей, слишком красивых и слишком уверенных, чтобы сидеть в этом унылом поезде. Но спрашивать не хочет. И, к тому же, он сам не настолько любопытен, чтобы вдаваться в такие детали. Поезд резко дергается. Все вокруг вздрагивает, их тела невольно поддаются этому движению, и они сталкиваются друг с другом. Су Бон поднимает уголки губ, но не отступает. — Bro, you’re shivering again. Need my jacket back? Нам Гю чувственно ощущает, как Су Бон произносит это, с легким оттенком насмешки. Отводит взгляд от его глаз, уже не обращая внимания на то, что внутри него медленно, но верно просыпается что-то теплое. — Себе оставь, — отрезает, но пальцы на металлическом поручне чуть сильнее сжимаются. В вагон заходят еще несколько офисных, форменных работников, как всегда — мужчины в одинаковых серых пиджаках, женщины с аккуратными сумками. Кто-то в плечо Су Бона, он лениво отстраняется, но тут же сходит снова в тот же сектор, сокращая пространство. Толпа сжимает их, вытягивает в одну длинную линию, как пузырь, который вот-вот лопнет. Нам Гю чувствует, как голова начинает накреняться, а сознание дрожит где-то далеко, как мутное озеро. Глаза слипаются. Весь мир вокруг — размытая картинка. Кто-то вдалеке пьет кофе, и запах горького напитка тянется и обволакивает. Он интуитивно сжимает кулак, чтобы не упасть. Да хуй с ним, — думает Нам Гю, ощущая, как свинец тянет его тело к низу. День был тяжелый. Он заслужил. Он не делает усилий, просто упирает лопатку в стену позади себя, потом вторую — и в итоге скользит головой на плечо Таноса. Тот замирает. Слегка шевелится, но не выталкивает его. Наклоняется немного вбок, стараясь не двигаться. Объявление над дверью монотонно тянет станцию за станцией. Дыхание становится чуть заметнее и горит почти у самого уха: — What the hell, man? Ты можешь отодвинуться? Нам Гю открывает глаза, но они равно не фокусируются. Это состояние, когда все, что хочется — просто не двигаться. Только если поворачиваться, то с хорошим риском упасть. Не хочется напрягаться. Не хочется думать. Ткань его лонгслива прилипает к груди, и он ощущает ее успокаивающую тяжесть. Он еле ворочает плечами и отвечает, не поднимая головы: — Если я отодвинусь — я упаду. Су Бон замирает. На секунду, может, на две. Впервые за долгое время ворочает языком за щекой, не находя, что сказать. Поджимает губы и тянет взглядом куда-то в окно, на эти изрезанные огнями рекламные щиты, что бесконечно мелькают за стеклом. Не выдерживая, уводит глаза от этого света, чтобы посмотреть на Нам Гю сверху вниз, на разметавшиеся по его плечу волосы. — Так падай. Нам Гю пытается сказать что-то колкое в ответ. У него уже скользит слово в уголках губ, но тут же застывает, как замерзая карамель, и прячется в протяжном выдохе. Он так устал, что больше не способен на сарказм. Даже если бы хотел — не получится. Тишина. Гремит поезд, двери и стекла трясутся, но слова все равно давят, будто они остаются висеть в воздухе. Напряжение висит, пока Танос не выдыхает и не ломает его снова: — Ты, блять, тяжелый. — Блять, Су Бон, я не прошу меня держать, — Нам Гю утыкается носом в изгиб чужой шеи и устраивается поудобнее. — Тебе надо, ты и двигайся. Он погружен в мерное покачивание поезда слишком сильно, чтобы заметить, как от его дыхания по чужой коже бегут мурашки. Су Бон не двигается. Вместо этого, спустя пару минут, он чуть расслабляет плечи и делает какой-то неясный жест, что даже немного напоминает соглашение. Взгляд его становится чуть мягче. Почти невидимо, он разворачивается больше к Нам Гю, поддерживая его тяжесть, и опирается в ответ. — Только не думай, что это что-то значит, — наконец, снова его голос — такой же холодный, но с оттенком ленивого протеста. Су Бон на самом деле уже не против этого физического давления. Но он все-таки напоминает Нам Гю, и, вероятно, себе тоже, что это всего лишь момент. Мгновение. Нам Гю закрывает глаза. Снаружи — шум тоннеля метро. — Ничего я не думаю, — отвечает он, спокойно и чувствует, как его утягивает в сон. Они едут боками друг к другу и спиной к стене. Пространство между ними сжато, и все продолжается как в затянувшемся фильме. Шум вагонов кружит у висков, и дрожит серебряная цепочка, но тишина капает на их плечи, заставляя прикрывать веки и дышать ровнее.

***

Первое, что делает Нам Гю, проснувшись с утра — шарит по карманам и втыкает телефон на зарядку. Голова раскалывается, но похмелье сегодня не настолько яркое, как вчера — фоновый шум, глухой, как радиостанция. Перед глазами крутится слишком много ярких вспышек: карусель ночных образов, слова, угловатые тела в тусклом свете. Голова крутится, и все мелькает, как в старом фильме. Телефон съедает электричество непозволительно медленно, и Нам Гю нервно стучит по экрану ногтями. Чихает, заправляет назад волосы и бросает взгляд вниз — вчера он был умнее, и стянул с себя промокший насквозь лонгслив. Голая кожа рук и груди покрыта мурашками, и он ежится, натягивая плед. Шмыгает носом, трет его костяшками пальцев — эта странная, неуместная и неловкая забота Су Бона вчера ночью, кажется, все же не спасла его. Экран наконец загорается: белое надкусанное яблоко тускло светит посреди черного. Нам Гю выдыхает и тут же, как открывается окошко ввода пароля, быстро печатает шесть цифр и тыкает в иконку сообщений. Он знает, что хочет сделать, но первое за что цепляется взгляд — вчерашнее сообщение Мен Ги. Теперь, смотря на эту фотографию из клуба, он уже не ощущает того стыда и смущения, которое было вчера. Его голова помнит касание до плеча в метро, и теперь это чувствуется как что-то естественно теплое. Он это помнит. И сохраняет фотку. Чтобы была возможность вспомнить и это. А после наконец открывает чат с сестрой. нам гю, [25.07.2025, 16:03] йоу сестренка. прости что не отвечал так долго нам гю, [25.07.2025, 16:03] давай встретимся сегодня Он думает над следующим сообщением чуть дольше. Замирает, прокручивая в голове мысль и тянет ее, как жвачку, но сдается. Печатает и отправляет. И никогда не признает, что Су Бон прямым образом повлиял на это. нам гю, [25.07.2025, 16:03] я тоже скучал Нам Гю думает, что это самое правдивое и честное, что он может сказать сейчас. Он плохо понимает, что такое «скучать» — в детстве не было ни одного человека, к которому он мог бы это испытывать. Со Ен была рядом всегда, родителей видеть не хотелось, а смерть отца была для него расплывчатой и размытой. Он помнит тяжелую теплую ладонь и смазанную улыбку. То, как краснела и щипала детская мягкая кожа щеки от чужой колючей щетины, и как на худощавом плече сжималась рука. Но был слишком мал, чтобы скучать по этому. Первый раз он прочувствовал это слово, когда говорил с Таносом. Тот сжимал в ладонях банку холодного пива и рассказывал о своей маме: виделся с ней редко и хотел, чтобы она им гордилась. Для Нам Гю это было слышать странно: к своей матери он испытывал много эмоций, но ни одна из них не была и близко похожа на скучание и ощущение приятного трепета при мысли, что он мог бы видеть ее перед собой сейчас. Телефон разрывает вибрация, и Нам Гю, не медля, поднимает его над головой, раскрывая бар уведомлений. Сердце с глухим стуком падает вниз. Нечем дышать, и Нам Гю кажется, что глаза теряют фокус. В животе скручивается приступ тошноты, и он сдавливает подушечками пальцев серебро тяжелых колец. сестренка со ен, [25.07.2025, 16:21] Привет, извини, я не смогу. сестренка со ен, [25.07.2025, 16:21] Я еще не успела даже осознать, поэтому и не написала. сестренка со ен, [25.07.2025, 16:21] Нам Гю, сегодня ночью умерла мама.