Ханган, 3 AM

— А он хорош, да? Чужой голос вспарывает гул мыслей и битов, будто кто-то полоснул по пленке с музыкой. Нам Гю медленно поднимает голову. Напротив — стойка бара. Металл на краях в разводах, стекло блестит жирно, свет скользит по липким пятнам, будто маслом. Запах перегретого лимона, мокрых салфеток и пива, тянется густым слоем. Под ногами пол липнет, пока Нам Гю отрывает подошву берцев от плитки, он смотрит на склонившего над стойкой бармена. Тот возится с холодильником — неуклюже, постоянно отвлекаясь и уводя взгляд в сторону. Никак не может вытащить нужное количество стопок — все следит за тем, что происходит в глубине клуба. На бейджике аккуратные ровные буквы: Ген Су. Глаза у него блестящие, и в расширенных зрачках отражается рваными пятнами пылающие огни сцены. Смотрит так, будто и правда готов слизывать неон, пока тот еще горячий и стекающий по коже тех, кто вот-вот появится в густом дыму хейзера. Нам Гю сдерживает себя от того, чтобы закатить глаза, и только хмыкает. Ну и жадность. Типичный. Вечно найдутся такие фанаты — перегретые, преданные, с жаром в выдохах, будто в голове расплавились провода. — Даже не знаю, друг, — тянет Нам Гю, делая глоток и смотря снизу вверх на взволнованную дрожь рук бармена. Стекло приятно холодит пальцы, пузырьки щекоткой расползаются по языку. — А вот ты сейчас смотришь так, будто готов этому Таносу прямо за стойкой отсосать. Ген Су вздрагивает — щеки вспыхивают алым пятном, горят уши, как лампочки на перегрузе. Но на удивление быстро приходит в себя: выпрямляется, упирается ладонями в стойку, подается чуть ближе. Ладони ложатся на липкое стекло, пальцы оставляют следы. Смотрит отчего-то серьезно и нервно. — А что, если да? — голос чистый, почти звенящий. Нам Гю на долю секунды теряется и чуть не давится глотком. Глаза округляются, бокал едва не выскальзывает из пальцев. Ну нихуя себе. Фанаты, блять. Не просто с дрожью в коленках, а уже с претензией. Ебать наглых развелось. Он вскидывает брови, пальцами отбивает ритм по бокалу — лед дрожит и звенит. — Ну надо же, какие амбиции. И давно ты яйца отрастил? Ген Су пожимает плечами, возвращаясь к стопкам. Отщелкивает крышку бутылки. — Какая разница? Все равно же ничего не светит. Ни тебе, ни мне. Так что могу говорить все, что угодно. Нам Гю на секунду перекашивает лицо. Фыркает коротко, в сторону. — Ты язык берег бы. Опасная штука. Легко откусят, если не туда совать. Ген Су мало что понимает в этой странной раздраженной реакции и не улавливает смысла. Он хлопает ресницами, поворачивает голову чуть вбок, будто пытаясь понять, к чему эта очередная пьяная фраза клиента, но Нам Гю на него уже не смотрит. Прижимает к губам стакан. Глоток жгучего алкоголя проходит вниз, обжигая горло. Внутри становится только жарче. Музыка качает зал. Басовые частоты пробираются прямо под ребра, все внутри дрожит на одной частоте с клубом. Свет разрывает темноту — красные вспышки мелькают, как пожарная сирена, рвут глаза, высекают искры на щеках и подбородках. Воздух вязкий: сладость вейпов, резкий спирт, металлический привкус ограждений, тяжелый запах пота и кожи. Бокал скользит в ладони, кубики льда звенят, шнурок его кроссовка трется о железную подножку стула. Нам Гю откидывается назад, плечи вязнут в спинке. Он крутит стакан, боковым зрением замечая, как бармен рядом все также таращится на сцену. Глаза влажные, блестящие, расширенные — щенячья преданность, липкая, сладкая. Прожектора выстреливают в темноту — хлесткие удары багрового огня, рвущие воздух и заставляющие глаза щуриться. На сцену выходит Су Бон. Свет обрушивается на него, и зал будто делает вдох вместе. Волосы — кислотный фиолет, прорезанный у корней густой черной тенью. Они переливаются под прожекторами, как бензиновая пленка на воде: то синим, то багровым, то грязно-стальным. Пряди растрепаны, живые, и на концах вспыхивают огнем, когда он резко двигает головой в такт пульсации пылающего неона. Кожа блестит, сияет в неровном брызге ламп; жилка на шее пульсирует быстро, дергано, выдавая ритм сердца, пока майка ядовитого оттенка тянется на плечах, липнет к телу и прорезается линиями татуировок — кусками символов, черных обрывков, то исчезающих в складках, то вспыхивающих на долю секунды. Он двигается так, будто сцена слишком мала для него: дергает рукой цепь на шее, оттягивая металл, чтобы тот звякнул; другой рукую руку вскидывает вверх. Затягивается глянцево-зеленым вейпом, дым уходит в легкие, и он с ленивой ухмылкой встает у самого краю сцены. Зал тянется к нему сотнями рук, и в тот миг, когда он резко выдыхает — пар из дым-машин по краям накрывает первые ряды. Белесове облачко электронки цепляется за вьющиеся волосы девушки в блестящем топе, путается в длинных свисающих до плеч серьгах, и она тут же зажимает ладонью в тонких серебряных кольцах рот, вытаскивая из кармана телефон. Вспышки рвут пространство до рези на сетчатке. Толпа орет, тянет руки выше. Танос ухмыляется, запуская ладони в волосы — и без того растрепанные волосы ложатся хаосом, складываясь в спутанное подобие фиолетовых рожек. Брюки сидят низко, нагло, и черная резинка белья с белыми буквами выступает из-под ткани. Лакированные ногти — кислотные с розовым отливом от перебежек света — мелькают влажно в бликах, когда он хватает стойку микрофона. Двигает пальцами медленно, лениво, так, словно касается не железа, а чужой кожи — тянет, скользит. — You motherfuckers and ladies, ready to bleed tonight? — бросает он в зал, и угол рта чуть дрожит. Толпа взрывается: вой, крики, неразборчивый рев. Девчонка у барьера — с кольцом в носу, глаза блестят, губы уже сорваны криком. Она визжит, голос лопается на тонких нитях. Парень рядом с ней, поправляя коротко рваную джинсовку Levi’s, небрежно до этого сорванную с плеча слишком резким движением рук, складывает пальцы в хаотичные знаки, срываясь голом в такт движениям клуба. Сбоку двое держат телефоны над головами — экраны светят белым, подсвечивая их лица. На щеках — блестит пот, волосы прилипли к вискам, глаза огромные, влажные, судорожные. Кто-то сзади спотыкается, опрокидывает стакан: пиво взлетает в воздух мелкими золотыми каплями. Они летят в свет, зависают в воздухе, переливаются, как рой крошечных осколков стекла. Запах алкоголя, табачного дыма и сладковатого вейпа вязнет в воздухе, липнет к коже теплой пленкой. Бит врезается в грудь, пока бас первых нот пробивает ребра, уходит в живот. Внутренности дрожат, и каждая вибрация отзывается костями. Музыка вязкая и плотная — кажется, если протянуть руку, можно ухватить ее и скрутить в кулак. Су Бон хватает стойку вновь. Рука с тяжелыми кольцами сжимает металл, — тянет микрофон не сразу ко рту, а чуть медлит. Он проводит языком по нижней губе. Свет подхватывает каплю влаги, и она вспыхивает крошечным огнем. — Who’s fucking ready to burn tonight? Толпа орет так, что дрожит пол. Кто-то хлопает ладонями громко, что сбивается ритм, кто-то прыгает, цепляется за плечи незнакомых. Толпа взрывается ревом. Пол дрожит. Кто-то хлопает в ладони так громко и сбивчиво, что создается новый рваный ритм поверх бита. В зале люди прыгают, хватаются за плечи незнакомых, раскачиваются в общем пульсе. Дыхание рвется в общую массу — едкий приторный парфюм и сладким дымом Elf Bar с запахом манго. Су Бон выдыхает сипло, гортанно и тут же врывается в куплет: голос хриплый, с резкой металлической кромкой, будто гортань обожжена сигаретами. Он двигается по сцене порывисто, бьет пространство локтями. Взглядом выхватывает отдельных людей в зале — секунда, и он уже смотрит дальше, но этот короткий контакт прожигает, как искра. Толпа отвечает телами: руки вверх, волна плеч, ритм ног. Зал превращается в одно дрожащее тело. Парень у сцены, с зелеными волосами и курткой с нашивками Nirvana, тянет руку так высоко, что пальцы дрожат от напряжения — не достают сантиметров десяти. Су Бон резко наклоняется, хватает бутылку и рывком выплескивает воду в первый ряд. Брызги летят в лица, на руки, на одежду; девчонка с пирсингом в губе ловит капли открытым ртом, и ее визг тонет в реве толпы. Он смеется прямо в микрофон. Смех рваный, хриплый, срывающийся — будто горло царапает стеклом. Колонки выстреливают этим смехом обратно в зал, и клуб орет еще громче. Нам Гю щурится, морщит переносицу, будто прожектора целятся прямо ему в глаза, хотя он прячется в глубокой тени бара. Свет дробится на стеклянных бутылках позади стойки, отражается оранжевыми и зелеными бликами, и все равно кажется, что бьет именно в него. Он делает вид, что пьет, но бокал давно пуст: тонкая влага еще лениво стекает по внутренней стенке, оставляя липкие следы на пальцах. Он ставит бокал слишком аккуратно — почти вымеряя звук касания. Плечи идеально прямые, подбородок чуть задран, но тело предательски живёт отдельно: бедра дрожат в такт басу, ребра отзываются едва заметными толчками, мышцы рук будто ловят скрытые разряды. Бас бьет в грудную клетку, гуляет по костям, электризует кожу. Голос, движения Су Бона расползаются под кожей, как тонкие провода, по которым пущен ток. Ритмично, мелко, настойчиво. Позер. Чистейший, блять, позер. Клоун. Нам Гю кривится— почти незаметно, — угол рта дрогнул, почти незаметно. Смотреть стыдно: эти демонстративные взмахи руками, нарочито лениво-сексуальная походка, эти выверенные паузы и растянутые улыбки. Для толпы — шоу. Для него — фарс, эго в чистом виде. Нам Гю выдыхает коротко. Черт возьми, какой же, сука, красивый. Эта проклятая шея, изгиб под волосами цвета радужной пленки, эта ухмылка,. Красивый до скрежета зубов, до сухого хруста в висках. Красивый так, что хочется развернуться и уйти, просто чтобы не видеть — и при этом глаза не могут оторваться. Блядский Танос. Ему бы на обложку GQ, а не микрофон в руки. Нам Гю прикрывает глаза, и звук становится гуще, ближе. Голос Су Бона цепляется за кожу, за волосы, за нерв. Еще год назад был тот же жар, тот же липкий привкус железа на языке. Только тогда он стоял за сценой Пентагона, в полумраке гримерки. Воздух густой, как кисель: пахло потом, сладким лаком для волос, спиртовым антисептиком из белого пластикового флакона — кто-то наскоро протирал царапину от стекла неловко выроненного стакана. Пластик нагретых проводов плавился, и даже в углу чувствовался запах пыли, прожженной светом свет. Бас давил через бетонные стены, пульс бил в горло. Официант с подносом мельтешил в коридоре, кто-то за ширмами матерился из-за того, что микрофон фонит. В гримерку влетал техник, хлопая дверью и проверяя проводку — три минуты до выхода. Танос поправлял волосы перед зеркалом — не доверял гримерам, отбирая у них расческу и приводя свои пряди в чистый хаос. Те от каждого движения пальцев в серебре ловили свет и вспыхивали яркими бликами ламп. Губы влажные — только что провел языком, угол рта блестел. Он кривил гримасы, усмехался, а после — резко разворачивался, бросая коротко: — You think they’re ready for me, Nam Su? Он спрашивал это всегда, даже если уже десятый концерт подряд, даже если и не в Пентагоне. И каждый раз — с этим быстром взглядом сбоку. Ему нравилось ловить отклик. Нам Гю хмыкал в ответ, в который раз раздраженно исправляя неправильно произнесенное имя. Пытался казаться спокойным, но внутри сердце било так же громко, как сабвуферы за стеной. Танос бегло бросал что-то вроде скомканного yeah-yeah, натягивая на шею серебро Chrome Hearts. Кольца на пальцах лязгали друг о друга. Он шел по комнате — шаги быстрые, порывистые, — и запах сигаретного дыма от его худи оставался в воздухе. Нам Гю омнит, как Танос, уже в свете прожекторов, несколько раз отворачивался от толпы и кидал короткие взгляды в темноту — туда, где стоял Нам Гю, теребя ногтями сквозь ткань карманов внутренний шов брюк. Как тот подбегал ближе к кулисе, на секунду — и бросал, выдыхая прямо в гул: — Watch me burn, man. И снова нырял в свет, в хаос, в беснующуюся толпу. В первых рядах кто-то визжал, будто разрываясь связками, стаканы гремели у барной стойки, DJ кричал что-то в микрофон, а Нам Гю замирал и смотрел в удаляющуюся спину, уже погруженную в жадные огни сцены и липкие взгляды, и не слышал ничего, кроме горячего эха брошеной так невзначай фразы. Тогда Нам Гю чувствовал себя частью этого жара, будто свет и звук липли и к его коже тоже. Иногда он сам выходил в зал, прятался в тени, вставал в тени — сам выбирал, как и когда смотреть. Толпа ревела имя Таноса, руки тянулись, а он стоял в углу, чуть прищурившись, а он наблюдал со стороны, чуть прищурившись. Знал, что в любой момент может подойти ближе. А теперь — липкий барный стул, бокал со следами потекших капель, чужой бармен, который таращится на сцену с открытым ртом. Перед ним сцена, где прожектора выжигают темноту, и в этом горящем изломами цвета пятне — Су Бон. Бесконечно, унизительно далеко. Нам Гю поджимает губы, так что кожа на них натягивается, становится тонкой, сухой. Горячий воздух клуба липнет к лицу, виски влажнеют. Су Бон снова тянет микрофон к губам. Пальцы скользят по стойке, ногти — разноцветный глянец леденцов — вспыхивают бликами, как бритвенные лезвия, режущие темноту. Бас поднимает пол снизу вверх, дрожит сиденье под Нам Гю, будто сердце клуба бьется прямо в его позвоночник. Вибрация пробегает по ребрам, и заваливается куда-то под язык. В воздухе химический коктейль: сладкая карамель Strong Zero и пар Glo Hyper. Молодой пацан в бейсболке MLB на стуле рядом, улыбается себе под нос, косит глазами на сцену. Бармен подле ухмыляется, будто считывает скрытый интерес; Нам Гю делает вид, что ему плевать, но пальцы все равно стучат по стакану — нервный, короткий ритм, совпадающий с тактом. Зрачки расширяются невольно. Третий хайбол с Ballantine’s & Coke уже в руке. Два пустых стоят рядом, на стеклянной стойке — темные круги на дереве. Влажные ободки липнут к коже, и ладони у Нам Гю теперь пахнут спиртом и льдом, с примесью горечи лайма. Голова чуть плывет, но тело напряжено: мышцы в животе собраны, пальцы подрагивают — это не алкоголь. На сцене Су Бон двигается так, будто его тело создано для удара. Каждое движение резкое, порывистое — плечо выстреливает вперед, бедро сдвигает ритм, пятки пружинят и вбивают такт в пол. Когда он кидает голову назад, волосы вспыхивают под прожектором бензиновым светом — от фиолетового до белого. Он хватает майку на груди, тянет вниз, открывая полосы татуировок, словно случайные вспышки темной карты под кожей. Резко обрывает движение, меняет угол, сбивает зал с привычного ритма — и толпа захлебывается, потому что им приходится следить за ним, угадывать его каждый шаг. Нам Гю щурится и чувствует, как напрягаются скулы. Как сами собой пальцы дергают металл колец. Раздражение. Жажда. Не зрительская — телесная: быть ближе, чувствовать запах пота, табака и металлического тепла колонок. Он клянет себя, но не может отвернуться. И вдруг — взгляд. Секунда, и пространство сворачивается в тонкую струну. Су Бон резко поворачивает голову, и на секунду Нам Гю уверен: смотрит прямо в него. Все вокруг вязнет. Толпа на долю мига отодвигается куда-то на задний план, гул баса становится мутным. Остаются только эти глаза — чересчур прямые, острые, будто прожекторы вывели их из тьмы специально для Нам Гю. И эти прожекторы будто вонзаются прямо под ребра. Воздух густеет и тянется. Нам Гю не успевает вдохнуть — легкие словно перекрывает, и он замирает, чувствуя, как стягивает горло, будто он затянулся слишком глубоко, и теперь дым распирает внутри, не выходя наружу. Виски давит пульс, каждое биение отдается ударами в барабанные перепонки. Пальцы вздрагивают на стакане, пока в голове — абсолютная оглушающая пустота и вспышка контакта взглядов. Он сжимает сильнее, ногти скрежещут по поверхности, и звук тонкий, почти неслышимый — но он чувствует его в зубах, будто скрежет проходит прямо по эмали. Горячо. Нам Гю хочет отвернуться, но мышцы глаз будто спазмированы: взгляд вцепился и не отпускает. И он видит, как на сцене — Су Бон вздрагивает. Губы дрожат в полуслова, и на миг голос ломается, тянет гласный слишком долго. В горле у него виден резкий скачок кадыка. И эта фальшь слышна всем, но зал принимает ее как часть игры. Только Нам Гю видит, что это сбой. Оголенная секунда. Глаза в глаза. В глазах Су Бона — крошечная искра паники, и на миг — он открытый. Растерянный мальчишка в прожекторах, споткнувшийся взглядом. Крошечное дрожание. Резкий щелчок. Танос возвращает усмешку, отводит взгляд, рвет тело в другую сторону. Толпа взрывается. Музыка снова заглатывает паузу. Ниже ребер горит жар — словно внутрь плеснули керосин и подожгли спичку. Нам Гю ощущает этот огонь в дыхании, в коже, в дрожи в коленях. Зрачки расширены, губы сами приоткрываются, язык непроизвольно касается неба, и Нам Гю не знает, заметил ли это бармен сбоку. Но видит отчетливо: движения Су Бона меняются. Еще секунду назад они были гибкими, выверенными, будто музыка текла по костям. А теперь в каждом жесте — сбой, микросекундная задержка, слишком резкий изгиб. Будто через сухожилия пропустили напряжение от оголенного кабеля. Плечи вздрагивают, локти режут воздух резче, чем нужно. Улыбка все еще держится на лице, но сквозь белые зубы проступает жесткий, выдавленный оскал. И Нам Гю ощущает, как что-то липнет к коже под рубашкой. Смешно, но его собственное тело реагирует быстрее головы. Ребра сжимает, в животе тянется тонкая жила, будто кто-то зацепил ее пальцем. От одного взгляда — сквозь плотный, вязкий клуб людей, сквозь сигаретный дым и разноцветный свет. И в этом есть сладость. Ядовитая, приторная. Как если бы он смотрел, как идеальный танцовщик оступился и сломал ритм; как если бы на кристально-гладком зеркале появилась крошечная трещина. Су Бон теряется — пусть всего на миг. И Нам Гю чувствует вкус этого сбоя на языке: металлический, как от крови, и в то же время липко-сладкий, как дешёвый ром из шотов в пластиковых стаканчиках. Удовольствие расползается по небу, и от этого становится чуть легче дышать. Он почти усмехается — и тут же получает укол. Су Бон отходит к самому краю сцены, будто нарочно, намеренно. Двигается широко, загребая зал в свою орбиту, но даже на долю секунды не поворачивается в ту сторону, где сидит Нам Гю. Ни одного взгляда больше. Ни намека. Словно его там никогда не было. Мысль вязнет в голове Нам Гю, как осколок стекла в ладони: остро, неудобно, и от этого невозможно расшатать ее. Он пытается перевести ее в слова, но язык только пересыхает, а в горле оседает пыльное тепло, как будто он вдохнул дым прямо с углей кальяна. Остаются одни ощущения: холодок у основания шеи, легкая сухость во рту; приятное, жалкое раздражение. Что это за взгляд был? Он не уверен. Знает только, что после того него кожа на животе тянется, как натянутая струна, и каждое дыхание щемит чуть сильнее. Пальцы чувствуют напряжение, они держат не стекло, а чью-то кожу. Разгоряченную и живую. Ту самую, в прожекторах и витках пара. В том же ярком неоне — как под режущей сетчатку яркой подсветке в квартире Су Бона. Внутри что-то тянет вниз и распирает вверх одновременно, оставляя ощущение перегретого воздуха в груди. В стакане тает остаток льда — в мутной воде плавают крошечные осколки, стекло оставляет кольца, похожие на следы ожогов. Сигарета в пепельнице дотлевает сама, фильтр вмят, на желтой бумаге — отметина от ногтя: он давил так сильно, что даже не заметил. Дым поднимается тонкой струйкой, задевает глаза, заставляет моргнуть. В свете красного жидкого неона бара он не мягкий — шероховатый, как наждачная пыль. Нам Гю слегка качает на стуле. — Привет, красавчик. Голос чужой почти в ухо. Он отрешенно поворачивает голову. Подле него присаживается мужик — городский попугай в блестящей кожанке. У него — запах Colgate, дорогой одеколон и жадные глаза. Волосы — химический красный, зализаны гелем Gatsby так гладко, что отражают неон, будто пластмассовые. Рубашка с коротким рукавом, принт ананасов, и на вороте капля пота сверкает, как клейкая бусина. От него неснт Dior Sauvage так густо, что перебивает даже запах виски и пота из зала. Еще один петух, — думает Нам Гю, коротко фыркая. — И откуда вы только лезете? Улыбка у мужика глянцевая, как прилипший к зубам леденец. Говорит о том, что он начнет с комплимента — голое клише. Нам Гю почти заранее слышит эти штампованные подкатные фразы: «Ты сегодня один? Могу угостить. У тебя такой вид…» — и так по кругу. Плюс работы в баре — считывать людей — с полувзгляда, с полунамека — становится такой же обыденностью, как прикурить с утра сигарету. Минусы работы в баре — все очевидно с первого жестка. Скука, от которой чешется кожа. — Эй? — мужик снова тянется ближе, пальцы щелкают прямо у лица Нам Гю. Воздух пахнет теплым перегаром и фруктовой жвачкой. Его глаза косят, сбиваются с фокуса, но улыбка не двигается — будто нарисована маркером. — Меня слышно? Да лучше бы не было. — Отъебись, — бросает Нам Гю коротко, и снова скользит взглядом к сцене. Там, где прожектора вспыхивают в фиолетовых прядях Су Бона, и все вокруг растворяется в дымке. Меж пальцев чувствуется прохлада стекла, вены на тыльной стороне руки стучат в такт басу. — Ну зачем так грубо? — мужчина не сдается, улыбается, растягивает слова, как карамель. — Я ведь не кусаюсь. Разве что чуть-чуть. Нам Гю хмыкает, равнодушно возвращает взгляд. — У меня аллергия на идиотов в ананасовых рубашках. Так что — либо ты уходишь, либо я попрошу бармена заставить тебя исчезнуть невежливо. Выбирай. Мужик скалится, пальцы скользят по липкой стойке ближе. — О, характер, — мурлычет он, стуча ногтями по дереву. — Красивый и с языком, как бритва. Люблю таких. Аж руки чешутся. Уголок губ Нам Гю дергается. Вот ведь мерзкий тип. Он откидывается чуть назад, оглядывает мужика снизу вверх. — Чешутся? Купи себе резиновую куклу. Дешевле выйдет. — Зачем, когда рядом со мной такой мальчик? — мужик смеется слишком громко, зубы белеют под неоном. Наклоняется ближе, так, что его дыхание липкой плёнкой ложится на щеку. — У тебя взгляд огненный, — шепчет, и пальцы нарочно тянутся к его ладони. — Сыграем по-взрослому? Хочешь, сделаю так, что ты забудешь все этим вечером. Забыть? Рука его тянется через стойку, кончики пальцев почти касаются. Кожа влажная от конденсата, скользит в миллиметре от чужой ладони. Контакт легкий, как ток — мерзкий, липкий. Нам Гю прищуривается, чувствует, как грудь сжимается, легкие коротят дыхание. Пальцы, которые держат стакан, дрожат, хотя стекло прохладное, почти как ток, пробегающий по венам. Он видит, как жадные глаза напротив ждут реакции. Мальчик, блять, — думает он, губы сжаты, уголки рта чуть подергиваются. — Что ж. Мальчик так мальчик. Голос выходит низким, медленным, как густая ткмная смола: — Забыть? Лучше постарайся, чтобы я хотя бы запомнил твое имя. Мужик смеется неожиданно звонко, кивает, будто услышал невероятно смешную. — Touché, мальчик. За это можно выпить. Он поворачивается к барной стойке, щурится, высматривая бейджик второго бармена. Парень стоит напротив, будто растворился в сцене, в каждом вздохе, в каждом выкрике Су Бона. Руки двигаются машинально, но взгляд не отрывается от прожекторов. — Эй! Эй, мальчик… как там тебя… Ген… Ген Су! — мужик машет рукой, вторую закидывая на спинку барного стула за спиной Нам Гю. — Виски. On the rocks. Ген Су моргает, поворачивает голову чуть неохотно. Медленно кивает и тянется за бутылкой. — А ты? — мужик оборачивается к Нам Гю, наклоняется чуть ближе. Пальцами дергает край торчащего из кармана кошелька. Запах фруктовой жвачки бьет в ноздри. Нам Гю проводит языком по пересохшим губам, оставляя за собой привкус дыма и сахара. Закрывает глаза на миг — слишком яркий свет сцены давит сквозь ресницы, и в висках пульсирует голос Су Бона. Под кожей раздражение и жар. — Что-нибудь покрепче, — голос хрипловатый, чуть тянущий. — Удиви меня. Отвращение к себе накатывает холодной волной, липкой и живой, как если бы кто-то провел кубиком льда по позвоночнику, но Нам Гю лишь скрещивает ноги, слегка спуская кожаную куртку с плеча — в клубе становится невыносимо душно. Серебряный крест с черной полосы чокекра звякает, касаясь ключицы. А что, собственно, такого? Выпить за счет навязчивого придурка, дать чужим липким словам заглушить голос Таноса, хотя бы на минуту забыть о том жаре, что сжимает пальцы сильнее. Звучит как хороший план. Чертовски заманчивый даже, когда Нам Гю снова смотрит на сцену и видит, Су Бон умышленно игнорирует участок, с которого можно было бы снова столкнуться взглядами. Опускается на корточки, тянет руку к толпе, ловит липкие крики и хаотичные руки. Кто-то кидает под ноги паспорт, фанатский постер, пакет с мерчем, а Танос упирает колени в глянцевый пол перед фанаткой с кислотно-зелеными волосами. Наклоняется к ней, улыбается широко, — щедро припудренные щеки вспыхивают, — и тянет ее к себе рукой так, что она едва не падает. Целует ее ладонь. Показательно и лениво. Нам Гю ощущает каждую молекулу воздуха, смешанную с потом и спиртом, будто она прилипаеит к его коже. В груди разливается жжение — и сладкая, почти болезненная ревность. Он отворачивается от сцены. Какой же я долбоеб, что решил сюда прийти. Он ненавидит себя за то, что реагирует. Ненавидит за жар в скуловой дуге, за дрожь в пальцах, за то, как ему хочется встать и схватить Таноса, чтобы не позволить быть так близко, — хотя какое имеет на это право? Но еще сильнее ненавидит себя за то, что эта липкая мерзость рядом — с запахом перегара, слишком сладкого Dior Sauvage и липкой кожи — отвлекает. Мужик расплывается в улыбке, как разлитый по коже сахарный сироп, и Нам Гю ловит себя на мысли, что это — правильно. Хотел внимания? Так вот, ешь хоть ложками. — Navy Strength Negroni, — шепчет мужик почти в ладонь, пальцы скользят, дрожа, будто предвкушают прикосновение. Нам Гю ощущает этот липкий ток под кожей, почти физически отвлекающий. Дыхание снова шумит в ушах, падая в запах спирта, дыма и клубного пота. Он выдыхает судорожно, сам не замечая, как пальцы сжимают края стекла. Смотрит на сцену снова, мельком, — и видит, как Танос, почти провокационно, наклоняется к другому фанату, цепляя прядь волос. Грудь сжимается, живот словно стянут тугой тесьмой. Ген Су кивает и забирает с полки бутылки. Шейкер блестит холодным металлическим отблеском в неоновом свете, отражаясь в стеклах рядом с Нам Гю. Второй бармен протирает бокал напротив него, звук трения металла по стеклу ритмично бьет по ушам, как дополнительный бас. — Вот так да, — хмыкает он, встречая взгляд Нам Гю. — Говорил, что фанатов презираешь, а в итоге сам себе фан-базу завел. Нам Гю только закатывает глаза и залпом осушает свой бокал. Мужик рядом наклоняется слишком близко, шепчет — теплое дыхание прорывается сквозь шум. Хмыкает, зубы белеют в неоне. Его рука скользит ближе по стойке и задерживается на запястье Нам Гю. Кожа сырая от конденсата, касание липкое, будто приклеился. — У тебя руки горячие, — тянет он в ухо, перегибаясь слишком близко. Слова рвутся сквозь гул баса и крики толпы. — Знаешь, это возбуждает. Нам Гю дергается. До нервной дрожи хочется вмазать по этому наглому самодовольному лицу, но крики за спиной говорят о том, что Су Бон вновь сделал что-то, от чего перехватило бы дыхание. Нам Гю не двигается. Позволяет мужчине думает, что выиграл раунд. — Ну, если тебя заводит пот и алкоголь, — лениво бросает, поджигая сигаретой. Пальцы чуть дрожат, касаясь фильтра. — Значит, у тебя вкус проще, чем у шавки во дворе. Мужик смеется, звонко и фальшиво. Ладонь скользит выше, обхватывает предплечье, пальцы давят сильнее, чем нужно, проверяя, насколько легко оставить синяк. Кожа у Нам Гю теплая, напитанная алкоголем и дымом, и он ощущает каждую липкую точку касания. Он смотрит прямо на него, не двигаясь. Только ресницы подрагивают в дыму, зрачки сужены. Внутри пустота, мягкая, как войлок: слова тонут в басах, распадаются на отдельные слоги. Ладонь ползет ниже, нагло, в сторону колена. Нам Гю щелкает взглядом — коротко, остро, и тут же резко смыкает ноги — чужие пальцы остаются снаружи. — Нервный, — ухмыляется мужик, но не сдается. Его колено почти касается колена Нам Гю. Пахнет перегаром и слишком сладким тяжелым парфюмом. Рука снова находит дорогу вверх, по бедру, к ткани джинсов, и задерживается там, чуть растопырив пальцы, словно примеряет. Нам Гю делает глубокую затяжку, дым выходит густым, и обволакивает их обоих. Так правильно. Подыгрывает полчаса. Слышит отдельные слова: «afterparty», «красивый», «поехали», «VIP-room». Фразы ломаются о музыку, остаются лишь крошки. Зубы белеют в неоновом свете, как пластиковые пластинки. Нам Гю закуривает вторую сигарету от уголька первой, горячий дым приятно обжигает губы, пальцы дрожат при вдохе. Пьет медленно, растягивая каждый глоток. Уже пьян настолько, что липкая навязчивость почти веселит. Чужой смех, влажные прикосновения, громкие слова — все превращается в фон, тупой и одинаковый. Пустота внутри превращается в мягкую подушку, по которой шум катится, не оставляя следов. Он бросает пару резких реплик, как косточки на стол — щелк, и снова затягивается сигаретой, чтобы не казаться легкой добычей. Мужик хохочет, задевает плечо рукой, потом прижимается бедром. Нам Гю лишь дергает уголком губ, не отстраняется — проще позволить, чем дать повод для лишнего. Сцена все еще в огне, но Нам Гю на нее больше не смотрит. И так знает: Су Бон наклоняется к фанатке, гладит ее руку, показывает зубы в изящной издевке, ловит ее взгляд и тут же бросает воздушный поцелуй. Где-то на краю сознания подмечает, что почему-то слышит все меньше и меньше визгов толпы и больше — лишь сосредоточенный резкий голос. В какой-то момент мужик отрывается. Хватает нелепый Old Fashioned, морщится от вкуса, ставит обратно. Пытается выцепить бармена, но они на другой стороне стойки. Встает. Кредитка мелькает в пальцах, он машет ею — пьяная храбрость расползается по жестам, делает каждое движение вдвойне нелепым. Он жестикулирует, выкрикивает сквозь музыку, выбирает самые крепкие коктейли. Толпа скапливается у стойки и давит со всех сторон. Плечи чужих людей, затылки, удушающий запах парфюма и пота смешиваются в вязкую кашу. Музыка бьет в грудь, будто сабвуфер встроен прямо в ребра — сердце отбивает ритм в такт басу, вязко, тяжело. Звук сцены обрывается резко. Растерянный перебор гитарных струн и бьющий в уши барабанный удар сглатывают паузу, но визгливые крики фанаток разлетаются в воздухе, и низкий вальяжный голос тонет в шуме. Нам Гю выдыхает. Но поворачиваться, чтобы узнавать, что там происходит, не хочет. Да и не может — последний коктейль сбил весь контроль тела до вязкости. Пальцы теребят край куртки, сминая кожу, пытаясь собраться с силами. Голова гудит, мысли расползаются. Перебрал. Алкоголь делает все туманным, линии людей, света, барной стойки — все плывет, размытое, липкое. Сердце бьется слишком громко. Эмоции то притупляются где-то под ключицами, то бьются под кожей, как мелкая дрожь, тянясь от раздражения до наглости, от страха до невозможности сидеть на месте и держать спину ровно. Гул аккордов возвращается, вязкий, однообразный, но без голоса. Смешивается с музыкой разогрева, накладывается, как два слоя пыли. Что за хуйня? Краем глаза он ловит, как бармены переговариваются между собой. Они будто не замечают, что мужик, отойдя чуть в сторону, снова начинает требовать повторить заказ, жестикулируя шире, чем нужно. В его руках все та же кредитка, он водит ей по воздуху, как флагом. Нам Гю роняет лицо в ладонь. На секунду задерживается в этом жесте, пальцы теплые, чуть влажные, запах табака въелся в кожу. С час назад уверенности в нем было больше. Клуб просачивается сквозь кожу и кости. Световые панели мигают обрывками — красный, синий, белый — и в каждом отблеске лица людей превращаются в фрагменты глянцевых постеров. Запахи липнут к нему, к одежде: сладкая жвачка электронок, спиртовой дух дешевого виски, табачный нагар, даже жареный картофель из бумажных стаканов в руках каких-то девчонок, отчего-то густо перешептывающихся за спиной. Все смешивается в вязкий воздух, который не протолкнуть легкими. Стакан в его руке холодный, но пальцы уже нагрели стекло, и мокрый конденсат скользит по коже, делая хватку ненадежной. Нам Гю выдыхает, заправляет за уши волосы. И замирает. Чувствует давление. Словно рядом включили еще одну колонку и выкрутили бас на максимум. Пространство сгущается. Да не может быть. Нам Гю хмыкает про себя, слыша, как за спиной визжат фанатки, вытягивают шеи, ловят взгляд, но смотрят только на сцену. Никто не поворачивается к бару. Никто не видит, как чье-то плечо нависает слишком близко, как дыхание становится чужим, тянет воздухом с примесью мятной жвачки, сигарет и густого дыма хейзеров. — Ты так мило смотришься с ним, — низкий голос Су Бона звучит прямо над ухом и уходит куда-то под кожу. Нам Гю поднимает глаза. Они мутные, ленивые, с пьяным блеском — демонстративно. Тело не умеет врать так гладко: сердце вбивает лишние удары, плечи едва заметно дрожат. Су Бон напротив. Черное худи, капюшон натянут низко, но глаза видны — острые, как лезвия в красном свете барной подсветки. Они блестят и сверкают, будто выхватывают каждый изгиб лица, каждую линию плеч, каждое движение воздуха между ними. Какая честь. Нам Гю чувствует холод стекла, как напоминание, что мир все еще существует за пределами этого взгляда напротив. Прикрывает секунду растерянности кривой усмешкой. — С кем? — С хуем во рту, блять, — Су Бон прищуривается, опираясь на барную стойку. Он кивает куда-то в хаос толпы. — Who the fuck is he? Голос режет уши горячим металлом, застревает в барабанных перепонках. Все вокруг шумит, шуршит, льется — кто-то роняет пластиковые стаканы, кто-то вытирает липкий коктейль о блестящую куртку, кто-то грызет жареные снеки из пачки с яркой наклейкой. Но в этом квадратном метре — тесно только им двоим. Пока воздух густой, как сироп, и прилипает к коже, мир сузился до барной стойки и пары стеклянных глотков. Нам Гю хмыкает и плавно откидывается назад. А мне казалось, сегодня я собирался устраивать сцены. Губы дрожат еле заметно — то ли смешок, то ли нервное подрагивание. Пьяная наглость, растянутая на глоток: спирт оставляет сладкий след на губах, голова чуть наклонена, глаза слегка прикрыты. — Какие мы злые. Удивительно, что у тебя до сих пор зубы целы. От такой желчи обычно эмаль крошится. За стойкой Ген Су замирает в полудвижении, взгляд прилипает к Таносу. Он проливает половину мартини мимо бокала — прозрачная лента стекает по стойке, прерывая поток красного света. Су Бон мгновенно оглядывается, хмурит брови и шикает. Бармен вздрагивает, глаза все еще широко распахнуты, липкие пятна блестят, как смазанные зеркала. Он хватает тряпку, скользит ею по поверхности, переводя взгляд с Таноса на Нам Гю, но молчит. — Who is he? — повторяет Су Бон и дергает капюшон ниже. Движение резкое и нервное. Нам Гю стучит пальцами по бедру, ощущая собственное раздражение как электрический разряд. Ну какая конфиденциальность. Будь на моем месте фанатка, спрыгнул бы прям со сцены и подкатил бы на глазах у всех без раздумий. — Знаешь, Танос, — он делает паузу, скользя взглядом по напряжению скул чужого лица. — А тебя это ебать не должно. Имя звучит как пощечина. В уши будто добавили еще один бас. Нам Гю чувствует, как холод стекла переходит в кожу, как напряжение поднимается вдоль позвоночника, вплоть до кончиков пальцев. На секунду Су Бон дергается, губы сжимаются в тонкую линию. Он делает долгий вдох — гасит внутреннюю вспышку. Нам Гю это видит и невольно усмехается: победа маленькая, но сладкая. Не успевает ей насладиться — Танос наклоняется ниже. Пространство между ними рвется, как натянутая резина, дыхание в лицо и горячее, смешивается с клубным дымом, пахнет табаком, пролитым Jameson и влажным телом. Глаза становятся нечитаемыми. Нам Гю кусает внутреннюю сторону щеки — вкус железа, чтобы не дернуться. Ногти впиваются в ладонь, удерживают на месте. — Вот оно что, — тянет Су Бон, качая головой. Кривая улыбка мнет губы, он снова смотрит прямо. — Ты и сам не знаешь этого мудака? You like it, huh? When they don’t even remember your fucking name, Nam Su? Нам Гю чувствует, как стекло дрожит в руке. Лед звякает, жидкость плещется на пальцы. Он собирает голос медленно, выдавливая слова так, чтобы не дать языку споткнуться. — Нет, что ты. Мне нравится другое, — говорит он, чуть поднимая стакан, будто в тосте. — Когда со мной разговаривают как с человеком. Нравится, когда не бьют в лицо прямо посреди моей рабочей смены, после того как сами же вымолили поцелуй. Когда не сбегают на утро после того, как я не дал попасть в полицейский участок и в очередной скандал. Когда не сваливают все дерьмо на меня, даже если я ни при чем. Когда врут поменьше, знаешь, нравится. И себе, и мне. Нам Гю делает быстрый глоток и усмехается сильнее. Растягивает буквы. — И нет особенно мне нравится, когда мое имя хотя бы помнят. Этот мужик, кстати, преуспел, — коротко облизывает губы и смотрит прямо в глаза. — Два года, миллион раз повторений, Танос. Нам Гю. Не Нам Су. Не «эй, ты». Нам. Гю. Уголки губ подрагивают. Рука сжимает стакан и резко ставит его на стойку. Лед громко звякает, как зубы при ударе. — Приятно познакомиться, конченый ты ублюдок. Су Бон дергается, будто от удара в живот, но молчит. Слова рассыпаются в воздухе металлической стружка. Музыка орет, толпа смеется, где-то сыплются чипсы на пол, но в радиусе одного метра — только пульс. Общий, неровный. Дрожь ползет по телу Нам Гю снизу вверх — от пяток до плеч, колени тяжелеют, мышцы тянут вниз. Запястья мокрые, ногти врезаются в кожу, виски пульсируют. Он усмехается еще шире — потому что если не усмехаться, дрожь выдаст его раньше слов. Су Бон сгибает пальцы, стучит по стойке. Ритм нервов пробивается наружу. Тянется в карман — шорох кожи, звон монет, хруст бумаги режут клубный шум. Нам Гю щурится, следя за ладонями: блеск металла колец, глянец разноцветных ногтей. Танос вытаскивает несколько купюр, прижимает к стойке — Пошли, — бросает наконец и хватает Нам Гю за запястье, грубо стаскивая с барного стула. Нам Гю не сопротивляется. Язвительность, которой он только что расправился, сжимается в желудке, заставляя прикусить губу. Не может отказаться от удовольствия: мгновенно разворачивается, показывая Ген Су средний палец. Бармен дергается, глаза широко распахнуты. Нам Гю чувствует, как жест, эта маленькая провокация, разливается теплом и острым кайфом, смешиваясь с шумом, светом, дыханием Су Бона и липкой плотью клуба. Сзади кто-то кричит, хлопают ладони, требуя возвращения на сцену. Ударные начинают разогрев, а Су Бон ведет его не туда, не на свет, а к заднему выходу, где пахнет сыростью и мокрым бетоном. Нам Гю кашляет, смотрит вниз — пол плывет под ногами, и от резкости движений и переизбитка дрожи внутри кружится голова. — У тебя концерт, долбоеб. Су Бон не оборачивается. — А у тебя — мозги. Но ты ими не пользуешься. Толпа у выхода сбивается в плотную массу — чужие локти, руки, вспышки телефонов, густой запах алкоголя, пота и табачного дыма. Танос не церемонится: перехватывает ладонь, протаскивая через снующих людей, и сжимает чужой воротник так, что Нам Гю едва ли не спотыкается о собственные ноги. Пальцы горячие, будто железо, нагретое лампами сцены. Они выходят на улицу — обратно в реальность, пахнущую бензином и выхлопами. Воздух вонзается в легкие — резко, больно, но зато после духоты клуба можно снова дышать. Нам Гю кашляет, сплевывает вкус гари и липкого рома. За спиной захлопывается дверь клуба, липкая от потных ладоней и сиропных коктейлей. Звук приводит мысли в порядок, и он впервые дергается, будто приходя в себя, и пытается вырваться — но только натыкается плечом на чужую грудь. — Ты че, ебанулся? — сипло выдыхает Нам Гю, хватая Су Бона за руку, давящую на шею. — Отпусти меня, ты, блять, конченый. Я сам идти могу. — Сам? — Танос резко тянет его ближе, почти вплотную, так что между ними остается лишь тонкая полоса холодного воздуха улицы, тут же нагреваемая до невыносимых температур. — You hear yourself? Под конец вечера ты бы валялся в канаве, face down, если бы не я. Глаза у Нам Гю мутные, но где-то в их глубине что-то дергается. Он усмехается. Алкоголь мутит сознание и вываливает всю скопленное раздражение в наглость: прижимается ближе, чувствует биение сердца под худи — сильное, рваное. Высокая подошва черных берцев почти выравнивает их рост, но Нам Гю все равно задирает подбородок. Старается не замечать, как дрожат собственные руки, ощущая тонкое, почти электрическое натяжение в расстоянии между кожей его опущенной ладони и чужим бедром. — Герой, блять, — выдыхает он, растягивая губы в полуоскал. Мимо пролетает девчонка в блестках, задевает плечо Нам Гю. Он теряет равновесие, но Танос хватает его, удерживая. Грубо, так, что ткань кофты под курткой режет кожу. Дергает вверх, тут же разрывая соприкосновение тел, и вновь тащит за собой, заставляя спотыкаться о собственные ноги и шаркать по асфальту подошвами. — Полегче, я не вещь, — огрызается Нам Гю, хрипя и поправляя ворот куртки. — What a pity, блять, — шипит Су Бон, не оборачиваясь. — Хоть бы полезным был. Гул толпы тает. Музыка дохнет последним аккордом, крики и смех растворяются за бетонными стенами клуба, и августовская ночь вцепляется в кожу горячим дыханием, пока Танос рывком отводит его к машине, припаркованной в стороне. Нам Гю, пошатываясь, хмыкает, переводя взгляд с маячащей перед глазами спины Су Бона. Рядом с такой тачкой никакое черное худи не спасет. Конечно. У него не может быть ни жалкой Sonata, ни забитой пылью K5. Нет. Ядовито-красный Porsche, лакированный так, что каждая неоновая вывеска города прилипает к капоту: зеленый крест аптеки, синяя линия вывески, кислотно-розовое лицо модели с баннера AmorePacific. Тонированные окна, узкие фары. Металл дышит холодом, будто свежая глянцевая краска. Ну и позер, — думает Нам Гю в который раз и дергает руку, но Су Бон не отпускает: открывает дверь и резким движением вталкивает его внутрь. Он падает боком на сиденье Recaro, гулко ударяясь плечом. Куртка едет по коже, оставляя влажный след, волосы сбиваются в сторону и липнут к вискам. Скривившись, Нам Гю вытягивает ноги намеренно, упираясь подошвами в бардачок — грязные следы на идеально чистой панели. — О, даже так? — он встряхивает головой, усмехается, глядя снизу вверх пьяно и несдержанно. — Ты со всеми своими шлюхами такой обходительный? Или у тебя тарифы разные: кого-то в love-отель, а кого-то не брезгуешь прямо на своей кровати раскладывать? Давай, прокати. Оценю сервис. Су Бон молчит. Щелкает языком, смотрит вперед, будто и не слышит. Но по линии челюсти видно, как напряглись скулы: жесткая тень натянулась от уха к подбородку. Нам Гю усмехается шире, запускает руку в карман. Пальцы дрожат, мышцы сводит от напряжения. Нащупывает влажный скомканный цилиндрик, шуршит пачкой. Сигарета прилипает к ладони, пахнет спиртом и сладким табаком. — Не кури в моей, блять, машине, — резко дергается Су Бон, тянется перехватить. Но Нам Гю отшатывается, чуть заваливаясь назад. Прикусывает фильтр, щелкает капсулу. Усмехается прямо в глаза, покачивая головой: — Без рук, — он щурится, и плечо упирается в спинку сидения. — Пока не заплатил — никаких касаний. Правила такие, разве не в курсе? Зажигалка щелкает — искра, потом слабое пламя. В нос ударяет густой запах табака, с едкой сладостью ментола. Нам Гю делает затяжку, задерживает и выдыхает дым прямо Су Бону лицо. Тот не отстраняется. Мгновение — длинное, натянутое, как струна. Согретый во рту дым, дорогая химия кожи сидений, бензин, и вкрадчиво — сцена, ее металлический привкус, световые кабели, влажный пот после концерта. Снаружи слышно, как старый мотороллер никак не заводится; хрип, пауза, еще попытка. Их разделяет меньше метра, но пространство дышит, будто перегретый воздух над асфальтом — колышется, давит в виски. У Нам Гю все плывет: в глазах рябь от алкоголя и неона, но он не слепой. Лицо Су Бона перед ним — четкое. Яснее, чем все остальное. Взгляд скользит сам: от капюшона худи, влажного на краях, к линии шеи, которую тянет вперед; дальше — к плечам, напряженно приподнятым. Фиксирует каждую деталь: — дергается мышца под глазом — и у него самого щелкает в висках, словно сдал нерв; — губы приоткрываются, ловят воздух, но вместе с ним вытягивают и остаток его собственного дыхания; — кадык вздрагивает, резкое движение — горло будто режет чем-то горьким, и Нам Гю ощущает это в собственной груди; — пальцы на металле двери сгибаются и разгибаются, коротко, нервно, и у него самого сводит ладони; Нам Гю чувствует каждое это движение кожей: в шее жар, в груди удары сердца ломятся наружу. Смотрит, не отрываясь, пока пространство между ними сжимается до липкого. Ритм движений — сбивчивый, как если бы сам Су Бон не понимал, куда себя деть. И так и есть. Нам Гю хмыкает. Су Бон сам не знает, зачем все это делает. Зачем сорвал концерт, зачем потащил через толпу вонючего клуба, зачем швырнул в эту машину с кожаным салоном, пахнущим слишком дорогим пластиком, зачем снова подставляет себя и Нам Гю под этот глупый, бесконечно повторяющийся цикл. Он напряжен до звона в висках, будто в ребра вставили железные спицы. Но в том, как тяжело двигаются ресницы, как дыхание сбивается — есть что-то слишком близкое, непозволительное. Взгляд рвется с места на место, и в каждом рывке плеч, в каждой мелкой дрожи тела чувствуется потерянность. Нам Гю прикусывает губу — то ли чтобы не рассмеяться от нелепости, то ли чтобы не ляпнуть что-то, что потом будет жечь. Сам себе не признается: ненавидит ли себя за то, что пришел, или боится услышать собственный голос в этой тесноте, когда они окажутся слишком рядом. Алкоголь шевелит мысли и выталкивает то, что и подумать — страшно. Сладко наблюдать за чужим напряжением: как будто держишь в руках нитку, дерни — и все развалится. Хочется поймать хоть кусочек, вдохнуть его воздух, нащупать то, что обычно надежно спрятано. Внутри него все трещит от парадокса: слишком много и слишком мало сразу. Капля пота медленно стекает по виску, щекочет, а дышать — невозможно. Оба собирают себя в кулак, но взгляд в глаза ломает любую стратегию и понимание, что делать дальше: сминает мысли, рвет дыхание, превращает все в простое, жадное желание — сделать хоть что-то, любое движение. Хоть какое-то оправдание и тому, что происходит сейчас, и тому, что происходило ранее. Нам Гю сдается первым. Медленно проводит ладонью по лицу, втирая в кожу запах дыма. Кривит рот в усмешке: — Ты че завис? Стоишь, как статуя, и пялишься. Су Бон вздрагивает. Быстро отводит взгляд, дергается, бросает: — А сам-то. Его кроссовок толкает ботинки Нам Гю, заставляя того поджать ноги внутрь. Дверь захлопывается с гулким щелчком. Запах в салоне сразу сгущается: острый дезодорант, въевшийся в ткань худи, и что-то металлическое, как привкус крови на зубах. Нам Гю косится в зеркало заднего вида, ждет, пока Су Бон обойдет машину. Слушает, как скрипит гравий под его подошвами, как хлопает водительская дверь. Секунда — и он уже рядом: руки на руле, ладони перебирают гладкую кожу. Танос несколько секунд смотрит в лобовое стекло, потом резко дергается в его сторону — и будто передумывает. Только бросает коротко: — Пристегнись. Нам Гю слушается. За окном — растекающаяся Корея. Светящиеся вывески 7-Eleven, белые таблички с иероглифами, мокрый асфальт, блестящий от фонарей. Колеса чужих машин проскальзывают мимо. Су Бон наклоняется к замку зажигания. Пальцы дрожат — то ли от злости, то ли от всего, что копится между ними. Ключ царапает пластик, никак не находит паз. Звук скрежета металлический, режет ухо. Раз. Второй. — Блять, — шипит он, резко дернув плечом. — Да что ж не лезет-то… Нам Гю наблюдает с прищуром. Видит, как двигаются суставы пальцев, как пересыхают губы, как кадык резко скользит вверх-вниз. Усмешка сама тянется по лицу — слишком все живое и нервное. Он не выдерживает: — Фанаткам тоже так говоришь? Су Бон дергает уголком губ, но не поворачивается. — Завали. Not your business. Нам Гю фыркает, облокачивается затылком на подголовник, лениво перекатывает язык по зубам. — Ага, значит. Сразу видно — опытный. Сам не понимает, зачем доводит. Глупая защитная реакция — и она совсем не поможет ему в том, что он хочет делать и говорить дальше, но сдержаться не может. Су Бон резко выдыхает, пальцы, наконец, вставляют ключ в замок. Секунда густой тишины — и звучит почти умоляюще, со сдавленным горлом: — Oh god, Нам Гю, заткнись уже. Нам Гю отворачивается к окну. Мир плывет в стекле, и он ловит себя на том, что глотает воздух так, будто в горле застрял железный гвоздь. Сердце колотится в такт с вибрацией мотора. Внешний мир упирается в глаза: вокруг — мокрый асфальт и статичные рекламные щиты; внутри — запах ночи и что-то горячее, липкое, на языке. Щека прикладывается к холодному стеклу, и через секунду он откидывается назад, будто его качнуло. Ноги расползаются под неловким углом, и все сиденье кажется слишком узким для него — приходится то скрещивать колени, то вдавливать пальцы в край кожаной обивки, чтобы не дергаться. Щеки горят неоновой и пьяной краснотой. Взгляд плавает между отражением себя в окне и профилем Таноса. Тот ведет быстро и бездумно, отчего дрожит картинка перед глазами и скапливается у горла ком. Нам Гю хочет сказать все сразу, как и собирался, но не может найти слов и лишь смотрит, как машина ломает город на две полосы света: стекла расплываются мигающими знаками, и в салоне пахнет смесью мятного Chilsung, старого табака и бензина из вентиляции. Скашивает взгляд в сторону Су Бона снова: тот вцепился в руль до побеления костяшек. Только иногда глаза скользят в его сторону — на полсекунды, не больше, и тут же возвращаются на дорогу. Эти крошечные взгляды, резкие, как укус, Нам Гю ловит каждый раз и внутренне улыбается. Музыку Су Бон не включает. В машине густая тишина, которая давит на уши, — в ней слышны удары сердец, трение ткани, стук ногтей по рулю. Нам Гю вдруг втягивает носом воздух, откидывается чуть ближе к центру салона и, не глядя, бросает лениво: — У тебя что, руль из мыла? Так держишься, будто сейчас выскользнет — и пиздец. Пауза расползается, и он чувствует, как Су Бон сжимается плечами еще сильнее. Что говорить дальше — неясно. А главное, как начать говорить то, что действительно хочется. Все такое странное и неестественное, что предпочтительнее было бы задохнуться, избежав всей неловкости. Решимости с каждой секундой все меньше и меньше, и Нам Гю надеется, что алкоголь ударит в голову с новой силой. Мысли сами завязываются в узел, стягивая дыхание. Нам Гю смотрит на чужие руки — длинные, узловатые пальцы с цветными ногтями. Лак чуть стерся на краях, но глянец все еще ловит каждый всплеск уличного света, отражает неон, светофоры, фонари. Блики ложатся неровно — то красным, то зеленым, и это кажется почти смешным в своей хрупкости, нелепым рядом с чужой, напускной серьезностью. Как странно. Человек, ради которого ревет сейчас целый клуб, ради которого толпа прыгает, требует, кричит, — сидит сейчас рядом с ним в полутемной машине и везет непонятно куда. Там, наверное, уже носятся менеджеры, звонят телефоны у звукаря, злится продюсер. Вся сцена ломится от ожидания, прожектора слепят пустое место. Их «золотой мальчик», их Танос, испарился. Тишину разрывает звонок. Один — резкий, слишком громкий в тесном салоне. Су Бон не берет. Звонок стихает, и через секунду — снова. И снова. Машина заполняется этим дребезгом. Он тянется к телефону — пальцы выхватывают устройство с панели. Мельком — экран освещает лицо холодным светом. Несколько уведомлений смахивает нервным движением. На одном задерживается дольше — и в этот миг у него дыхание вдруг срывается, перехватывается. Нам Гю успевает заметить — короткий сбой, как будто сердце на секунду остановилось, — что же там? Но тут же Су Бон спохватывается: блокирует экран, выключает звук и швыряет телефон на заднее сидение. Удар глухой, и от этого в груди что-то отзывается металлическим звоном. Вся машина шоу-бизнеса, вся эта дорогая, шумная, ненасытная махина — сейчас где-то там, в панике, скрежещет зубами, ломает головы, не понимая, куда делся их любимчик. А он — здесь. Не на сцене, не в прожекторах, а в темноте, в тесном салоне, рядом. Везет Нам Гю куда-то в этой слишком простой, будто чужой черной толстовке. Никаких кислотных вставок, никаких лимонных курток. Худи закрывает его плечи, капюшон накинут низко, и кажется, что вся эта витринная дерзость — спесь, ярость, эта дерганая наглость — слезла, растворилась вместе с блеском прожекторов. Вместо Таноса остался один только Су Бон. И в этом есть что-то до дрожи странное: без софитов, без толпы, без этих бесконечных лайков — его лицо выглядит иначе. В свете вывесок, скользящих по лобовому стеклу, оно становится слишком живым. Не тем живым, как когда он кривляется на сцене, бросает слова в зал и дергает мимикой, а другим — человечным, уязвимым. Глаза, едва видные из-под капюшона, наполнены растерянностью. В них дрожит что-то тихое, и Нам Гю приходится дышать чаще, не зная, отвернуться ли или вшить этот образ под веки, чтобы горел там и саднил сетчатку ежесекундно, не позволяя забыть. Су Бон сейчас — один из сотен людей, что снуют по ночному Сеулу с пакетами из GS25. Не рэпер с миллионом фанаток, которые закидывают директ голыми фотками, а просто обычный парень. Такой, у которого жизнь идет не по расписанию туров, а по простым мелочам. Кто-то утром проспал будильник, выскочил из дома без завтрака, а потом злился весь день, потому что кофе оказался разбавленным и невкусным. Другой — стоял в пробке, опаздывал на работу, матерился, и тут еще такси подрезало. Кто-то весь вечер пялился в счет за электричество, прикидывая, хватит ли до получки. По выходным — поход в супермаркет, очереди у кассы, корзина с яблоками, которые все равно через два дня сгниют в холодильнике. Или бессмысленное шатание по торговому центру, где скидки и яркий свет, и все одинаково утомляет. Су Бон сейчас — обычный человек. Он рядом, в салоне машины, и дышит, и сжимает руль, и думает о своем мелком и незначительном, как сотни других людей. И Нам Гю чувствует это телом: будто воздух стал тоньше и тише. Сигарета в его пальцах давно догорела, и он лениво щелкает ею в щель открытого окна. Следит, как красная точка огня гаснет и растворяется в мокром воздухе Сеула. Ощущает привкус горечи на языке, будто внутри остался пепел. И думает — а если бы Су Бон не был рэпером? Если бы у него не было этих липких фанаток, не было туров, визжащих толп, журналов с его лицом? Был бы обычным. Ну, продавцом в круглосуточном на углу, таскал бы коробки с лапшой и раскладывал бы лотки с чипсами. Или, скажем, парковщиком в торговом центре, в этой нелепой жилетке со светоотражающими полосками. Какая, в сущности, разница? Нам Гю ведь плевать. Для него вся эта карьера — даже не плюс, а сплошной минус. Слишком много лишнего шума, слишком много девчонок с одинаковыми губами. А он — он ведь хотел быть рядом не из-за этих софитов. Ему хотелось Су Бона, не Таноса. Руки сами тянутся к чокеру на шее. Холодная цепочка врезается в кожу, ощущается как металлический ошейник. Он машинально трет его большим пальцем, и раздражение накатывает так, что почти сводит скулы. Хочется сорвать, разорвать, бросить. Ладонь сжимается, цепляется за металл, злость вспыхивает — глупая, немая, детская. Но Нам Гю замирает. А зачем снимать? В глазах Су Бона он все равно так такой же, как все эти девчонки в чокерах. Ждущие, липкие, готовые довольствоваться крошками. Может, даже хуже — потому что он-то ближе. Потому что видит то, что им недоступно, и все равно остается в стороне. Нам Гю втягивает воздух ртом. Отпускает цепочку. Чуть горчит в легких. А Су Бон есть Су Бон. Хоть рэпер, хоть продавец в задрипанном магазине на окраине, хоть странный тип, раздающий флаеры с рекламой дантиста в подземке. Пока он остается собой, остальное не имеет значения. Как и то, кто — сам Нам Гю. Что ж, такой же незначительный, как и все фанатки? И — ладно. Да хоть кем он будет для него. Нам Гю ведь сам для кого угодно может быть кем угодно. Танос тут не исключение. Даже если завтра выкинет его, даже если сегодня — окончательно. Хуже не станет. Голая логичная правда, но все равно приходится задержать дыхание — мысли текут сами, рисуют чужие и липкие картинки. Су Бон — не репер, и они сидят не в этой дорогущей машине, а в маленькой квартире с облупленной штукатуркой. Нам Гю — на краю дивана, дергает шнурок от спортивок, а Су Бон чиркает зажигалкой, щурится в табачном дыму. Тепло от лампочки под потолком — желтое, теплое, как от супермаркетных акций «1+1». Вроде дерганное, но отчего-то совсем не мешает. Или — Су Бон возвращается с работы, с совершенно обычной и не включающей в себя миллионы лайков в инсте и цепляющиеся за ткань кислотных футболок ладони. В руках — пакет с лапшой быстрого приготовления, пахнет улицей и чем-то масляным. Бросает его на стол, ворчит, что ноги гудят, а Нам Гю лениво швыряет ему полотенце и пинает табуретку ногой. Или вот — дождь хлещет по стеклам автобуса, сиденья липнут к коже, пахнет мокрой одеждой и резиной. Нам Гю смотрит в окно, а Су Бон кутается в капюшон, изредка дергает его за локоть: «Твоя остановка. Я останусь у тебя?». И все, никакой магии. А потом, промокнув, они вместе в прачечной, устало ждут, пока машинка дощелкает цикл, и спорят, чей носок потерялся. Смех в пустой комнате, запах порошка и теплого хлопка. Или еще проще — лето, двор, шумные дети с пластиковыми мечами. Сидят во дворе на лавке, пьют Chilsung из пластиковых бутылок и едят мороженое в вафельных стаканах. Слушают гул машинной трассы и не говорят ничего. А зачем? И так ведь хорошо — тихо, спокойно и рядом. Сахар тает на пальцах, липнет, и никакой «Танос» тут не нужен. Нам Гю вдруг тянет вверх края губ, почти незаметно. Эти сцены кажутся ему реальнее, чем любые постеры на билбордах, и от них щиплет глаза. Он раздраженно трет их тыльной стороной ладони, сжимая улыбку до нуля, и проводит после пальцами по волосам, зачесывая их назад. Какая же все это хуйня. Приторная и совершенно глупая. Ни в одной реальности этого не могло бы быть. Да Нам Гю и сам бы не допустил. Слишком это теплое, слишком бытовое — не та эстетика, не тот формат. Тепло — штука невыносимая: вроде хочется сунуть руки внутрь, но не знаешь, что с ним делать, и обжигаешься. Особенно рядом с Су Боном. Тем более, что он — все-таки Танос. Лицо на постерах, голос в колонках, бесконечные фанатки в чокерах. Он не имеет права втиснуться в автобус, пахнущий мокрой одеждой, не имеет права жевать мороженое на лавке. И Нам Гю тоже не имеет права мечтать об этом. Поэтому план остается прежним: никаких кухонь, никаких таких мыслей. Не за этим он тащился сегодня в клуб. И не ради этого сидит сейчас с Су Боном в одной машине. Нам Гю откидывает голову назад, затылком упирается в кожу сиденья. Расстегивает куртку, трет пальцами горло, будто от этого станет легче дышать. В груди тихо щекочет — то ли от воздуха в салоне, то ли от мыслей, которые никак не рассасываются. — Ты даже себе врешь, — тихо, почти лениво бросает он. С чего-то же надо начать. Су Бон молчит, но чуть дергает плечом. Чужой голос звучит слишком резко после долгой густой тишины. — А я-то думал, тебе на всех плевать, — продолжает Нам Гю. — Что говорят, что думают. А тут вот как. — Dude, ебаный рот… Чего ты хочешь на этот раз? — он не смотрит на Нам Гю, глаза упрямо врезаны в темноту за стеклом. Говорит, и уже не может остановиться. — Зачем ты вообще на концерт явился? The reason, м? You think, я просто так перенес его из твоего клуба? — А что, мне теперь нельзя приходить? — выдыхается Нам Гю. Язык сам выкатывает слова, будто сквозь зубы, а внутри на самом деле язвить не хочется. Совсем. Сейчас, рядом с этим странным, тихим, живым Су Боном, хочется молчать или, наоборот, сказать что-то простое и легкое. Но выходит привычная колючка. — Обидно, между прочим. Настолько видеть меня не хотел? Танос морщится. Бросает короткий взгляд в сторону и сильнее давит на газ. — Да, блять, не хотел. Фраза врезается в тело. Нам Гю сжимает колено ладонью, резко тянет ткань штанов на себя. Зубы прикусывают внутреннюю сторону щеки — горчит, вкус железа разливается на языке. Взгляд сам уходит в сторону, к окну, где ночной Сеул течет неоном, размытый дождем. И что? И так ведь знал. Он медленно облизывает пересохшие губы. Соль вперемешку с остатками табака и виски расползается по языку. Хочется что-то сказать в ответ, хлесткое, грубое, но рот так и остается приоткрытым, а слова тонут. — Так а чего в свою машину затолкал тогда? — наконец выдыхает он. Голос сухой, как наждачка, и слишком спокойный для того, что внутри. Танос сжимает руль крепче. На костяшках выступают синие жилы, кожа натягивается, и белеют пальцы. Машина чуть сбавляет скорость, и в зеркале вспыхивает его взгляд: резкий, короткий, с обидным намеком на испуг, который он старательно гасит раздражением. — Quid pro quo, — фыркает Су Бон, рот дергается, словно слово кислое. — Don’t overthink it. Нам Гю медленно поворачивает голову. Проводит языком по зубам. Челюсть чуть тянет вбок. Ну, пришло время. Он собирает себя в кучку, вытягивает воздух и давит насильно усмешку. Уголки губ застывают в чем-то средне-нейтральном. — Да ну? — почти шепчет, растягивая слова. — А тем ребятам, с которыми ты сцепился пару недель назад, кажется, что задуматься стоило бы. Танос мгновенно меняется. Сначала — чуть шире ноздри, потом взгляд дернулся сбоку, и только после напряглось все тело: плечи приподнялись. Нам Гю это замечает и, против воли, фыркает — тихо, сдавленно, будто воздух застрял в зубах. Попал в яблочко. И вот хрен поймешь — весело это или тоскливо. Часа два назад он бы ржал в голос, а сейчас, в этой дорогой коробке на колесах, под неоновой дрожью за стеклом, смешного не видится вообще. Но привычка делает свое дело: все эмоции Нам Гю пихает глубже, в карман, где уже завалялось слетевшее с пальца кольцо, и он механически крутит его, чтобы хоть чем-то занять руки. — What the fuck do you mean? — бросает Су Бон. Уголки губ подрагивают, и он прищуривается. — Ну как же, — Нам Гю выпускает воздух через нос, криво усмехаясь. — Они пару раз потом в клуб заглядывали. Мол, узнали меня. Когда ты, блять, подбирал меня у входа. Видимо, твоя истеричка тогда их так впечатлила, что теперь зовут тебя пидором. Шутят, а кто не стал бы? Редкий кайф — поддеть звездного рэпера и выбить из него хоть что-то. А ты, сцепившись с ними, все только подтвердил. Красавец, блять. Явно отскочили тогда только из-за того, что я подошел. Растерялись, видать. У Таноса дергается скула. Нижняя губа прикушена так, что белеет. Плечи становятся еще тяжелее, тело за рулем будто сжимается внутрь. Злится, ну вы посмотрите на него. Нам Гю скользит по нему взглядом, прищуренным и ленивым. Внутри щекочет. — А чего злишься? — хмыкает он. — Неужели они пра… Он не успевает договорить. В горле резко сводит. Ладонь влетает к губам, вторая тут же цепляется за шею. Живот скручивает так внезапно, что уголки глаз сами наполняются влагой. Блять, нет. Только не это. Внутри поднимается волна, жгучая, горячая, обжигающая пищевод. Его выворачивает без предупреждения. Грудь складывается пополам, мышцы живота сводит так, что в глазах темнеет. Охуенный тайминг. Звездный, сука, час. Воздух режет ноздри, слюна густыми нитями тянется к пальцам. Такой весь красавчик, с острыми шуточками, и тут же блюешь себе на колени. Просто пиздец. Глаза Су Бона расширяются. Он резко давит на кнопку аварийки — сухой треск реле заполняет салон, красные отблески мигают на обочину и стекло. Машина сбрасывает скорость; шины с визгом срываются по асфальту. Гул двигателя переходит в натужный рев, и тут же их обоих кидает вперед, в ремни. Резкий запах кислого рвотного рвется в воздух, мгновенно перебивая дешевый Black Ice, который беспомощно болтается на зеркале, ударяясь о стекло. — Сука, предупреждать надо! — выдыхает Танос. Он тянется через сидение, дергает бардачок, нащупывает пакет и сует его Нам Гю, который уже согнулся дугой, держась бледнеющими пальцами за панель двери. Нам Гю трясется, будто его пробивает током. Сухие рывки сменяются влажными звуками, от которых сводит зубы. Ладонь скользит, ногти стучат по пластику, пока он вжимает лицо в этот чертов пакет. Потрясающе. Теперь уж точно похуй, что говорить дальше. Вонь алкоголя, кислоты и дешевого табака разливается по салону, забивается в щели, в ткань, в кожу сидений. Су Бон морщится, но пакет не отдергивает — держит рядом, чуть наклоняясь, чтобы тот не уронил. — Fuck, — цедит он сквозь зубы глухо и коротко. Лезет в дверцу, вытаскивает влажные салфетки. Почти бросает их на колени Нам Гю, но в последний момент останавливается и все же сует их в чужую руку. Пальцы на секунду касаются влажных, горячих пальцев Нам Гю. — Take it. Умудрился обосрать даже машину. Нам Гю кашляет, глотает воздух, промакивает рот, салфетка липнет к губам. И вдруг усмехается — полузакрытые глаза, волосы сбились на лоб, лицо серое, губы влажные. — Тебе идет… когда ты бесишься. Су Бон закатывает глаза, не выдерживая. Протирает коробку передач, комкает салфетку и с силой запихивает ее в подстаканник. Протягивает бутылку воды так резко, что пластиковая поверхность стукает глухо о кольцах на чужой ладонь. Нам Гю судорожно хватает ее обеими руками, глотает жадно, обливаясь, холодная вода катится по подбородку, по шее, капает на кожу сидения. — Еще раз — и высажу нахуй, — шипит Танос. — Плевать, где. Он разворачивается, кидает взгляд на дорогу, рывком крутит руль, давит на газ. Машину снова тянет вперед, колеса скрипят, оставляя на асфальте черные полосы. За окнами фонари превращаются в вязкую кашу, свет фар встречных машин расползается, режет глаза. Нам Гю откидывается назад, тяжело дыша. Вытирает рот рукавом, размазывая воду и слюну. В глазах — мутный блеск, смесь алкоголя и упрямства. — Ты… — он делает вдох, слова рвутся сквозь кашель. — Да кому ты пиздишь. Хоть в руки тебе блевать буду — ты ж все равно останешься. Су Бон резко поворачивается. — Ты охуел? — А разве не прав? — Нам Гю чуть наклоняет голову, ухмылка липнет к лицу. — Вон, как тащил на себе в прошлый раз. Спину не надорвал, м? Су Бон шумно выдыхает, и сразу же вдавливает педаль в пол. Машину срывает вперед — двигатель ревет. Огни фонарей за окном расползаются в длинные, тянущиеся световые туннели; красные стоп-сигналы чужих машин растекаются в кляксы, отражения неоновых вывесок разрезают мокрый асфальт, превращая его в пульсирующую ленту. Тело Нам Гю прижимается к спинке кресла, вибрация пронизывает ноги, грудь, в висках пульсирует ритм, будто мотор сцеплен с сердцем. Втягивает воздух — густой, тяжелый, липкий от резины, горячего металла и влажной ткани сидений. Каждый вдох цепляет горло, заставляет слегка захлебываться. Сиденье словно пытается вырваться из-под них, и это странно возбуждает, а кровь гудит в висках, мутя взгляд. Чувство азарта и злости поднимается в груди одновременно — будто на грани драки и ненависти. Су Бон не отвечает ни на одну его фразу так, как ему бы хотелось. Это злит, но внутри — ощущение знакомое и острое: терять уже нечего. Нам Гю косится на чужой профиль. Дергает в груди выдох и зажмуривает глаза. Адреналин шипит по венам. Внутри что-то скручено узлом, яростным, липким. В голове мелькают сцены: фанатки, к которым тянулся Танос, его руки, чуть заметный смех, жесты мужика в клубе — всн скапливается в жуткий комок. Последний раз, — едва слышно шепчет он. Последний раз, и вернусь на свое место. Нам Гю резко двигается ближе. Пальцы цепко вцепляются мягкий хлопок худи, скручивая ткань у груди Су Бона в жгут. Вторая ладонь за долю мгновения хватает подбородок, резким движением разворачивая лицо к себе. И прежде чем тот успевает вдохнуть, отшатнуться, выругаться — Нам Гю уже ломает границу, наваливается, врезается в него губами. Сыро, горько, пьяно. Губы скользят вслепую, сбиваются, задевают щеку, цепляют угол рта. Вкус виски и жженого сахара, соленый привкус кожи, пот, кислота лайма, металлическая отдача от зубов — все перемешивается, и кровь бешено гремит в висках. Зубы скользят, срываются на губу, импульс превращается в укус — сбитый ритм дыхания, слишком много тела и слишком мало воздуха. Безумный шум в ушах, рваный выдох — лкогольный жар валит с языка. В груди рвется азарт, злость, горячий ком, будто электрический разряд, пробегающий по коже. Су Бон вздрагивает всем телом, будто его ударили током от головы до пят. Глаза расширяются до предела, зрачки черные и острые, режут темноту салона, и в них — панический блеск. Он дергается назад, пытается оттолкнуть, но поздно: руки уже дрожат, руль уходит, и весь машину бросает вбок. Шины визжат так, что скрипящий звук режет уши, по асфальту летят клочья резины. Взлетают брызги воды, ослепляя стекла. Салон наполняется запахом жженого каучука и металла. Ледяная отдача, удар ремней о ключицы — кровь в жилах взрывается. Их телами швыряет вперед. Ремни впиваются в грудь, сминают ребра, оставляют огненные полосы на коже. Мир дергается, разрыв кинопленки: миг — и дорога подлетает под нос, скрип покрышек, жуткий вой мотора, миг — и отбойник в метре от двери, блестит сталь. Нет кислорода, только инстинктивный запах страха в мельчайшей доле секунды — острый, металлический, как запах крови. Су Бон со всей силы вдавливает тормоз. Под ногами пол будто уходит вниз, в пустоту. Машину трясет, мотает, металл трется о металл, колеса срываются в хриплый юз и с визгом рвут асфальт. Ее выносит к обочине. Позади клубится дым, пар, мокрые облака. Где-то рядом сигналят, бьют по клаксон другие авто, кто-то выкидывает руку в окно, орет что-то матом; в воздухе стоит резкий запах жженой резины и мокрого асфальта, смешанный с бензиновой гарью. Они застыли на полосе, перекрыв движение, красные огни стоп-сигналов и прожектора фар рвут тьму, как лезвия. Где-то сзади кто-то тормозит так, что в салон долетает глухой удар колес о лужу, свист резины. Внутри же — все замирает. Спертый воздух, влажный, липкий, от которого першит в горле. На долгие мгновения Танос цепляется взглядом за лобовое стекло и дышит сбивчиво и судорожно. Руки вцеплены в руль до предела — костяшки белые, сухожилия выпирают, будто сейчас прорвут кожу. — Ты совсем ебнутый?! — крик рвет горло, хриплый и надорванный. — Мы, блять, чуть не сдохли из-за тебя! У тебя все мозги на месте, или ты их тоже блеванул в салоне?! Хрип дерет связки, губы дрожат, дыхание рваное, будто легкие разорваны в кровь. Все его показное позерство, все английские словечки растворились: гортань саднит от резкости. На уровне рефлекса, предательски, пальцы тянутся к губам. Там горячо, словно ожог. Кожа будто прожжена насквозь. Нам Гю откидывается назад и смеется. Смех рваный, низкий, будто застрял где-то в груди и прорвался наружу хрипом. Его ни капли не трясет — ни от того, что их чуть не размазало по асфальту, ни от визга шин, еще звенящего в ушах. Даже если бы — стоило. Ради этого мгновения, этого срыва дыхания, этого вкуса. Секунда — и их тела превратились бы в фарш, размазанный по железу и бетону: стекло режет щеки, ремень впивается, кости хрустят, мотор глохнет, а горячий металл вгрызается в плоть, разливая по дорогой белой кожаной обивке сидения кровь. Она смешивается с бензином, пар поднимается из-под капота — вот так, вот так должно было бы быть. Но вместо этого они все еще живы, и вкус чужих губ до сих пор саднит, щекочет небо, жжет язык. Нам Гю переводит взгляд на Су Бона — и видит, что тот тоже сбился. Грудь ходит часто, неровно, дыхание рвется, сердце лупит так громко, что, кажется, можно услышать кожей. Все тело дрожит мелкой судорогой, мышцы отзываются на каждый нервный импульс, как струны, перетянутые до скрипа. Оба они сейчас — два голых кабеля под напряжением. Стоит прикоснуться — и искра прожжет насквозь. Их взгляды сталкиваются — и это хуже любого удара. Контакт держит, режет, не отпускает. Су Бон открывает рот, пытается выдохнуть что-то еще, но голос застреваетв горле. Из него выходит только дыхание — — горячее, влажное, слишком громкое для тесного салона. Нам Гю медленно проводит тыльной стороной ладони по губам. Там влажно и блестит в тусклом свете приборной панели. Он криво усмехается, будто сам себе не верит, будто ему смешно от того, что его голос вообще может звучать. — Ты такой пидорас, — мягко, почти ласково, сквозь хрип и остатки алкоголя. Язык цепляется за зубы, слова будто плывут, но вонзаются остро. — А даже не догадываешься. Салон глотает эти фразы и не отпускает — они повисают тяжелым облаком, как дым дешевых This в мотельной комнате без окон. Су Бон резко дергается, будто от пощечины. В нем закипает злость, но она не находит выхода — слишком много жара в губах, и они горят, словно натертые солью. Он облизывает их, но это только хуже: вкус виски, чужой кожи, собственная кровь от укуса. Руки сжимают руль сильнее, сухожилия тянут кожу на костяшках, пальцы белеют, и кажется, что вот-вот треснет пластик. Он резко включает аварийку, красные огни вспыхивают, когда он бьет ладонью по спинке пассажирского сидения. — Вали нахуй, — бросает, ломая голос. — You fucking hear me? Пешком иди. Воздух в салоне густеет, становится тяжелее любого дыма. Дышать трудно, слова еще вибрируют в груди. Воздух становится почти жидким — как будто им дышишь и захлебываешься. Тяжелее любого дыма. Нам Гю смотрит на него долгую секунду — не испуганно, а с ленивой усмешкой. Глаза узкие, будто прищур на солнце, и в них ни намека на протест. Молча тянется к ручке, щелкает замком. Хлопок двери звучит громче всей музыки, что звучала с час назад в клубе. Су Бон провожает его взглядом, пытаясь успокоить безумную лихорадку дыхания, и в первый миг у него дергается плечо — будто он сам не верит, что тот не стал огрызаться, не вцепился обратно. В горле застревают слова, но он их глотает. Пальцы еще сильнее сжимаются на руле — суставы режут кожу изнутри. Он резко отворачивается к дороге, ладони прижимая к лицу. Бегающий, дрожащий взгляд. Ночь бьет в лицо сквозь стекло — влажная, пахнущая пылью и бензином. На периферии слуха звучит хлопок двери. Снаружи воздух другой: тяжелее и горше. В лицо Нам Гю бьет горячий поток, и фонари вдали подсвечивают обочину кипенно-белым, как больничные лампы. Пот по вискам стекает липкими дорожками, ворот куртки тянет вниз, шершавый от влаги. Он засовывает руки в карманы — пальцы липкие, с привкусом спирта и воды из бутылки. Хочется стереть, но ткань джинсов и так влажная от сырого ночного воздуха. Фары машины Су Бона обжигают светом — белая вспышка, горячий поток ветра, и все. Машина рвется вперед, исчезает в темноте, оставляя за собой шлейф дизеля и чужих сигарет. На секунду его лицо заливает свет, потом снова растворяется в черном. Асфальт под берцами скрипит — мелкий гравий застревает в подошве. Воздух режет в носоглотку и сразу же возвращает обратно запах бензина, пыли и старых шин; где-то сверху мигает неон, полосы света тянутся по лужам, отражаются в лощёных кромках лужиц. Все вокруг — шершавое, сырое, ощутимое. Ночной Сеул — как аквариум, где выключили фильтр: туманная вода, мутное небо, редкие фонари. Автобусы на трассе ревут. Дорога блестит влажной пленкой, и свет фар режет ее на полосы. Нам Гю делает первый шаг. Выдыхает. Идет медленно. Внутри все еще пульсирует — кровь кипит, как перегретая батарея. Вены жгут, пальцы покалывает, плечи то и дело подергиваются, словно от удара тока. Он прижимает ладонь к губам — они все еще горят, распухшие, влажные. Горячая кожа под пальцами подсказывает: да, это было. Поцелуй. Этот. Будто чужой рот специально подогнали под него, а он — под чужой. Горечь виски, солоноватость кожи и металл. Он медленно проводит тыльной стороной ладони по рту; остается влажный след, липкость. Пальцы цепляются за небо: проверяет, есть ли кровь. Немного — там, у корня зубов, теплая соль: прикусил внутренюю сторону щеки слишком сильно. Вкус почти приятный — горячее, липкое, доказательство. Нам Гю хмыкает в ладонь. Больно? А хули нет. Больно — это нормально. Главное, что разумно и последовательно. Это еще лучше. Так и должно было. Адреналин все еще ходит по венам — не ярко, а как подскакивающий ток: легкие дрожат, и стучит в висках. Дыхание прерывистое: вдох — через щель зубов, выдох — струйкой куда-то под ноги. Нам Гю прижимает ладонь к губам плотнее, будто хочет впитать в себя последний жар. Закрывает веки, трет их костяшками пальцев, но перед глазами все равно пляшут блики — те же, что мигали в стеклах, когда их едва не размазало по асфальту. От ощущения земли под ногами трясется тело. Признание? Ха. Чего ради? Он что, реально ждал, что Танос вдруг шепнет что-то возвышенное между его «fuck» и «damn»? Ну, может, секунда была — короткая, тупая, чисто чтобы еще больнее вмазать самому себе. Но серьезно рассчитывать? Да ну нахуй. Абсолютная глупость. Но это не уменьшает веса акта. Если любовь — это ожидание ответа, его вариант — стоматологическое: вырвать зуб и посмотрел в дырку. Пусто? Отлично. Боль? Так и надо. Кровь? Вообще идеально. Пустота — лучший бонус-пакет. Теперь не надо сидеть и ловить свои рожи в зеркале, гадать, не понял ли Су Бон чего-то. Не надо больше слушать его вечные английские словечки, впитанные из MTV и с дешевых тусовок. Не щуриться от кислотных курток, что режут глаза даже в темноте. Не глотать сладкий дым фиолетовых электронок, что липнет к легким, будто чужие пальцы на шее. И не думать — о леденцах и мятных жвачках, которые он постоянно прячет под язык. О том, как хочется вырвать у него эту дурацкую конфету и раскусить самому, почувствовать чужую слюну, смешанную с сахаром. Не думать о ненависти к каждой шлюхе, что липнет к нему на автопати: их разноцветные ногти блестят в ультрафиолете, слишком яркие на фоне его кожи. О запахе металла и мальв, что остается на волосах и пальцах, если слишком близко прижимался плечом. Все, конец фильма. Забить. Отплеваться. Разойтись по домам. У Нам Гю трясутся руки — мелкая дрожь поднимается изнутри, от солнечного сплетения. Пульс толкает ее к плечам, к кистям, в каждую фалангу пальцев. Он вскидывает голову — резко, будто выныривает, — и сразу щурится: фонарь над трассой бьет в глаза ледяным светом, как хирургическая лампа. Морщится, трет веки костяшками, оставляя красные полосы. Отчего-то хочется спрятать ладони в карманы, нащупать там хоть что-то маленькое и твердое — эти несчастные лимонные леденцы или мятные жвачки. Но в его карманах пусто. Су Бон ведь всегда ими делился. ССнимал фантик зубами, щелкал челюстью и закидывал в рот. Вторую конфету — протягивал ему. И как будто по инерции — следом предлагал сигарету, держал ее у самого лица Нам Гю, на расстоянии дыхания. Запах табака вплетался в сладость — липкая, смешная комбинация, въедающаяся внутрь: дым жег ноздри, карамель тянулась по горлу. — You look tired, kid, — говорил он тогда. Голос мягкий, без привычного нажима. Почти забота. Мог еще убрать волосы с его лба. Пальцы теплые, сухие, чуть шершавые от гитарных струн. Не нажимали, не сжимали, а просто вели по линии виска. Нам Гю морщился — терпеть не мог эту приторную гадость, хотя все равно принимал эти белые и желтые пластинки. Глотал эту липкую заботу, как таблетки, как мармеладных медвежат Haribo: разноцветные, дурацкие, от которых сводит челюсть, а на зубах остается сладкая пленка. Нам Гю ведь не любит их, эти мармеладки. Но дома всегда есть эта глупая пачка. Поначалу случайность: сунули на кассе как акционку. Он отдал Таносу — тому понравилось. И после — руки сами тянулись. В магазин нельзя было зайти и не купить. Банка дома трещала от липкой россыпи, пакетики шуршали в куртке. И неизменно — предложение в ответ: жвачка за мармелад, леденец за медвежонка, таблетка за липкую конфету. Простая механика — обмен сладким на сладкое, липким на липкое. Нам Гю вдруг хочется считать: один поцелуй — зеленый свет. Второй — точка. Как в тетради: один мармеладный кусок — одна клетка, закрашенная до дырки в бумаге. И все. Дальше пусто. Осадок на языке, липкая пленка на зубах, крошка сахара на деснах, запах дыма на пальцах и эта дурацкая дрожь в руках, неотвязная, как биение жара в висках. На языке — еще чужие губы, такие же живые, как и тот чертов руль, вывернувшийся в сторону. В голове гудит, будто кто-то крутит ключ в замке изнутри. Он стирает губы ладонью, но жар не уходит. Он считает — и сбивается. Он дышит — и будто задыхается. Последний кусок съеден. Пакетик пуст. Само теперь рассосется как-то. Вариантов же не так много. Прохожие мелькают в свете фонарей — силуэты слябнутые, лица расплываются в отражениях витрин. Машину Су Бона уже давно не видно в темноте. От соседних авто фары режут воздух, и на миг его лицо вспыхивает белым. Нам Гю ловит этот свет и чувствует, как внизу живота снова зажимается. Было жарко. Было близко. Было на грани и так, как он хотел. И Су Бон среагировал ровно как надо. По плану. Блять, до омерзения по плану. Разбиться где-то на трассе, конечно, в его сценарий не входило. Но — так даже лучше. Потому что теперь вкус губ перемешался с металлом в зубах, с жаром в висках и треском в нервах. Он мог сдохнуть, превратиться бы в кровавое мессиво, и все, что бы осталось последним — вот этот привкус. От этой мысли сердце заходится в безумном темпе. Алкоголь плющит и подгибает ноги: тело дергает вбок. Нам Гю останавливается, кладет ладони на колени, дышит. Тошнота дрожит на дне глотки. Он наклоняется к земле, пальцы цепляются за гравий, и рвотный рефлекс щекочет. Железо дорожного ограждения ледяное, ладонь прилипает к шершавой свежей краске. Его выворачивает. Горло дергается, живот сокращается, спазм идет вниз, будто кто-то тянет кишки петлей. Плевок падает на гравий — маленькая черная точка мокрой гадости, быстро впитывается. Смак соли и пеплп во рту, сладковатый запах раздавленного леденца от сигареты. Он проводит языком по зубам — вкус железа и желудочной горечи. Морщится. Плюет снова. В голове раскручивается обратно момент: как руль сжался в руках, как Су Бон дернулся, как шина визжала, как будто сожгла асфальт. Нам Гю слышит снова хлопок двери — четкий, громкий, как закрытие книги. Ему нравится этот хлопок. Это финал, точка в предложении. Никакой новой строчки. Нога подрагивает на гравии, колено дергается. Пульс в шее бьется густо — плетет узор. Су Бон, наверное, злится. Ну да, злится, конечно, — даже ребенку ясно. Наверняка щеки у него сейчас горячие, губы сжаты в тонкую линию. Стистикивает зубы, давит педаль газа в пол сильнее, чем нужно. Штрафы, наверное, прилетят немалые. А может, после этого мгновения безумной скорости, — наоборот ведет тише. Руки, точно, опять белые, на руле. Растерян? Еще как. Он же терпеть не может, когда картинка ломается, а тут — вот оно, все хрустнуло. Такой же гнев, как тогда, в подсобке. Думал, вероятно, в своей дорогущей тачке, выбирал: кулаком ударить или кожу салона пожалеть. Конечно, пожалеть. И так чуть авто не потерял, а раз уж обошлось: следы — лишние, как пятна на белых кроссовках. И то брошенное тусклое его sorry, та нелепая ладонь на плече — вот о чем, наверное, теперь жалеет. Наверное, теперь кусает губу, думает, что зря потянулся, зря смягчился. А Нам Гю — нет. Ни о словах, ни о жестах сожалеть не собирается. Все сделано ровно так, как должно было. Лучше уж такой конец, чем никакой. Потому что нормального тут не могло случиться в принципе. Они же не герои дорамы, чтобы стоять под дождем, жаться ближе, шептать признания. Су Бон даже не догадывается, как внутри дрожит. Что все хрустит и бьется. Думает: насмешка. Издевка. И ненавидит, когда над ним смеются. Прямо до желчи в горле. Так что путь действительно отрезан. Четко, жестко, красиво. И странно спокойно. Спокойствие с привкусом удушья: как если положить на язык дольку лимона и залить ее вязким сиропом. Сладко и горько разом, до слез в глазах. Тот мужик из бара. Ананасовая рубашка, липкие пальцы, слишком близкое дыхание. Кожа его ладони, скользкая от конденсата стакана, когда он потянулся дотронуться. Пальцы, что поехали выше, оставляя на бедре ощущение, будто его намазали маслом. Касание ни о чем, но тело дернулось, как от пощечины тыльной стороной руки. Вот оно — внимание. Вот — признание, за которым он так тянется. То, чего он так хотел. Направленный на него взгляд. Там он получил ровно такое, какое заслужил. Пальцы тянутся к чокеру на шее. Кожа под ним влажная, чувствительная. Он дергает ремешок чуть сильнее, чем надо, ногтями цепляет металл застежки. В горле от этого рождается едва заметный хрип, и он задерживает дыхание. Скользкая липкость чужих пальцев против сухого, горячего прикосновения. Разница? Да, блять, во всем. Грязь, от которой хочется отскрести кожу до крови. И касания Су Бона — совсем другой сорт. От них не хочется вытирать ладонь о джинсы. Хочется замереть, не отпускать, задержать дольше. Чтобы посмотреть, не взорвется ли током грудь. Нам Гю хмыкает. Липкость чужого мужика — заслужил. Жар чужой ладони — украл. Все честно. Фары режут ночь — белые полосы ложатся на мокрый асфальт, вытягивают тень Нам Гю длинной, дрожащей петлей. Свет цепляется за его волосы, скользит по скулам, делает кожу мраморно-холодной, почти неживой. Он замирает, не дышит. Слышит — каждую мелочь. Как шины царапают дорогу, оставляя в воздухе горький запах жженой резины, тягучий, словно расплавленный леденец. Как металл внутри машины дребезжит на кочках, отзывается тонким звоном в груди. Щелкает замок. Металл царапает воздух. Дверь со стороны пассажира распахивается. Су Бон, не глядя, тянется через весь салон, дергая ручку и плечом упираясь в спинку. — Садись, блять. Пахнет лимоном, ментоллом и сигаретами. Нам Гю стоит на обочине, руки глубоко в карманах, плечи чуть сведены, будто под давлением ветра. Холодный поток играет с его волосами, шевелит пряди, тянет слова из горла и роняет их в темноту — бесследно, как мелочь в щель. Он не двигается. Смотрит. Взгляд цепляется за детали: за подбородок Су Бона, чуть выдвинутый вперед; за угол губ, где кожа заломлена в крошечный излом; за линию плеча, напряженного так, что ткань худи собирается складками. Удар в груди — резкий, электрический, будто кто-то щелкнул выключателем внутри. Сжимается, тянет вниз, и он сам не понимает — какого хуя происходит. Ноги подгибаются предательски, в голове пусто, ни слова, ни мысли, только жар под кожей, как горящая. Он моргает. Кивает. Словно под наркотиком. — Ты еще хуже, чем я думал, — вылетает почти шепотом, и Нам Гю сам не понимает, что это значит, и зачем он это говорит. Движется к машине медленно, будто проверяет каждое движение: не провалится ли асфальт под ногами. Садится, и сиденье пружинит, принимает его вес, — скрип резины, легкое постукивание по коже. Сквозь открытое окно скользит струя воздуха — холодная, бьет в спину. Он вжимается в спинку, слышит, как его собственные пальцы оттягивают ремень безопасности, щелкают металлом. Ветер за окном рвет плакат, неоновая реклама отбрасывает на приборную панель кислотную радужную вспышку; они оба на секунду остаются в этом странном цвете — чужие тени на отражающем стекле. — Ты знаешь, — говорит Нам Гю, и слова выпадают чуть шершаво, как песок. — Ты лучше бы не возвращался. Су Бон не отвечает. Смотрит в зеркало боковым взглядом. Нам Гю не знает, чего ждать, и чувствует напряжение кожей — густое, вязкое, почти телесное. Он видит его руку на подлокотнике. Лицо закрыто тенью, губы прижаты. В голове шумно: мысли сталкиваются, распадаются, собираются снова. Он пытается ухватить хоть одну, но все ускользает. Внутри мешанина: тянущее ощущение, которое он никак не может назвать. Су Бон остается непонятным. Его профиль резкий, неподвижный, и только пальцы на руле едва заметно двигаются, словно проверяют такт. — Поехали, — говорит Нам Гю, наконец отводя глаза в сторону. Голос звучит тише, чем хотелось бы. Машина трогается, мягко, но уверенно. За окном проплывает Ханган, ночной, блестящий, как ртуть. Из забегаловки на другой стороне улицы пробивается музыка, расплывается в воздухе, и на секунду весь мир будто мигает, как старый VHS — рвано, с дрожью, с треском ленты. Внутри — почти тишина. Лишь легкое шуршание системы обдува, щелканье климат-контроля. И еще — их дыхание. Сначала несогласованное: один делает вдох, когда другой уже выдыхает. Потом медленно выравнивается, будто они оба, не договариваясь, подстраиваются друг под друга. Становится похоже на метроном. Нам Гю сидит, и все внутри сжимается в тугой узел. Мысли спутаны с ощущениями так тесно, что невозможно понять, где кончается одно и начинается другое. Взгляд, словно по привычке, цепляется за профиль Су Бона: резкий изгиб скулы, тень от ресниц, губы, сомкнутые в тонкую линию. Так близко, что слышно, как ткань худи шуршит, когда он меняет хват на руле. Так близко, что запах кожи перебивает даже резиновую тяжесть от ковриков и запах кондиционера. И при этом — дико далеко. Дальше любой сцены, дальше тысяч ртов, орущих его имя, дальше прожекторов. От этого внутри будто вытягивают жилы, оставляя оголенную нервность, обнаженную чувствительность. В животе копошится то самое знакомое беспокойство, которое обычно скрывает тоску. Но под ним — другое, гуще, липче, будто сладкий сироп, разлитый прямо под кожу. Он ведь все сделал правильно. По схеме. Добился. Дотянулся до той искры в глазах Таноса — видел, как она дрогнула, и тут же сменилась яростью. Получил плевок, холодное «вали нахуй». Это ведь должно было быть концом. Нам Гю ведь на это, блять, и рассчитывал. Забрать желаемое и забыть. Цикл, который знал до отвращения: зацепил, обжегся, вышвырнули. Больно, но привычно. И плевать ведь — он умеет это глотать. Именно на это и был весь его чертов расчет: выжечь до конца, оставить пустое место, чтобы больше не цепляться. Последняя доза, если уж этот сукин сын сам позволил себе стоять тогда в его квартире и слишком долго смотреть на его губы. Но теперь все сбито. Сидя снова на пассажирском сидении, он не понимает, что делать. Страшно — убийственно страшно — что после всего, после злости и крика,, вот так просто прозвучало это короткое «садись». И он снова едет рядом. Внутри застряло мерзкое дрожание, как в желудке после дешевой содовой: не надежда, нет. Скорее тупая, сладковатая жадность, которая лезет не в горло, а в живот. Ощущение, что может быть еще — и это страшнее всего. Он косится на Су Бона, но тот держится неестественно спокойно. Лицо непроницаемое, глаза на дороге. Никаких нервных движений. Тишина, ровный руль, будто ничего не случилось. Нам Гю пытается отвлечься. Заставляет себя думать о другом — о мелочах: — о том, как раздражает звук дворников, которые скребут стекло с разной скоростью; — о том, как противно жмет ремень безопасности, натянувшийся под грудью; — о том, как капли на боковом окне складываются в кривые линии и похожи на карту — вот здесь остров, а вот река; — о том, как он ненавидит, когда джинсы липнут к коленям от сырости; — о том, что кожа на губах потрескалась от сухого воздуха в клубе, и он все время облизывает их — не специально. — о том, как странно, что пластик дверной панели холоднее, чем его собственная ладонь. Ерунда. Но именно такие мысли держат на плаву, не дают свалиться в ту липкую жадность. Он кладет руки на дверную панель, чуть влажную от конденсата, и это ощущение заземляет. В отражении окна — неоновая вывеска моргает, будто на грани выгорания, и ек свет дрожит, переламывается о пальцы. Нам Гю сказал: Су Бон хуже, чем он думал. И при этом внутри странно отзывается — да, именно так и есть. Даже если он не понимает, что это значит, все равно звучит верно, почти как аксиома. Отвратительно яркие картинки перед глазами: кухня, несчастная лавочка, прачечная. Абсолютная глупость. Нам Гю зажмуривается на секунду. Танос ведь просто делает это из жалости. Ведь так? Машина плавно въезжает в узкие улицы. Асфальт неровный, колеса тихо постукивают на стыках. Дом Нам Гю появляется из темноты без всякого пафоса: облупившаяся штукатурка, тусклый свет в окне соседа, у подъезда оставленный мокрый велосипед. Воздух тут тяжелее, пахнет пылью и мокрым цементом. Они останавливаются. Мотор стихает, но вибрация еще живет в салоне. Небо над улицей густое, свет от рекламного щита падает на мокрый асфальт полупрозрачной лентой; в витрине отражается их машина, и в этом отражении окна дома кажутся нарисованными, плоскими. Никто не выходит. Ни один силуэт не пробивается сквозь желтоватое свечение подъезда — только одинокая лампа в козырьке мигает. Молчание давит сильнее любых слов. Ощущение, что нужно что-то сказать. Хоть что-то. Но язык не двигается, и остается только их дыхание — слишком близкое, слишком слышное в этой неподвижной машине. Нам Гю не выдерживает — пальцы сами находят внутренний карман куртки. Движение резкое, но в нем чувствуется не спешка, а напряжение, как будто тело давно ждало момента, когда можно будет нащупать знакомый хруст полиэтиленового пакетика. Он вытаскивает его медленно, будто боится, что воздух в салоне слипнется и задохнется вместе с ним. Внутри — маленький круглый фрагмент цвета фиалки. Таблетка. Холодная, матовая. Он вертит ее на свету, и в салоне, где горят лишь приборы да неон с улицы, фиолетовый оттенок будто собирает вокруг себя все отблески. Нам Гю почти чувствует, как от этого крошечного круга тянет холодом к коже. Жажда просачивается в горло — не жажда пить или есть, а та особая, химическая: та, что толкает язык вперед, готовит зубы к сухому хрусту, лишь бы почувствовать знакомое дрожание в теле. Слюна собирается у основания языка, вязкая и чуть сладкая. И в этом есть странное облегчение. Все вокруг сейчас чужое, не поддающееся никакой логике. А это — единственное, что он знает до конца. Знает, как она лежит на языке, как трескается, как сводит скулы через двадцать минут. Это простая арифметика. Тело — цифры, химия — формула. Здесь нет пространства для сомнений, нет ничего неизвестного. Край глаза ловит резкое движение — Су Бон поворачивает голову. Его глаза блестят, как мокрый асфальт, когда на него падает свет фар. Брови складываются к переносице. — Ты что делаешь? — голос низкий, чуть охрипший. — What’s that? Нам Гю разворачивается к нему, смотрит долго, тянуще. Потом поднимает руку, и фиолетовый кружочек оказывается в центре их взгляда. Он держит его между большим и указательным пальцем, близко к лицу Су Бона. Внутри у Нам Гю собирается слюна — язык уже готов принять. — А ты не узнаешь? — голос звучит не как насмешка, а почти тихо и сухо. Он чуть поднимает таблетку выше, почти к губам. Пальцы дрожат едва заметно, и это раздражает — ненавидит, когда тело выдает больше, чем он сам хочет. Су Бон сдвигает брови еще сильнее, губы едва заметно приоткрываются. — Твой подарок, — говорит Нам Гю, и кончики его пальцев чуть сильнее сжимают таблетку. Он видит каждое микродвижение на лице Су Бона: как едва заметно дрогнула кожа у виска, как на миг сжались губы. Попал. Эта таблетка — та самая, оставленная Су Боном на его кухонном столе. Маленький фиолетовый кружочек, крошечный, но почему-то особенный. Нам Гю таскал ее в кармане все это время. Пару недель. Внутри пакетика она терлась о пластик, как монета, и каждый раз, когда он садился или засовывал руку в куртку, чувствовал ее краешком пальцев. Каждый раз, когда хотелось бросить что-то на язык, раздавить зубами, он не трогал ее. А хотелось часто, особенно по утрам, особенно после клубов, особенно дома на ненавистном теперь диване и возле подоконника. Рука тянулась к чему угодно другому: к дешевому амфу, что толкал паренек в соседнем клубе; к мету, который иногда перепадал через знакомых, если сойтись на языке; к таблеткам — разноцветным, с кривыми логотипами, от которых чаще болела голова, чем приходило удовольствие. Иногда — к порошку, привезенному через третьи руки из Хонде, вонючему и крошившемуся. Он брал все, что попадалось, все, что могло заглушить. Все — кроме этой штуки. Она лежала в кармане, как насмешка. Как маленький жучок, которого боишься раздавить, чтобы не увидеть внутренности. А сейчас — поднимается. Захотелось на язык закинуть именно именно эту фиолетовую таблетку. Закинуть, растворить в слюне, разжевать и забыть о ней. Чтобы глаза не мозолила. Чтобы не было ее больше — и все. И только сейчас рука поднялась. Сейчас, когда логика сломалась: его не выгнали, не послали. Когда Су Бон рядом — напротив, дышит тем же воздухом. Когда все слишком густо, слишком близко. Когда рядом этот рот, эти губы, и воздух между ними тянется слишком густо. Именно сейчас. Теперь, когда у него в пальцах единственный правильный ответ — маленький, фиолетовый. — Ты ведь тогда в подсобке злился не из-за того, что я спиздил у тебя таблетки, — бросает Нам Гю, катая кружочек между пальцами. Голос странно спокойный, будто даже мягкий. — Я сразу понял. Но утром, когда увидел это на столе, всё стало ещё понятнее. Он усмехается. — Орал на меня, в морду бил якобы за твои сраные колеса, а потом сам оставил. Списывал все на наркоту, а в итоге — кофе и таблетка. Смешно. Ему самому страшно слышать, как звучит его голос. Никакой привычной железки под языком, никакой издевки. Будто говорит не он. И Нам Гю не понимает, почему так. Может, это шок, может, невыносимость происходящего. Трезвость сейчас — как наждак по внутренностям. Быть чистым — невыносимо. Смотреть на Су Бона таким — невыносимо. Сидеть рядом, чувствовать, что все пошло не так, как он думал, и отчего-то не замечать вдруг злости в чужих глазах — еще хуже. Он не оказывался в такой ситуации никогда. Не знает, куда деть руки, куда деть глаза. И вот — в пальцах единственный ответ, маленький, химический. Крошка спасения. Снять напряжение, убить трезвость, которая режет его сильнее всего. Нам Гю думает: еще несколько минут — и всего этого не станет. Ни липких мыслей о том, зачем, к хуям, Су Бон вернулся. Ни этого жуткого непривычного ощущения — когда тебя не выкинули, не послали, а оставили рядом. Ни странной жажды, ни тупого страха. Химия снимет, сотрет, растворит. И это — единственное, на что можно опереться. И в тот самый момент, когда таблетка почти касается языка, Су Бон резко дергается — рука быстрая, точная, почти без раздумий. Крошечный фиолетовый кружок оказывается уже в его ладони. Нам Гю дергается следом, но поздно — между пальцами Таноса в кулаке замыкается таблетка. — Отдай, — выдыхает он, протягивая руку. Су Бон смотрит исподлобья, губы сжаты. Пальцы белеют, когда он сжимает таблетку. — Look at you, — кивает едва заметно, подбородком, почти не двигая головой. — Ты ж опять сейчас так в ноль уйдешь, что потом тебя только с каталкой вытаскивать. Внутри у Нам Гю сжимается. Узел тугой, рвущий ребра изнутри. Злость режет изнутри, словно воздух слишком плотный. И какая же, блять, нелепость: Танос, который без зазрения жрет свои же таблетки, когда ему вздумается. Танос, который в клубах пихает косяк девкам прямо между губ — без вопросов и без стыда. Танос, который сам предлагал таблетку на языке. И теперь — Су Бон, который не позволяет Нам Гю пустить по слизистой химию. Держит кулак, не дает. У Нам Гю в желудке — дрожь. Надо. Чертовски надо. До сведения челюсти, до скрежета зубов. Так, что в голове одна мысль: выдрать из его руки, разжать пальцы зубами, въебать кулаком в это спокойное, но странно напряженное лицо. Он тянет воздух в легкие так, будто вдыхает последний раз — до упора, до боли в рёбрах. Закрывает глаза на секунду, чтобы не сорваться, чтобы не врезать в панель или не заорать. Веки дрожат. Открывает снова, смотрит прямо. — Слушай, Танос, — произносит, скребя ногтем собственную ладонь, оставляя красную царапину. — Если ты сам, блять, не знаешь, чего хочешь — не лезь в то, что выбираю я. Ты взрослый пацан, сам решай за себя. Но не мешай мне решать за себя. Слова выходят, как будто из горла тянут гвозди, с кровью, с мясом. Почти жалко звучит, и Нам Гю корит себя за это, но Су Бон вдруг меняется в лице. Не целиком, а как-то по кускам: челюсть напряглась так, что мышцы возле уха дернулись, веки дрогнули. Взгляд — короткий рывок вбок, на заднее сиденье. Телефон. Черная пластина на кожаной обивке, экраном вниз. Танос будто прикован на мгновение. Нам Гю замирает. И у него внутри все клокочет: что это с ним, блять? Взгляд возвращается к нему. В нем сомнение, не о таблетке вовсе. Сомнение живое, липкое, сидит где-то глубже, в теле: тянет за шею, давит на плечи, сводит пальцы в кулак. Нам Гю сидит неподвижно. Не понимает ни хуя. Но ждет. Подождет сколько нужно, хоть вечность, лишь бы разорвать этот пиздец вечера таблеткой, проглотить химический ком и уплыть. Лишь бы не сидеть в этой мерзкой липкости, где все слишком реальное, где каждая секунда — пытка, и он не знает, как вести себя. Су Бон вдруг резко выдыхает, почти судорожно. Подносит таблетку к губам. Нам Гю мгновенно дергается вперед: — Ты че, в край охуел? Это моя, блять, таблетка! Но Танос останавливает его и делает по-своему — надкусывает ее пополам, по выемке, ровно. Секунда — и половинка уже на его языке. Вторая — в пальцах. Он смотрит прямо на Нам Гю. Мгновение тянется: будто вот-вот вложит в его рот сам, близко, до касания. Но Су Бон осекается. Опускает руку чуть ниже и вкладывает половинку в раскрытую ладонь. Фиолетовый полукруг ложится на кожу Нам Гю, и он чувствует вес. Крошечный, почти ничего. Но будто целый кирпич в ладони. Вес — не химии, а всего, что прилипло к этому жесту, к этому взгляду Су Бона, к этой тишине. Нам Гю снова ни хуя не понимает, но этого уже не надо. Быстрее — в рот. Язык сам ловит, зубы смыкаются. Скрип порошка, мелкий, сухой, и горечь, которая сразу режет слизистую. Слюна сгущается. Злость нарастает — только половина. Половины мало. Сейчас он бы десяток проглотил, и закрыл бы глаза так, чтобы больше не открывать. Чтобы не видеть этот взгляд напротив. Взгляд, которого он меньше всего ожидал после всего, что сегодня натворил. В салоне густо и тяжело. Воздух будто набит запахами. Резкий привкус бензина, и теперь металл дышит им. Пот — терпкий, с клубной нотой табака и перегретых тел. Сырость — с ботинок, с курток, с липкой ткани, которая не успела высохнуть. Все это смешивается в один слой, прилипает к небу. Танос молчит. Он вообще сегодня как-то слишком дохуя молчит, но Нам Гю уже плевать. Пусть хоть сгниет в своей тишине. У него в зубах крошится половинка, обжигая рецепторы, — и это его маленькая победа. Порошок сразу расползается по слизистой, горький, сухой, как обугленная бумага. Су Бон снова бросает взгляд к телефону. Коротко и резко. Челюсть сжимается, жилка под ухом проступает, ногти начинают выстукивать по рулю какую-то дробь. Губу он прикусывает так, что даже в тусклом свете панели видно — белеет. Нам Гю смотрит на это и охувает: да что с ним вообще? С каких пор у этого урода крашеного ебальник такой мрачный? И вдруг — рука. Чужая ладонь падает на его ногу. Сначала будто случайно, с легким дрожанием, а потом остается. Не давит, не сжимает — но вес в ней настоящий, тяжелый. Внятнее, чем вся химия, которую он только что размазал по языку. Тишина уплотняется вспышкой. Становится вязкой, с хрустом ложится на плечи. Сквозняк в окне тащит запах холодного асфальта. Нам Гю вздрагивает. Мышцы живота сами сокращаются, остро, мелко. На таблетку внезапно становится совершенно и искренне похуй. Хруст, вкус, ожидание эффекта — будто выбросили в мусорку вместе с фантиками. Даже мысли о ней нет. Он распахивает глаза. И жалеет, что это был не мет. Мет рубит без вопросов. Мет — это молоток в голову, белый шум в глазах, кровь, которая течет уже не по жилам, будто по проводам. Мет вытравливает всё сразу: лица, слова, имена, запахи. Остается только жар. Полминуты — и тебя нет, растворяешься, как соль в кипятке. Чистая безжалостность. Ни сантиметра для сомнений. А от этой несчастной половинки — сейчас ни толку, ни искры. Просто вкус пыли. Нам Гю смотрит вниз. Ткань джинсов кажется тонкой, почти бумажной. Ладонь чувствуется через нее отчетливо — теплее, чем должна быть. Горячая. Почти как свежая кровь. — Это что? — роняет он глухо, с нажимом, ткнув пальцем в эту ладонь, но не касаясь. Медленно поднимает глаза. Су Бон уводит взгляд. В свете панели его лицо резкое, обрезанное тенями. — Are you blind? В ответ Нам Гю фыркает. Откидывает голову назад, щурится в мутное стекло. И в голове проносится такая мысль, от которой самому смешно и мерзко: может, они реально тогда разъебались? Машина ушла в кювет, металл сложил их пополам, кишки расплескались по асфальту, и все, что происходит сейчас, — просто дрожь умирающего мозга. Последние семь минут перед выключением. Все липкое, кислое, пахнет кровью и бензином, а дороги обратно давно нет. Он не знает, как на это реагировать. Но тело выбирает за него. Улыбка рвет уголок губ. Нам Гю поворачивается обратно, хмыкает, будто все это — шутка. Очень ебаная шутка, стоит заметить. — Да уж, с женщинами ты помилее, конечно. Секунду они смотрят друг на друга. В глазах Таноса что-то сжимается, и он резко выдыхает, будто хочет выдуть из себя кислород вместе с нервами. — Shut up. Shut up — и в салоне будто становится теснее, как если бы воздух решил сам себя сжать. Shut up — и огни фонарей снаружи дергаются, моргают, пролезают в стекло рваными кусками. Shut up — и ладонь Су Бона все еще на его ноге. Давление пальцев почти неощутимое, но Нам Гю чувствует тепло, как ожог через джинсовую ткань, и это выбивает из колеи больше, чем все фразы до этого. Будто раскаленный металл у бедра. Снаружи хлопает дверь — кто-то выходит из подъезда. Свет режет салон желтым. На мгновение лица обоих становятся резче: упрямый подбородок Нам Гю, тень под глазами Таноса, маленький блеск пота у виска. И в этом странном, кислородном вакууме ощущение, что ни один из них не готов сдвинуться первым. Нам Гю ощущает, как в горле поднимается кислота. Он берет сигарету, будто все так и должно быть. Щелкает зажигалкой и делает затяжку так, словно все под контролем. Будто его пальцы не дрожат. Будто он понимает, что происходит. — У тебя это наплывами? Руки распускать, — роняет Нам Гю мягко. Слишком мягко для его тона, и это бесит еще больше. Танос коротко хмыкает, челюсть напрягается. Ладонь двигается — не уходит, а чуть сильнее вдавливает пальцы в ткань. Как будто проверяет реакцию. Нам Гю вздрагивает, внутри все дергается, хаосом и рваными картинками: таблетка, вспышка огня, кровь на стекле, Танос, который смотрит слишком близко. — Don’t act like you hate it, — бросает Су Бон тихо. Тут же дергается, не веря самому себе. Внутри машины теперь слышно все до последнего звука: стук капель по крыше, словно сердце в груди; тиканье панели; далекий писк сигналки. А Танос снова смотрит на него, наклонив голову, и в этом взгляде что-то невозможное — смесь раздражения, сомнения, ужаса и почти мягкости. Горло жжет дым — вдыхать невозможно. Нам Гю стряхивает горящий табак в окно кончиком ногтя, сжимает фильтр. Поворачивает голову, путаясь в собственном дыхании, и шепчет: — Убери руку. Танос не шевелится какое-то мгновение. А потом, как будто уступая по невысказанному правилу, убирает ладонь — не отстраненно, а так, чтобы их пальцы на мгновение соприкоснулись при движении, и это касание — как последний обмен сигналами. Нам Гю видит, как крошится Танос, и не понимает, от чего. Снова смотрит на телефон. Снова кусает губы. Закуривает сам, но пальцы едва слушаются. Он дергается, не может сидеть на месте. То оборачивается назад, то поправляет крест, то шмыгает носом. — Ну, я пошел, — говорит Нам Гю и сам слышит, что звучит это не как твердое решение, а как жалкая, ебучая просьба. Су Бон вздрагивает. Сигарета ломается в пальцах, фильтр хрустит. — Yeah, yeah, just fuckin’ go, — бросает резко. И тут же дергается. — No, wait, fuck. Wait, I mean… блять. Нам Гю вскидывает брови: ну все, ебанулся парень окончательно. Танос нервно дергает ногой, голова падает вниз. Он кусает губы до красных полос, смотрит в колени. Сигарету берет в ладонь, сминает, обжигается — кожа шипит от жара, но он даже не дергается, будто специально проверяет, сколько еще выдержит. Дым поднимается между пальцев, пахнет горелой бумагой и никотином. — Да пошло оно все, — выдыхает он сипло. Он поворачивается резко. Пальцы цепляют крестик на чокере, дергают так, что тонкая цепочка больно врезается в кожу. Острый след остается на горле, словно ожог, и Нам Гю рвется вдохнуть, но вместо кислорода — влажное дыхание Су Бона, густое, тяжелое, горячее, льнущее к губам. Нам Гю захлебывается. Танос наваливается всем весом. Крепкая ладонь держит затылок крепко, волосы тянет до боли, и ощутимо до звездочек на сетчатке, как кожа на корнях горит. Чужие зубы сминают губы, уголки рта режет сладко, до металлического привкуса, и Нам Гю вздрагивает — ток пробивает позвоночник, мышцы живота сводит, срывается дыхание. Через миг — цепляется в ответ. Горло пересохшее, но во рту мокро до безумия: слюна перемешивается, стекает в уголок — Нам Гю судорожно сглатывает, ощущая, она уходит вниз с привкусом крови. Тактильный приказ, который тело исполняет без вопросов. Колени сталкиваются и скользят. Бьются в рычаг передач, и пластик царапает кожу сквозь джинсы. Нам Гю подается вперед, прижимается к чужим ногам, чувствует короткую растерянную дрожь, но спустя мгновение получает ответ — пальцы Су Бона сжимаются на бедре. Сквозь ткань ощущается каждая фаланга. Дыхание сбивается в глухие рывки, смазанные влажно — каждая попытка вдохнуть тонет в слюне и чужом рту. Язык скользит внутрь — Нам Гю вздрагивает, выгибает спину, ногти скребут по затылку, по шее, срываются вниз на грудь и плечи. Красные полосы остаются под руками, как подписи. Он ощущает, как внутри все сворачивается в узел — живот, ребра, горло. Дрожь идет по позвоночнику и сводит пальцы. Губы пульсируют, горячие и опухшие. Су Бон отрывается на долю секунды — — между ними тянется липкая нить, блестящая в тусклом свете, и тут же рвется. Он снова прижимается — мокро и тесно. Воздух некуда втягивать. Слюна вязко смешана с дымом Marlboro и горечью таблетки, оставляет во рту солоновато-железный осадок. Су Бон кусает нижнюю губу Нам Гю снова — глубже, дольше, сдерживая себя лишь в последний миг. Тут же смазывает боль смазывая боль горячим языком. Нам Гю лишь всхлипывает, хватаясь крепче. Он не ловит ни единой трезвой и ясной мысли, весь сегодняшний вечер — сплошной абсурд, галлюцинация и вспышка, но как же все равно и на пустеющую голову, и на эту нелепость, глупость, странность, когда капля крови просачивается в рот, и этот вкус заводит сильнее, чем любая химия. Низ живота бьет разрядом, как от электричества. Нам Гю не контролирует дрожь в руках — пальцы шарят по шее, то сжимают, то отпускают, пока под собственной грудью он чувствует каждое биение сердца Су Бона, каждое сокращение мышц, каждый рваный вдох, будто это все — его собственное тело. Все горит и дрожит. Таблетка, дым, кровь, чужой вкус — все спрессовалось в одну массу, которую он глотает и снова тянется за новой дозой. Кислота — вот она, настоящая. Не та, что крошится на языке, а мокрая и соленая. Как укус. Как инъекция в вену. Сладко, болезненно, дозированно. В машине неудобно до безумия. Колени скребут пластмассу, грудь давит ремень. Су Бон замечает — рывком сбивает замок, металл щёлкает. Становится ближе, жарче, плотнее: бедро впечатывается в рычаг передач, Нам Гю выгибается всем телом, упираясь, будто ему мало воздуха, мало пространства, мало самого Су Бона. Хочется глубже, сильнее, до того, чтобы не осталось ни кислорода, ни мыслей. Воздух — только через чужой рот. Горячее дыхание с дымом и сладкой жвачкой давит в глотку. Нам Гю задыхается, кашель рвется из груди, и вырывает секунду, отстраняясь на сантиметр. Глаза плывут, черные мушки мельтешат, пока в висках колотит живая кровь. Он цепляется за жадный вдох дрожащими покрасневшими губами. — Да ты, блять… точно ебнулся. Пальцы Су Бона вцеплены в волосы на затылке. Он дергает резко. — Сука, ты можешь помолчать хотя бы минуту, — низко шепчет, и дыхание касается кожи, еще пахнущей их общей слюной и сигаретным дымом. Он вдруг трется носом о чужую щеку почти мягко и ласково: на контрасте со вкусом крови на губах — невыносимо нежно. Нам Гю не может. Он вообще сейчас ничего не может: не различает, где боль, где жар. В голове — вакуум, и все тело тянется. Близость режет острее ножа: хлопья света от неона, запах табака, горечь фиолетовой крошки на языке. — А то что? — ухмыляется он сквозь сжатое горло. — Снова из машины выкинешь? Су Бон наклоняется. Слово скользит в рот обжигающе: — Shut the fuck up. Губы вновь слипаются плотно. Су Бон держит Нам Гю за горло — каждая секунда пульсирует в висках. Язык скользит внутрь резко, глубоко, почти насильно. Внутри черепа стучит пульс, и Нам Гю не отстраняется — тянется всем телом. Колени соскальзывают, и он почти ложится грудью на Су Бона — тесно, так, что воздух в салоне становится непереносимо горячим. Дышать нечем, стекла мутнеют, на пластике торпеды оседает испарина. Нам Гю двигается вслепую, трется обо все, что попадается под тело: ремень, рычаг передач, ткань худи под ладонями. В уши отдаются влажные хлопки их ртов, глухие, рваные. Каждый толчок — неровный, грубый, молния джинсов врезается в кожу, оставляя тупую, мучительную боль. Су Бон знает, что он делает. Знает, что именно так Нам Гю и нужно. Каждое движение выверено: трение — болезненное, отчаянное, почти до крика. Ладони Нам Гю сами, бездумно, ныряют под худи. Ногти оставляют багровые полосы на спине, кожа под пальцами горит, и он чувствует, как напрягается Су Бон, пытаясь отстраниться, но сдается — с дрожью позволяет себя касаться. Нам Гю стонет в чужой рот, всхлипывает, выгибается и вцепляется в губы зубами. Все превращается в плотный, вязкий хаос: липкие звуки, хриплое дыхание, удары тел в обшивку. Стекла покрываются молочным налетом от пара. Воздух густой, как клей: пахнет Marlboro, потом, перегретым пластиком и железным привкусом крови. Слюна течет, размазывается по подбородкам, липнет, как сироп. И вдруг — резкое, ледяное понимание. Оно режет сквозь этот туман, как фара, выхватывающая из темноты кусок дороги. Нам Гю чувствует его каждой клеткой: пока во рту — кровь, в горле — чужой воздух, в животе — сжатый комок жара. Чувствует так же ясно, как таблетку, оставленную на столе, или как чужую ладонь, скользнувшую по колену пару минут назад. Это ведь не обещание. Не «вместе». Просто уступка. Подтверждение. Признание того, что тогда, в его квартире, Су Бон действительно целовал его первым. Тот самый поцелуй — его эхо, — от которого он так отчаянно открещивался. Пусть в панике, под таблетками, пусть с дрожью и ненавистью к самому себе — но сейчас — целует снова, забирая и тот удар, и обвинения, и собственную гордость. Словно в вену. Разово. Быстро. Скомканное: да, я сделал. Видишь? Делаю снова. Да, мой выбор. Мое блядское решение, что тогда, что сейчас. Захотел — получи. Никакого отрицания. Сбитое «заткнись» вместо «прости». Нам Гю принимает — до конца, до крови. Стонет, хрипит, кусает губы в ответ, тянется ближе, еще, до последней грани. Его трясет, и он все равно рвется обратно. Глотает это жадно, почти болезненно. И все понимает. Четко и до ужаса отрезвляюще. Чувствует — не в словах, а в плотности пальцев на своей коже. В том, как Су Бон напряжен. Так и должно быть. Он и так получает за этот день больше, чем заслуживает. До ужаса и сковывающего горла страха больше, чем мог бы представить. Снаружи фонарь мигает, кидает желтые вспышки внутрь. Свет рвет их лица на фрагменты: вспотевшие виски, отблеск слюны на подбородке, горящие от поцелуя приоткрытые губы, зажатые пальцами волосы. Металл и кожа сидений скрипят под каждым рывком. Су Бон давит — ладонь на затылке Нам Гю. Дыхание хриплое, удары сердца бьются в висках с гулом мотора. Но вдруг хватка меняется: пальцы скользят, едва касаются кожи, и натяжение превращается в гладящее движение — медленное, тягучее, непозволительно нежное. Словно по ошибке. Словно вырвалось. Нам Гю мутит. Внутри все взрывается, словно ему распарывают грудь. Жар давит, ломает ребра, разливается к вискам. Он пытается вернуть прежний ритм — резкий, грязный, жадный. Снова зубами, снова грубо. Сам тянется, впивается в губы, вцепляется пальцами в худи Су Бона, но тот перехватывает его руки — мягко ладони замыкает на запястьях. Губы перестают давить. Скользят медленно, осторожно. Сначала верхняя губа — легкий мазок, почти ласка. Потом уголок рта — влажный след, липкий, как остаток сладкого алкоголя. Дальше — по щеке, едва касаясь, так трогают кожу только во сне. От его дыхания — горячего, пахнущего Marlboro Gold и мятной жвачкой — у Нам Гю сводит живот, ломит горло, дрожит каждая клетка. Это лишнее. Это, блять, чертовски лишнее. У Нам Гю в голове — совершенная каша. Вспышки чужой злости, сомнений, криков в спину, безумной, кровоточащей нежности, и он теряется в них, не знает, как нащупать верную мысль. Тянется снова — губы раскрыты, дыхание хриплое. Но Су Бон не двигается навстречу. Его пальцы все еще держат запястья Нам Гю, не сильно, но достаточно, чтобы в сдавило груди. И от этого слабого удержания внутри все взрывается. Силой бы легче — он привык к грубости. Но это — тонкое, едва ощутимое сопротивление, когда его не отталкивают, но и не впускают. Неприятная, болезненная пауза, где каждая секунда разрезает кожу. Су Бон медленно проводит губами по его щеке и вниз — к линии челюсти. Слюна тянется тонкой теплой ниткой. Кончик языка едва касается кожи, щекочет, обжигает, и из груди вырывается сдавленный стон. Горячее дыхание оседает прямо в уголке челюсти, там, где бьется пульс. Мягко и с влажной тяжестью чужого тела. — Блять, — сипит Нам Гю, словно от удара током. Губы хватают чужую кожу — щеку, подбородок, где придется, — кусают, тянут, оставляют следы, будто он хочет вырвать обратно всю прежнюю жесткость, вернуть грубость. Но Су Бон не поддается. Его губы снова двигаются мягко — уголок рта, едва заметный мазок по распухшей губе, потом выше, к виску, туда, где волосы пахнут потом и дымом. Тепло, влажно и слишком осторожно. Нам Гю бьет пятками в пол, выгибается, тело ищет трение. Его бедра сами двигаются вперед, пах врезается в бедро Су Бона, трется резко, больно сквозь джинсы. Но тело не слушается, требует большего. Запястья горят в его руках — чужие пальцы держат, и от этого пульс только сильнее рвется наружу. — Сука… — слова срываются, вязнут в горле, захлебываются в всхлипах. — Дай… Выдохи рвутся от бессилия, а он не понимает, что с ним происходит. Почему это саднящее прикосновение ломает сильнее, чем любой укус. Почему так сладко и горько до тошноты, до слабости в коленях. Грудь ходит рвано. Су Бон двигается выше. Губы скользят по скуле, задерживаются у уха. Оставляют влажный след, чуть дольше задерживается там, и он почти целует — так тихо, так нежно, что кажется: это ошибка. Совсем не туда, где ждал Нам Гю — не в рот, не в кровь, а в теплую, дрожащую кожу. Нам Гю дергается, кусает шею, оставляет царапины, будто пытается доказать себе, что это — по-прежнему грязно, грубо. По его правилами. Но тело предает. Вместо отторжения — жадность, вместо ярости — судорожное влечение к этому липкому, влажному касанию. За до слез в уголках глаз мягкой нежностью. Су Бон прикусывает его нижнюю губу — осторожно и сдержанно, столь неощутимо теперь. И тут же, почти извиняясь, проводит языком по следу, медленно, будто зализывает. Это хуже, чем боль. Сладко, как затяжка, которую невозможно выпустить. У Нам Гю внутри все выворачивает. Жар стягивает живот, рвется вниз, грозит сорвать дыхание. Еще одно движение — и он разломится, не выдержит, разрыдается прямо здесь, как последняя сука, и не поймет — от чего именно. Он пытается держать зубы сжатыми, но стон все равно рвется наружу. Тело выгибается сильнее, ищет хоть какой-то упор. Непозволительно оголенная искренность. Су Бон оставляет влажный след на его щеке и медленно отстраняется. Спина опускается к сиденью, пальцы соскальзывают с затылка. Лицо красное, щеки горят даже в полумраке. Губы распухшие, блестящие, дыхание рваное, но взгляд скользит в сторону. В глазах — отражение неона, прыгающие огненные блики, и в выражении лица странный коктейль: нахальная бравада, словно он только что смог доказать что-то себе, но в ней — тонкий проблеск чего-то почти стыдливого. Неуместное смущение и страх. Будто сам не до конца понимает, что только что сделал. Нам Гю тоже не понимает. Он смотрит в одну точку, упрямо не двигаясь. Только дрожь по телу идет мелкая, бесконтрольная. Губы жгут, горло сжато, и отчего-то хочется плакать. Внутри все спрессовано в один тяжелый комок: боль, сладость и пустота. Будто ему вкинули под язык таблетку идеально рассчитанной силы. — Что это было? — сипло спрашивает он, сам не веря, что смог выдавить слова. Су Бон вздрагивает. Резко дергает плечами, будто его ткнули иглой. Скулы напрягаются, взгляд снова рвется в сторону. Сухо облизывает губы, выдыхает, коротко, отрывисто. — We’re even now, — бросает он наконец низко. В салоне воцаряется вязкая тишина. Воздух густой, перегретый, пахнет табаком, потом, металлом и влажной слюной. Фары машин снаружи режут неон в узкие вспышки — свет выхватывает угол скулы, каплю пота на виске, следы зубов на губах. Оба молчат. Слышно только их дыхание: хриплое, сбивчивое, не успевающее догнать сердце. И вдруг Су Бон говорит снова: — If anything — it means nothing. Я не гей. На миг Нам Гю кажется, что он ослышался. Фраза звучит так нелепо, так не к месту, что мозг отказывается принимать ее всерьез. Внутри все спуталось в тугой, пульсирующий клубок: злость жгучая, как перец на языке; стыд липкий, тянущий, как дешнвый сироп; странное облегчение и тоска, смешные до судорог; и дикая, упертая жажда рвануться впернд. Все это клокочет и расширяется до боли. И вот — эта фраза. Самое, блять, идиотское, что можно было сказать. Самое тупое, абсурдное, смешное до дикости. Нам Гю ломается: прыскает в ладонь, закрывает лицо, чтобы не захохотать в полный голос. Смех рвется наружу, обрывается, как если бы его трясло током. Он вжимает лоб в руку, плечи ходят мелкой дрожью, дыхание рваное, грудь свистит. Смешно и страшно одновременно, и остановиться невозможно. — Да как по кайфу, друг, — выдыхает он сипло, глухо, сквозь ладонь. Су Бон фыркает коротко и раздраженно. Пальцы выбивают ритм по рулю — сухие стуки в кожаную оплетку. Смотрит в лобовое стекло застывшим и сжатым взглядом. И резко поворачивает ключ. Двигатель ревет, и вибрирует металл. Машина дергается вперед, колеса шипит по мокрому асфальту, разрывая тягучую тишину. Су Бон выворачивает руль, резко разворачивая авто, и свет неоновых вывесок вспыхивает в стекле, режет по лицам. Нам Гю отрывает голову от ладоней, глотает остатки смеха. Поворачивается и смотрит на сбоку — на крепкие руки на руле, на сжатые скулы, на напряженные вены на шее. — Ну и куда мы? — голос звучит чуть насмешливо и лениво. Су Бон дергает щекой. Мышцы на предплечьях перекатываются под кожей, и он вдавливает педаль в пол. Мокрый асфальт после дождя отражает все подряд: вывески лапшичных, неон клубов, белые зубы фар, желтые огни такси. По Хангану гуляет туман, подсвеченный розовыми билбордами. Набережная мелькает в окне — бегуны с наушниками, парочки на лавках, уткнувшиеся в телефоны. Машина мчится по мосту, и свет фонарей дробит салон на куски — то лицо Нам Гю вспыхнет желтым, то на скулу Су Бона ляжет темная тень. — Fucking bloody hell, Нам Гю, тебе вот реально надо столько пиздеть? — Танос бросает косой взгляд, потом снова резко смотрит на дорогу. — Сиди тихо и не мешай. Trust the fucking process. Ты сейчас под химией и бухлом, мало ли чего выкинешь. А в твоем вонючем притоне я спать не собираюсь. Голос хриплый, натянутый, в нем злость, но она какая-то неуверенная, с поддевкой, будто он сам удивлен, что говорит все это всерьез. Нам Гю хмыкает, и смех снова лезет наружу, давит в горле. Он не понимает, какого хрена вообще происходит: это так нелепо, что в голове не укладывается. Танос, этот здоровенный ублюдок, орет ему «заткнись» и лезет в рот так, будто жить без этого не может, а теперь несет какую-то ахинею, словно реально собрался сидеть над ним, как курица-наседка. Сидит за рулем, сжатый, как пружина, и изображает заботу. Заботу, блять. Смешно до колик. — И сними этот блядский чокер, — вдруг бросает Су Бон, не оборачиваясь, но скользнув взглядом в его сторону. — Ты же не девка на одну ночь. Тебе он не нужен. Нам Гю замирает. Смех рвется и захлебывается в груди.