Ханган, 3 AM

— Почему так долго? — Had to reset the system, babe, — лениво роняет Су Бон, большим пальцем поправляя на груди крест. С еще влажных волос стекают тонкие капли, замирая на висках, чтобы позже исчезнуть в ткани лимонно-желтой футболки. — Like, ctrl-alt-del. Пока он разминает шею ладонью, чуть наклоняя голову, фразы падают в комнату ровно и сухо; он о них не задумывается. Девушка в ответ хмурится недоуменно и вальяжно потягивается на кровати, комкая ткань простыней, — не понимает, вероятно, ни единого слова, но прикусывает губу и кивает так, будто согласна. Танос не следит за ее реакцией: плевать — это ведь просто первая глупость, что пришла в голову сорвалась с языка. Сказать правду все равно было бы тупо: на самом деле, он минут пятнадцать стоял в ванной, согнувшись над раковиной и вцепившись пальцами в холодный фаянс. Зеркало собирало капли, и в каждой отражение дробилось на микросцену — его лицо в полосках, разбитое на миллионы маленьких кадров. Пока никак не утихающие мысли смешивались в неровные пятна, он пытался собрать себя из этих камер и выстроить обратно в единое целое из мелких движений плеч: вдох — пауза — выдох. Блядство. Чертовски паршиво, но он старался отчаянно. Потому что видеть себя таким — было и унизительно и страшно до ужаса. Конечно, не помогло. Ни на долю. Горло все также сдавливало, и Су Бон чувствовал себя полным долбоебом, потому что это — глупо: стоять за дверью, как школьник, и тянуть время, пока в соседней комнате на кровати раскинулась обнаженная девушка. Красивая до чертиков — совсем юная и будто вырезанная из обложки Vogue: кожа глянцевая, ноги бесконечные, грудь в самый раз, волосы в чутких ароматах салонных шампуней за пару сотен баксов — что-то то ли с лавандой, то ли с иланг-илангом: Су Бон не разбирался, но это было волнующе и цветочно-травянисто. Такую бы на витрину или в рамку, чтобы смотреть и слюни пускать. Опьяняюще раскрепощенная — лежит и ждет, совершенно и без сомнений, готовая на все. Казалось бы, бери и пользуйся. Что еще нужно? Самое же то после концерта: снять стресс и расслабиться, почувствовать длинные пальчики в тонких золотистых колечках, царапающие осторожным глянцем остреньких ногтей по коже, и милые чуть пухлые губки, складывающиеся так маняще в округлое «о», чтобы после растянуться в совершенно обезоруживающе откровенной ухмылке и скользнуть куда-то к ключице. Не ночь, а самый настоящий райский сад после смерти: бонус к статусу, плюсик в карму и послужной список и парочка слишком уж горячих историй, которыми после и похвастаться не стыдно. Кенты с лейбла сдохли бы со зависти. А Су Бону хотелось сбежать. Хоть куда и хоть как: через окно, вентиляцию, заднюю дверь — похуй. Лишь бы не находиться здесь, посреди до отвращения роскошного и бархатного отеля, едва ли не с желанием пустить себе пулю в висок от непонимания, что вообще с ним, блять, происходит. Все внутри скрутилось — в горле едкая кислота, и было и тошно, и стыдно, и мерзко. Наверное, не впервые в его жизни, но он явно никогда не испытывал ничего похожего перед обещанием явно неплохого и легко-доступного секса. Ни разу. С минуту назад услышав, как растянуто и нежно его звали из-за двери, Су Бон раздраженно закатил глаза, и в отблесках брызг ему вдруг показалось, что отражение смотрит в ответ с презрением. Он уткнулся в холод металла двери, опуская пальцы на ручку, вдохнул глубже, но тише внутри не стало. В голове — пустота с визгом. Происходящее, изначально призванное, вообще-то, помочь забыться и что-то — и хуй его знает, что именно, — доказать себе, теперь ощущалось как самое подлое предательство. Кого и чего — неясно также, но сути это не меняло. Су Бон смиренно толкнул дверь, уже думая, как бы свалить быстрее и накидаться в первом же баре за углом, чтобы не пришлось разбираться. Потому что мысли сводились лишь к удушающей вине и стыду — и за что, казалось бы, не в первый же раз, — а простоять над раковиной всю ночь он, к сожалению, не мог. Все же вышел. И теперь стоит здесь, посреди классического номера love-отеля, совершенно не зная, как сообщить этой уже явно сгорающей в предвкушении даме, что, к сожалению, он никак не может ее сегодня выебать. Вот вообще. Почему? А это уже вопрос со звездочкой. Дерьмо. Неон с улицы режет плотные шторы, просачиваясь лезвенными полосами, и по углам расставлены зеркала — любое движение дробится, множится и возвращается к ним двоим, запертым в квадрате стен, десятками маленьких, слегка подведенных тенями глаз. Темный графит вокруг, холодный и гладкий, смазан подсветкой, врезанной в стыки широких плит. Между высоких зеленых стрелиций в мраморных горшках пахнет смесью дорогого табака и перемешанного с цитрусом жасмина аромаламп — странное комбо, приторное и стерильное. Ваниль свечей на тумбочке добавляет липкой сладости, и тепло комнаты тянет ее и делает заметнее, заставляя втягивать воздух острее. Су Бон это и делает и тут же морщится: в ноздри бьет металлическая нота — от воды, которой он только что ополоснул лицо. На языке до сих пор вкус зубной пасты — мята с химическим оттенком. От запаха хочется вжаться в футболку, но он делает вид, будто вся способность к обонянию пропала разом, и лишь молча подходит к кровати — шаги по длинному ворсу отзываются глухо, и ступня будто вязнет в мягкой подкладке ковра. Садится на край, упираясь ладонями в матрас. Белоснежное белье под его пальцами скользит как мокрое стекло, и он задерживает взгляд на изголовье — змеи в деревянной резьбе кажутся живыми и изгибаются в темном профиле. На бархате кресла рядом — ее белье, кружево с золотистой нитью. Бордовое покрывало лежит грузно, пока глубокие складки струятся к полу, цепляя спущенную с кровати аккуратную ножку. На стеклянном столике лед в ведерке тихо звякает о металл, и по горлышку открытого шампанского медленно стекает капля, оставляя блестящую дорожку, — стандартный комплимент от заведения. Су Бон не медлит ни секунды — хватает бутылку и, осторожно опрокидывая ее, чтобы не вспенился алкоголь, делает несколько жадных и тяжелых глотков. Ему это нужно. Честно. Не потому что напрягается при виде обнаженной женщины — их в его жизни, возможно, было больше, чем у нее платьев в шкафу. Просто ему откровенно плевать, и чем дольше он остается трезвым, тем отчетливее в нем поднимается вязкое, липкое чувство: эта простая и привычная обыденность — базированный перепих без обязательств — ощущается как ошибка. И от этого тянет на крайности: то ли встать и послать все к черту, то ли остаться и заглушить навязчивые мысли самым тупым способом: влить в себя всю бутылку и после вдалбливать совершенно бесчувственно податливое тело в дорогущую кровать до потери пульса. Оба плана кажутся на редкость хуевыми и мерзкими. Девушка, естественно, не понимает в его медлительности ровным счетом ничего. И это отнюдь не странно — он же сам привез ее сюда. Смиряется и решает действовать сама: лениво вытягивает руку, кончиками ногтей царапая его плечо — свет от неоновой вывески снаружи окрашивает ее кожу в ядовито-розовый и кислотно-синий, тенями падая у крыльев вздернутого маленького носа. На переносице и у острых скул оттенки смешиваются, сливаясь в единый — совсем в цвет растрепанных и чуть темных от влаги прядей волос Таноса. Су Бон на долю секунды замирает, задерживая дыхание. Хочет рефлекторно дернуться, скинуть ее руку, будто она — горячая проволока, но вместо этого держится и лишь вскидывает взгляд. Смотрит в сторону, ловя их размноженное отражение в боковом зеркале: красные затуманенные глаза, чуть сгорбленные спины и расслабленные ладони на белом шелке. — Так и будем сидеть? — шепчет девушка, и горячее дыхание попадает на косточку под ухом. Су Бон ритмично постукивает пальцами по матрасу, не глядя на нее, — нервный жест. Ему хотелось бы закурить — но пачку сигарет он мучительно быстро добил еще днем, а сгоревший картридж вейпа до сих пор отдает горечью в саднящем горле. Алкоголь, щедро залитый в рот в гримерке и теперь здесь, склоняет голову чуть вперед, но отчего-то не расслабляет совсем — скорее сводит мысли в тягучую длинную полосу. Наверное, организм привыкший. Су Бону кажется, что за последние три не было ни часа, когда он чем-нибудь себя ни травил. Марафон без передышки: сигареты сменялись спиртом, тот в свою очередь — таблетками, потом — снова сигареты. Круг замкнутый, но эффективно убивал и стресс и тревогу, — и плевать, что вместе с легкими, мозгом и печенью. Это волновало в самую последнюю очередь. Конечно, он не доводил себя до состояния полной потерянности. Не стал бы врать: хотелось очень, но выбора не было. Лейбл все также продолжал жать на горло: концерты, фан-митинги, бесконечные интервью, да и мать, отчего-то вдруг ставшую взволнованно написывать каждый день, расстраивать не хотелось. Надо было держать себя в руках, но те малые дозы спокойствия, которые он мог себе позволить, работали отчаянно плохо. И совершенно не помогали найти ни причину, ни решение. А было бы вообще-то здорово: Су Бон сам себя не узнавал, и это ему не нравилось. Простыня множит складки под обнаженным телом, шелестя, словно дорогая глянцевая бумага, и девушка двигается ближе, опуская подбородок на его плечо. Кожа у нее мягкая, с легким запахом крема и табака — тонкая недокуренная сигарета дымится в изящной стеклянной пепельнице подле кровати. Ее пальцы находят ложбинку между лопаток и давят сквозь мятую ткань, оставляют почти щекочущий след, пока вторая рука скользит вниз, задерживается на сгибе локтя, плавно после уходя дальше, к запястью. — Выглядишь так, будто тебе скучно, — голос тянется липкой ниткой, и девушка, улыбаясь, наклоняется ближе, языком едва цепляя мочку уха. Запах ее дыхания сладкий, как жвачка с клубникой, но с легкой примесью вина. Близко и нарочито. Су Бон выдыхает, продолжая смотреть куда-то перед собой и думая, что это, наверное, и правда была самая тупая идея из всех возможных — проводить вечер вот так. — Maybe it is. Девчонка вскидывает брови, снова ничего не понимая, — уже десять раз повторяла, что не знает английского. Да вообще никакого языка, кроме корейского, выдавить из себя не может, и попросила тактично выражаться яснее, но на просьбу, естественно, откровенно забили. Но сейчас, пока под пальцами бьется чужой пульс, это кажется мелочью, так что она решает не отвечать — выбирает наглость и кладет ладонь на его живот, цепляясь пальцами за пряжку ремня. Су Бон откидывает голову назад. Взгляд упирается в потолок — длинные лампы висят рядами и роняют вниз теплый рассеянный свет. Чужой короткий смешок, резкий, как щелчок каблука по плитке, закатывается за ворот, пока глянцевые губы оставляют багровеющие следы помады вдоль шеи. Руки пробираются под футболку, коротким перескоком поднимаются выше по ребрам, и он вздрагивает — кажется, будто холодная ладонь цепляет тонкие нервные окончания и доводит раздражение до пика. Внутри нарастает неприятное и мерзкое давление. Су Бон не может не отметить — девчонка, какой бы самоуверенной ни казалась, сейчас старается изо всех сил. Вертится рядом, бьется за внимание, выгибается, будто на сцене, а сцена тут одна — его разведенные колени. Каждое ее прикосновение оставляет точку — маленькую зудящую искру на ребре или в локте. И, казалось бы, самое время сорваться и, перехватив ее запястья, прижать к матрасу, но возбуждением не пахнет и близко — сплошная липкая назойливость и скука. Су Бон не произносит ни звука, когда чужая ладонь давит ему на пах, и пытается перебрать в голове все причины, почему же ему так похуй. Даже больше — почему ему все это неприятно. Наталкивается на кучи несвязных реплик в голове, которые с усмешкой привык бросать фанаткам — старые заготовки, что так легко плодились обычно в мыслях. — Yo, baby, wanna see real Thanos energy? — Girl, you look like backstage pass. — Sweety, you’re so fine, even autotune can’t fix me better. Он слышит эти голоса — свои голоса, в разных акцентах и с разной интонацией: в мыслях это похоже на заезженную пластинку, исцарапанную до скрипа. Вспоминает, как легко бросал в клубе: Ну че, зайка, freestyle на двоих?, и девчонка смущалась, хихикала, вся сминалась, прикрывая ладонью рот, пока сам Су Бон ухмылялся довольно, переплетая их пальцы и оставляя на тыльной стороне руки поцелуй. Пиздато было — усмешка и легкость. Такая доступная и приятная доза — внимание и восхищенный блеск в глазах напротив. Ловить этот флирт на грани с пошлостью и быть центром чьего-то взгляда — и даже не только на один вечер, но и на следующий, и на сотни после. Чистый кайф же, не иначе. Но произнеси хоть одну из этих заготовок сейчас — и захочешь дать себе по щам за наигранность. Слишком тускло и тупо выйдет. И Су Бону это кажется унизительным. Он стискивает зубы. Holy fuck, придурок, расслабься. Он заставляет себя опустить ладонь на чужое бедро и прижать ее к себе ближе — привычный для него жест, как оставить автограф на груди или взять очередную девчонку за подбородок, подойдя ближе к краю сцены. Но выходит резко и, как ему самому кажется, неуместно. Девушка вздрагивает и улыбается шире. Ее взгляд горит нетерпением — ярким, сырым и требовательным. Ждет явно больше, чем одно касание. Приходится прикрыть глаза и шумно выдохнуть. То, что происходит сейчас, в центре Сеула, в дорогом номере отеля под тихий гул засыпающего за окном города, кажется ненужным и лишним. Су Бон, вообще-то, почти никогда не заходил дальше флирта, липких рук и ленивых поцелуев: все это было больше для публики, чем для него самого. Там — свет софитов, взгляды, лайвы. Здесь, наедине — желания особо и нет. Если он и оказывался в номере с какой-то девчонкой, то это было совпадением множества факторов: алкоголь, усталось, удачный момент, нужная компания. Те, кто в итоге раздвигал ноги в очередном отеле, были либо слишком наглыми и уверенными в себе, либо достаточно настырными, чтобы месяцами маячить на тусовках, нарабатывать связи и пробираться шустро за кулисы. Эта же, кусающая сейчас так бесстыдно кожу его плеча, ведя ладонью по собственной груди, — была смесью всего сразу: не стеснялась липнуть, шептать в ухо всякие пошлости и могла позволить себе договориться с кем нужно, чтобы добиться желаемого. Танос не раз замечал ее где-то рядом на разных afterparty. Она прилипла к нему еще до концерта. Проскользнула мимо знакомых, прислонилась к двери випки, щелкая ноготками по крышке блестящей зажигалки — не курила даже, лишь тянула на себя внимание. Улыбалась осторожно и уверенно, здороваясь почти с каждым. Спустя пару минут, как открылась дверь, она уже стояла рядом с Су Боном. Наклонилась, поправляя тонкий ремешок на плече, будто случайно обнажая ключицу, давая свету скользнуть по коже. — Сбежишь со мной с концерта? — прошептала она, подбираясь к уху. Черное прямое каре соскользнуло на его щеку, и она накрутила прядь на палец, томно прикусывая губу. Уверенностью в себе и своей привлекательности от нее пахло на расстоянии, и все было подогнано под эффект — четко выверенный наклон головы, улыбка с легкой дрожью колечек пирсинга, тянущийся ленивым шелком тонкий голос. Она знала, что выглядит так, что на нее должны пялиться. И правда могла себе позволить чуть перейти грань: сияющая мягкая кожа, ровная и теплая, длинная тень ресниц на щеках, губы — влажный багровый тинт. Она не поправляла юбку — ее откровенный срез был специально подобран для акцента на бедрах, и высокие каблуки вытягивали и без того длинные стройные ноги — девушка то и дело звонко щелкала ими по кафелю. Су Бон равнодушно скосил на нее взгляд и снова уткнулся в телефон. Ни настроения, ни людей вокруг не было, чтобы удержать смысл диалога с ней. Голова была тяжелой: он не волновался перед концертом — обычно нет, но сейчас мысли, как туманные отражения неоновых огней на полу, упорно возвращали его к тому барному стулу, на котором в прошлый раз сидел Нам Гю. И как, блять, он согласился выступать в этом же конченом клубе? Не ожидал, видимо, что будет так вмазывать. Образ повторялся снова и снова: слегка сгорбленная спина, руки, лениво сложенные на стойку. Столкновение взглядов, короткое, но заставившее задержать дыхание на миг, равный вечности. От мысли, даже бестолковой и никуда не ведущей, что и сегодня Нам Гю может прийти, грудь сводило, как судорогой. Су Бон повторял себе кучу раз, что он — не идиот. Надеяться было глупо, но пока сердце непроизвольно подскакивало, каждым ударом оставляя жгущую ребра пустоту, он не мог ничего с собой поделать. Ему казалось, что он уже видит длинные, слегка неряшливо уложенные волосы Нам Гю, иногда спадающие на глаза, и невольно задумывался, как он выглядел бы, если бы и правда появился сегодня в клубе. Поцарапанные черные джинсы и потертая кожаная куртка с серебряными молниями? Цепочка от ремня до кармана, так звонко бьющуюся о браслеты на его запястьях? Танос ненавидел себя за мысль о том, что эти звуки — металл о металл — были почти музыкальными: маленькие акценты, подчеркивающие движения — как Нам Гю лениво поправлял выбившиеся пряди, скользил пальцами по краю пряжки, слегка поджимая губы и насмешливо прищуривая глаза. Сегодня был жуткий ветер, так что, быть может, Нам Гю надел бы черные круглые солнцезащитные очки — Су Бон частенько замечал, как тот носил их на голове, чтобы поддерживать волосы, и никогда не опускал на глаза. Сам Танос никогда бы такие не купил — у него коллекция сумасшедшая: красные ромбики, фиолетовые линзы, зеленые огоньки, очки с зеркальными гранями и странными оправами. Но Нам Гю эта простая форма шла идеально и будто дополнительно подчеркивала высокие скулы. Су Бон знал, как приятно ощущать их под ладонями, потому что уже притягивал чужое лицо к себе. Хотя в целом, как Нам Гю бы выглядел, было неважно. Просто представлять было приятно. А так — лишь бы пришел. — What do you mean, baby? — наконец пробормотал Су Бон лениво, заставляя себя отвлечься от шума в висках и обращаясь к назойливой девчонке. — Не понимаю, чего ты от меня хочешь. — Врешь, — она щелкнула его по носу и заливисто рассмеялась, заметив, как нахмурились в ответ брови. Провела пальцем по складке игриво, словно в надежде разгладить, пока Су Бон сидел и думал, как бы послать ее помягче к чертовой матери. Чужое настроение она считывать явно не умела, а потому наклонилась ближе, вдавив локоть в его колено. Тонкая ткань ее топа натянулась, и грудь коснулась руки. Волосы скользнули по предплечью, когда она, не сводя с него глаз, села на подлокотник дивана и плавно перекинула ногу на ногу. Туфля соскользнула с пятки и повисла на пальцах — качнулась, звякнув каблуком. — Я предлагаю уединиться, — ярко-алым языком влажно и коротко облизав свои губы, все же пояснила она. — Не делиться же самым интересным со всей толпой, верно? Ее дыхание щекотало висок. Су Бон напряг пальцы и положил ладонь на подлокотник, чуть отодвигая ее от себя. Поднял голову, сталкиваясь с мягкой улыбкой на пухлых губах и выжидающим взглядом прищуренных темных глаз. Real hottie, ниче не скажешь. — Sweety, если отвечу, что ты не прекрасна, I’d be the worst fucking liar this damn world has ever seen, — выдохнул он и тут же большим указал куда-то за спину, к двери, за которой уже слышался шум собирающегося зала. — Но там — my people and my stage. Концерт не стопну ни за твои красивые глазки, ни из-за чего-либо еще. Sorry not sorry, малышка. Но прежде, чем он успел встать, убирая в карман худи телефон, ее рука сжала плечо сильнее, и девушка осторожно провела ноготками за его ухом, проскальзывая дальше к шее и зарываясь мягко в растрепанные волосы. — Правда? А как же недавний случай? — хмыкнула она, перебирая прядки. Су Бон вопросительно вскинул брови. Девушка улыбнулась, чуть прикусив губу. — Кажется… — продолжила она, ненадолго глазами уйдя к потолку и тут же вернувшись к лицу напротив. — …в этом же клубе недавно? Ее ладонь легко скользнула по его бедру, ногти прижались к ткани, оставляя царапающее ощущение через джинсы. — Слышала слухи, будто тебе так не терпелось с кем-то перепихнуться, что аж посреди концерта объявил перерыв и сбежал. Су Бон резко поднял голову, щурясь. И какого хуя? В висках коротко звенело, как если бы металлическим предметом ударили о стекло. Ми На говорила ему, что по лейблу ходят разговоры, но чтобы это уже выползло наружу — такого он не ожидал. Может, сучка просто проверяет его на прочность. Но слова все равно звучат мерзко, как нож по тарелке. Паршиво. — И откуда пошли слухи? — бросил он как бы равнодушно, приподнимая одну бровь и растягивая слова. — Да так… птичка нашептала, — она прижала палец к губам, будто запечатывая секрет, и тут же пожала плечами. Аккуратная цепочка вздрогнула вместе с телом, подвеска с жемчужиной съехала в ложбинку между ключиц. — Кто-то видел, как отъезжала твоя машина с парковки. А зная твой дерзкий характер… и твою слабость перед дамами… — она чуть подалась ближе, — я даже пожалела, что не подошла первой. Су Бон раздраженно цокнул языком, пытаясь скрыть дрожь — сжалось сердце. Паника прошла игольчатой волной, застряв на мгновение между легкими и солнечным сплетением. Охуенно. Лучше, блять, и не придумаешь. Он отвел взгляд, сглатывая сухо. — Stop it, — бросил, прикрывая глаза и отмахиваясь от нее. Ее заливистый смех разлетелся прямо возле уха, пахнул карамелью с дымкой спирта и защекотал кожу. Он дернулся. Внутри что-то холодно скользнуло — смесь раздражения и непривычного ускоренного сердцебиения. Она наклонилась еще ближе, дыхание стало жарким и влажным, касаясь его щеки. — Что, хочешь сказать, что не зажимал очередную фанатку в машине? — Нет. Вообще-то да. Голос дрожал чуть больше, чем хотелось бы. Вот только не фанатку. Сердце рванулось, воспоминания с парковки всплыли, как гравитация, и прижали выдох к грудной клетке. — Хорошо-хорошо, верю, — протянула она мягко. Ее колено уперлось в его ногу, бедро коснулось бедра. Волосы упали на его шею. — Но все ведь бывает в первый раз, не так ли? Су Бон шумно втянул воздух через нос, стиснув зубы. Нет, блять, ну сколько можно? Он резко повернул голову к ней. — Sweetheart, будь так любезна… — голос сорвался ниже. Он ткнул в ее пальцы на своем бедре. — Убери свои коготочки. Она вскинула недоуменно брови, чуть поджимая обиженно губы, но ему было плевать, как это прозвучит. На нервах каждая мелочь царапала кожу. Выходить на сцену с воскрешенными в памяти сценами с жавшемся к нему в машине Нам Гю было плохой идеей. После концерта Су Бон первым делом ворвался в гримерку, проигнорировав крики на бис. Внутри было душно: стены пропитались басами, гулкими отзвуками толпы и горячих ламп. Он рухнул на низкое кресло перед зеркалом, откинув голову на спинку и глубоко втянул воздух: пот, духи ассистентов, остатки лака для волос и едва уловимый дым сигареты — кто-то курил прямо здесь, оставив за собой резкую горчинку, которая царапала небо и так неприятно дразнила, пока ладонь в кармане сжимала пустую пачку. Мысли вязли в голове. На сцене он был другим. Не таким, как на предыдущем концерте и на всех многочисленных выступлениях до. И это бесило. Вроде толпа — как всегда: ревет, прыгает, телефоны в руках, чьи-то губы вытягиваются в крик его имени. Но взгляд все время предательски скользил в одну точку. Туда, где в прошлый раз сидел Нам Гю. Су Бон насильно заставлял себя отводить глаза: пел в другую сторону, бросал улыбку в центр зала, рвал строчку на верхних нотах — а через секунду снова ловил себя на том, что неизбежно косится на стул у барной стойки. И даже когда видел, что место занято каким-то левым пацаном — лет двадцать с хвостиком, волосы обесцвеченные, на коленях стакан с теплым пивом, футболка с выцветшим принтом Metallica — все равно сжимало в груди. Нам Гю не было, и пустота жгла сильнее ярких софитов. Он старался оправдать себя хоть чем-то. Косился на дверь, мол, проверяет поток, кто входит-выходит, может, ищет знакомых. Но знал же, блять. Знал, что на самом деле тупо надеялся: сейчас — хлоп, и войдет Нам Гю. Станет в проходе, обопрется плечом о стену, прищурится. Может, сигарету вытащит, и вот тогда уж Су Бон точно обрадуется — значит, сможет стрельнуть после или даже подозвать к сцене и выхватить из пальцев, чтобы забить легкие никотином прямо между куплетов. Выдохнуть дым в лицо и с щемящей нежностью наблюдать, как тот морщится. Встретиться взглядами. Но ничего подобного не случилось. Су Бон всматривался в лица — одно, другое, третье. Кожа, глаза, волосы — выискивал знакомую линию скул, изгиб губ. Мозг подсовывал фантомы. Когда дверь клуба скрипнула слишком резко, он сбился на строчке. Толпа не заметила, а он сам внутри обозвал себя последним ебанатом на всем белом свете и сильнее сжал микрофон. В другом куплете кто-то выкрикнул имя, похожее на «Гю» — и Су Бон на долю секунды забыл слова, совершенно бессознательно кидая в центр зала задушенный растерянный взгляд. Столкнулся лишь с кучей незнакомых восторженных лиц и взмывающих к потолку рук. Сука. Внутри было занято. Глухо и туго, будто в груди вместо сердца застрял комок колючей проволоки. С последнего их разговора прошло всего три дня, а Су Бону казалось — целая вечность. Время шло, но каждую минуту он проживал как заново. Эмоции шарахались внутри, будто кто-то выплеснул в него ведро бензина и поджег. Отвратительная тяжесть. Он злился — да, безусловно: то на Нам Гю, то на себя, чаще на обоих сразу, и не один раз невольно снимал банку энергетика в руках или продавливал зубами сигаретный фильтр. Какого хуя все сломалось, когда только стало хотя бы терпимым? Вот с чего Нам Гю вообще надо было так по-детски и совершенно киношно облажаться? Зачем самому Су Бону надо было показать, что он все слышал? Можно было просто сделать вид, что ничего не произошло. И жить дальше. По крайней мере — спокойно. Но нет. Все проебалось. Ему было страшно — и он не понимал из-за чего больше: из-за чувств Нам Гю или из-за того, что испытывал сам. То, как Су Бон отчаянно пытался его остановить, всеми правдами и неправдами стараясь выглядеть при этом равнодушно, то, как он пытался выдавить из себя хоть одно слово, которое помогло бы оставить все на своих местах, — это было жалко. Весь из себя холодный, с каменным лицом, а внутри — истерика. В горле слова застревали, расползались комом, и он хватался за каждое, как за спасательный круг, но ни одно не подходило. Хотелось закричать, но вышло что-то скомканное и, блять, позорно никчемное. Wait? No homo? Please, I want to talk to you? А еще сопливее и тупее подобрать реплики можно было? Еблан. Еще и этот говнюк — ни мгновения не подумал, чтобы отступить и оставить в покое. Все испортил. Су Бон прикрыл на миг глаза, сжимая и разжимая пальцы. Да, он винил Нам Гю. А кто еще виноват? Танос ведь правда пытался тогда — хоть как-то поговорить. Не собирался выгонять или размахивать кулаками. В тот момент внутри было даже что-то похожее на честность. У Су Бона, блять, честность — редкость, как снег в июле. Он рот открыл не для того, чтобы в очередной раз укусить. Хотел сказать хоть что-то нормальное. Просто… нормальное. Человеческое. Может, утешающее? Себя или его — неважно, не в этом ведь суть. Но, конечно, Нам Гю не стал помогать ему выкрутиться. Этот ублюдок выбрал другое. Ему ж, видимо, всегда надо — ткнуть, язвить, цепануть за живое. Бросить что-нибудь так, чтобы потом неделями зудело внутри. И вот результат — сам же и довел. Asshole. Су Бон видел это до сих пор — будто повтор в голове крутится. Как Нам Гю смотрит, как губы дергаются в усмешке, как слова летят точно под кожу. И там, внутри, сразу все взрывается. Танос ведь даже не знал, что именно хотел, — но точно не того, что получилось. Может, сказать «останься»? Может, просто сидеть молча, пока не отойдет? Может, признаться в чем-то, сам не понимая, в чем именно? Но шанс проебан, а того, к кому должны были быть направлены эти скомканные и неоформленные ни во что логичное, осознанное и понятное слова, и след простыл. И чем больше Су Бон об этом думал, тем сильнее выворачивало изнутри. А дальше — только хуже. Он понял, что без Нам Гю — все начинает болеть. Физически. В груди давит, живот крутит, в горле сухо. Мысли тошнотворно ходят по кругу: куда он пошел, с кем, о чем думает, думает ли о нем хоть что-то. Су Бон ловил себя на том, что тупо представлял его — как тот сидит, как морщит лоб, как закатывает глаза. Мелочи, которые всегда были под боком. Теперь же это как игла под кожей — щекотало, жгло, и невозможно вытащить. Он бесился. Ненавидел и до дрожи скучал по тем последним осторожным, совершенно нелепо домашним и теплым пяти дням, что они позволили себе, — без истерик и громких слов. Су Бон думал о Нам Гю больше, чем о тексте новых треков, больше, чем о студии, даже больше, чем о сцене. Это пугало, доводило до белого каления. Да просто привык. Да просто раздражает. Да просто мозги ебет. Да просто стыдно так на него сорваться было. Он повторял это себе, как заклинание. Но внутри каждый раз выстреливало: нихуя не просто. Внутри не сердце, а ржавая мясорубка, перемалывающая все подряд — злость, страх, желание, вину. И выхода нет. Он не пытался писать. Нам Гю тоже. И с какого хрена, спрашивается? По мнению Су Бона, именно он обязан был объясниться. В край охуел — вкинул бомбу, пусть и случайно, влепил пощечину и съебался. Ну не мудак ли? Ему б, наоборот, хотя бы что-то сказать. Любое слово. Но нет. Тишина. Оглушающая и вдруг оказавшаяся до ужаса страшной. Дверь гримерки приоткрылась со скрипом. Су Бон резко вскинул голову, чувствуя как сердце на секунду ухнуло вниз. Дурная, нелепая надежда кольнула: ну а вдруг. Но в проем протиснулась она. Та самая. Приставучая девчонка, которую он пытался отшить еще до концерта. Танос едва смог подавить в себе разочарованный стон. — Не передумал? — спросила девушка, намеренно растягивая слоги, будто облизывая каждый. Оперлась плечом о косяк. — Теперь срывать концерт не придется. Су бон откинулся глубже в кресло, сверля ее взглядом. Ухмыльнулся. Какая навязчивая попалась. — И че, кому отсосать пришлось, чтобы сюда попасть? — Вообще-то, никому, — обижено дернула плечами девушка и, не сводя с него глаз, вдруг растянула в улыбке губы, снижая до томного шепота голос. — «Отсосать», как ты выразился, планировала сегодня только тебе. Ну нихуя себе. That's the spirit. Следом за словами каблуки тут же коротко щелкнули по плитке, и она, подойдя ближе, присела на край кресла рядом. Усмешка липла к лицу, будто нарисованная. Су Бон опустил взгляд на ее руку — пальцы без спроса легли ему на бедро. Всерьез задумался о том, чтобы столкнуть девушку, но сдержался — лишь скинул руку резким движением. — Я сказал тебе stop it еще там, — он повернул к ней голову, прищурившись. — Ты плохо слышишь, sweetheart? Она не дрогнула, но вскинула удивленно брови. Сдвинулась ближе, и ее колено скользнуло вдоль его ноги, оставив осязаемую линию тепла. Пальцы опять нашли его бедро, медленно двигаясь выше. — Что с тобой сегодня? — шепотом продолжала она, не отступая. Ее голос стал мягким. — Ты ж ко всем катишь. А я что? Недостаточно хороша? Она улыбнулась, облизнула губы, чуть подалась к нему плечом. Су Бон чувствовал, как отчаянно и бесповоротно последние капли его терпения утекают сквозь пальцы. Блять, она серьезно глухая или че? Он схватил ее запястье, прерывая очередной навязчивый контакт. Сжал крепко, чуть дергая на себя и впиваясь пальцами в кожу. — Please, baby, don’t make me say it twice, — притворно добродушно протянул он, холодно смотря в ее глаза и, пожимая плечами, чуть косясь взглядом в сторону, бросил. — Ты не в моем вкусе, детка, сори. Она чуть дернулась, но улыбка не слетела, даже наоборот — глаза блеснули азартом. Конченая. Он резко выдохнул и отпустил ее руку, понимая, что его слова не произвели на нее совершенно никакого эффекта. Сдался — переходить грань не хотелось, и думать о том, что делать с этой слишком уж липкой, как сахарный сироп или жидкий клей, дурой, думать не было сил: голова была непрерывно занята другим. Он откинулся назад, закинув ногу на ногу. Плечи расслабленно опали. Мысли так и не хотели успокаиваться, и теперь, от усталости и недосыпа за все последние дни, от всех переполняющих его эмоций, в каждой тени комнаты ему чудился Нам Гю, а в каждом шорохе за дверью — шаги. Су Бон коротко выдохнул, проводя ладонью по волосам. А теперь еще и эта сука. Блядство. Лампа над гримерным зеркалом жужжала и мерцала, вырезая из полутьмы обрывки света. В воздухе пахло пылью софитов, разогретым металлом и потом, вперемешку с ее парфюмом, густым, будто сироп, и отчего-то давящим. Он намеренно отворачивал голову, стараясь его не вдохнуть, — першило в горле. Девушка усмехнулась и склонилась ближе. Не хотела сдаваться: Су Бон по глазам видел — не привыкла к отказам и явно постаралась на славу, чтобы оказаться теперь здесь, на этом мягком подлокотнике гримерки. Даже мысленно приятно удивился ее настойчивости — однозначно не из ряда обычных фанаток, теряющихся при одном лишь взгляде на кумира и нелепо открывающими рот в попытках сказать хоть что-то. Такие, как эта девчонка, всегда получали все, и Су Бон еще вспомнит об этой мысли на пороге отеля и раздраженно цыкнет. Не ошибся. — Ну и ну… какая откровенная ложь, — протянула девушка и чиркнула ногтем по шву его джинсов. — Ты сам на себя не похож. Су Бон молчал и молился, чтобы она наконец заткнулась. Он не любил открыто хамить девушкам, это было не в его стиле, но в эту секунду хотелось себе позволить. Он понадеялся, что ее бесконечный треп заполнит его голову, отвлечет от мыслей, но, конечно, проебался — стало только хуже. К гулу в висках добавилось жгучее раздражение. Девушка щелкнула браслетом на запястье, поправила волосы. Пахнущие лаком пряди снова задели его кожу. — Я бы даже подумала, что у тебя отношения, — задумчиво протянула она, прижимая к губам накрашенный ноготь. Красный лак блеснул в свете лампы. — Раз так отталкиваешь. Но это же невозможно… да? Су Бон выдохнул, сдерживая порыв сорваться. Телефон кинул на столешницу, перевернув экраном вниз. Он поднял брови и наконец вскинул взгляд, уставившись прямо ей в глаза. — Это еще почему? — А я не права? — она протянула руку, кончиком ногтя нарисовала линию по его джинсам — от колена вверх, не спеша. — У тебя же сотни фанаток, легкие вечера падают прямо в руки. Зачем связываться с кем-то одним? Су Бон сжал челюсть. Она усмехнулась, скользнув пальцами выше. — А если вдруг кто-то узнает? — продолжила она, цепляя грубую ткань. — Ссыкотно ведь. Представь, какой шум поднимется. Вся твоя фан-база — и пока. Ее смех прозвенел тихо, но резал, как раскаленная капля на коже, — неприятный отклик в груди. — И даже если бы ты был в отношениях… ты ведь не остановился бы, верно? Девушек клеить. Голос ее смягчился, словно она подкрадывалась ближе, чтобы ударить точнее. — А это ведь было бы предательство. Своей любви. Его взгляд дернулся к ней, и на секунду в глазах мелькнуло что-то опасное. Но она продолжала, будто специально давила туда, где тонко. — Вы оба бы очень страдали, — она чуть улыбнулась, лениво облизывая губы, и тут же усмехнулась куда-то в сторону, поправляя идеально ровное каре. — Так что, надеюсь, я ошибаюсь. А то на мгновение и правда показалось, что ты влюбился. Слова прошили его, как выстрел. Влюбился? Типа... in love? Внутри будто что-то сорвалось: размытые мысли, которые он гнал пивом, никотином и шумом клубов, вдруг сложились в одно жесткое слово. Услышать это вот так, прямо в лицо, было как удар локтем в печень. Воздух застрял. Сердце ухнуло вниз. Секунда — и в голове зародилось бешеный страх. Да пошла ты нахуй. В кого? В пацана? Бред, блять. Тут же осек себя — девчонка ведь даже не упоминала, в кого именно. Су Бон додумал сам. Он сжал челюсти. Казалось, если давить сильнее — мысль треснет, раскрошится и исчезнет, но та засела упорно и не собиралась никуда уходить. Она саднила в груди, упертая, липкая, слишком уж объясняющая все, что с ним происходило, и чем яростнее Су Бон пытался отмахнуться, тем сильнее кололо изнутри. Fuck no. Не про меня это. Не я. Мне нравятся телки, всегда нравились. Я ж не пидор. Грудь сдавило так, будто кто-то затянул ремень вокруг. Ладони вспотели, и дрожали, пока он прятал их под столешницей. Хотелось что-то сломать — кресло, зеркало, режущие глаза лампы, хотя бы ее тонкие пальцы, нагло шарящие по его ноге. Хотелось услышать хруст, чтобы он мог перекрыть весь этот внутренний гул. Где-то глубоко внутри, между сдавленных ребер, сидело мерзкое и одновременно с этим бесконечно опьяняющее чувство. Что-то до ужаса теплое и тянущее выдох. Пиздец. Он расправил плечи, выпрямился, сделал вид, что ему плевать, но пальцы на коленях сами сжались в кулак. Ногти впивались в кожу, оставляя красные полосы, пока в висках ровно и тяжело толкался пульс. Захотелось сигарету — в какой уже раз за этот чертов день. Желательно, крепкую, с первой же затяжки саднящую горло, чтобы до кашля, чтобы дым влетел в легкие и прожег их насквозь. Но сигарет не было — лишь запах лака и пота, приторный, сладкий, до тошноты. Она наклонилась ближе. — Но не переживай, — почти шепотом, едва касаясь его плеча губами. — Я-то на отношения и не претендую. Просто предлагаю развлечься. Су Бона дернуло, словно током. Он резко откинулся назад, ладонью смахнул ее руку. Грудь заболела от резкого вдоха, колола и жгла. — Тебе говорили, что ты пиздец какая наглая? — бросил он. Хотел, чтобы прозвучало хладнокровно, но голос дрогнул. Она рассмеялась тихо, и звук резанул его — тонкий осколок стекла, воткнувшийся под кожу. Он отвел взгляд в зеркало — и на секунду показалось, что где-то в отражении, за этой девчонкой, мог мелькнуть Нам Гю. Где-нибудь там, за барной стойкой, как он ждал весь вечер. Но там было пусто. Только он и липкая реальность, пахнущая сладким салонным маслом для волос. Нет. Нахуй. Не может быть. Not me. Never. Су Бон впился взглядом в столешницу. Мысль зудела в голове. Ему нужно было во что-то верить: в то, что ее слова — неправда. Нужно было доказать — не ей. Себе. Сделать что-то резкое, грязное, тупое — но так, чтобы в этом не осталось места для сомнений. Чтобы самому себе плюнуть в лицо: смотри, вот тебе доказательство. Чтобы добить окончательно. Чтобы заглушить то, что жгло изнутри. Через десять минут они вышли на улицу. Ночной воздух хлестал по лицу прохладой — снаружи было легче дышать, чем в затхлой, пахнущей потом и лаком гримерке, но грудь все равно саднила, будто внутри было тесно. Музыка из клуба теперь гудела глухо, где-то за стеной, и Су Бон моргнул несколько раз, встряхнул головой, сбрасывая остатки прожекторов и крика толпы. Он шел чуть впереди, засунув глубоко в карманы руки. Девчонка цокала каблуками следом и что-то бормотала себе под нос. До него долетали только обрывки: они липли к барабанным перепонкам и тут же растворялись, как белый шум. У бордюра блестела машина. Лаковый красный бок поймал редкий фонарь, и кузов мелькнул, как чешуя. Брелок щелкнул сухо — замки клацнули, разрезав ночь. Су Бон обогнул капот, открыл ей заднюю дверь и даже не посмотрел в ее сторону. — Серьезно? — она остановилась, склонила голову, глянула снизу вверх. Брови выгнулись в вопросе. — Почему не спереди? Я что, такси вызвала? — Ремень заело, — буркнул Су Бон первое, что пришло в голову. — Сиденье тоже глючит. Делай, как сказали, и не выебывайся. Сам удивился, как хрипло это прозвучало. В горле пересохло, и он провел языком по зубам — во рту стало солоно. Перед глазами вспыхнуло воспоминание: теплый запах табака, тихое дыхание в салоне. Нам Гю. Желудок дернуло. Мышцы сжались, будто он поймал удар под ребра. Не понял, чего хотел в моменте сильнее — вернуться в ту секунду или выдрать его из памяти. Но одно было ясно: не хотелось, чтобы эта девчонка сидела там, где недавно был он. Совсем не хотелось. Она хмыкнула, склонила голову набок и почти играючи коснулась его предплечья — тепло чужой ладони скользнуло и исчезло. Не задерживаясь, она юркнула внутрь, скользнув на кожаное сиденье. — Ладно, босс, — бросила, пожав плечами. — Как скажешь. Но ты сегодня какой-то… странный. Ее голос потонул в звуке захлопнувшейся двери. Су Бон обогнул машину, сел за руль, сунул ключ в зажигание. В зеркале видел ее отражение — она уже поправляла волосы, чуть подкрашивала губы в свете фонаря. Мотор взревел, он резко дернул рычаг. Машина рванула вперед, прильнув к асфальту. — Ты все еще молчишь, — протянула она, вытягивая ноги. Каблук в такт нервно постукивал по полу. — Обычно ты к этому моменту уже льешь комплименты. Или хотя бы шутишь. Су Бон скривил губы, выдохнул сквозь зубы, не глядя в зеркало: — Why even bother? Ты и без этого в машину залезла как миленькая. Она хмыкнула, подалась ближе, почти прижимаясь к его креслу. Пахнуло сладко и тяжело, будто плавленный сироп на жаре. — Я думала, ты никогда не вырубаешь этот режим, — ее голос тянулся лениво и насмешливо. — Тебя же хлебом не корми, дай позаигрывать. Он молча сжал руль сильнее. Газ в пол, рывок — и машина обошла чей-то седан, врезаясь в ночную трассу. Снаружи город рябил огнями, но у него внутри было темно, плотно и тесно. Теперь в номере она снова скользит ладонью ниже, пальцами играя с ремнем. Су Бон чувствует, как раздражение поднимается изнутри. Челюсть сжимается так, что ноют зубы. Он моргает медленно, и сквозь ресницы ловит ее взгляд — самодовольный, дерзкий. Она улыбается. — Ну мне что, самой все делать? Голос ленивый, но острый, как игла. Он будто режет воздух, и у Су Бона внутри все рвется в спазме. Отвращение, злость, тяжелое, тупое напряжение, а сверху — паника, вязкая, липкая, удушающая. В голове вспыхивает чужой образ — взгляд, дыхание, тень. Совсем не ее. Гнев и отчаяние переплетаются, и сейчас разбить бы себе кулаки до крови, только чтобы не видеть этого. От этого хочется выть. Мысли скачут, слипаются, и он срывается. Резко и грубо хватается за ее талию, разворачивает, швыряя на простыни. Голова девушки бьется о подушку. Волосы разлетаются веером. Она не испугана и не удивлена. Смеется довольно и низко. — Уже лучше, — шепчет, послушно выгибаясь под ним. Су Бон не отвечает — придавливает ее плечо, ощущая под пальцами мягкое живое тепло. Кожа чуть влажная, будто напитана этим душным воздухом кондиционером, который лишь гоняет горячий воздух по кругу. Простыня под ладонью гладкая и скользкая — дорогой сатин, но липнет к телу, как пленка. Он целует ее в скулу — быстро, будто ставя галочку. Губы ощущают вкус сладкой пудры, чуть химической, как жвачка с клубничным ароматизатором. Она тает от этого, выгибается, цепляется ногтями за его затылок. А у него внутри от каждого ее стона будто еще сильнее сжимается желудок. — Я, кстати, Хэ Бин, — выдыхает она, зарываясь пальцами в его волосы и пытаясь заглянуть в глаза. — Ты так и не спросил. Су Бон едва ли ее слушает, ведя ладонями вдоль ее ребер, сжимая тело и вновь отводя взгляд. — Cool. Он отстраняется, переходя к шее, зубами задевая кожу и оставляя следы. Он резко разводит коленом ее ноги, заставляя тело под собой подчиняться, и чувствует, как в ответ она царапает его спину, тянет футболку вверх, отбрасывая куда-то в сторону. Пальцы уже торопливо шарят у его ремня, пряжка лязгает под ногтями. Каждое движение только усиливает пустоту под ребрами. Вместо жара — тошнотворная холодная дыра. Он движется механически: грубые поцелуи, пальцы на бедрах, тяжелое дыхание. Прижимается ближе. И наконец чувствует запах — тот, что час назад, в гримерке, казался давящим и отчего-то отчаянно горьким. Парфюм. Сладко-дымный, чуть горелый, как если бы карамель капнула на сигарету. Еле уловимая древесная нотка под теплом красных ягод. Сначала слабо, на грани, и Су Бон морщится, будто что-то не так, втягивает воздух глубже — и тоска, будто кто-то изнутри резко дернул за нитку. Сердце сбивается с ритма. В груди неприятно сжимается — не от страсти, а от какой-то тупой, давящей памяти. Он знает этот запах. Слишком хорошо знает. No way. Су Бон застывает. Ладонь все еще на ее коже, пальцы впиваются в талию, но дальше не двигаются. Хэ Бин тут же подается вперед, опирается на локти. Прищуривает глаза, пока так и не тронутые губы блестят от влажной помады. — Что? — вскидывает брови, чуть раздраженно. Танос смотрит на нее сверху вниз напряженно. Please, say that I’m wrong. Кажется, он ощущает не только запах в комнате, но и форму воздуха: как он липнет к небу, как мельчайшие частицы ложатся на язык. Плечи не расслаблены — они дышат вместе с ним, будто тело само бережет что-то важное от внезапного удара. — Что за духи у тебя? Голос звучит шершаво. Хэ Бин морщит лоб, будто вопрос сбил ее с ритма. Задумчиво отводит взгляд в сторону, чуть сильнее давя ладонями на его спину. — Черт… я не помню. У меня их много. Коллекция целая. Я мешаю разные — — By the Fireplace? — перебивает он резко. Тишина в комнате расширяется. Она моргает. На лице вспыхивает узнавание — сначала легкое, неопределенное и совершенно растерянное: явно не понимает, к чему вообще этот разговор и зачем ему это знать. — А… да, — кивает она осторожно, но тут же собирается с мыслями и улыбается, ноготками проходя вдоль его ребер. — Точно. Они. Ответ короткий, но в нем слышен сладковатый страх, как запах конфет, тающий на языке. Ее ладонь машинально гладит шею. А Су Бона будто бьет током. Тело реагирует рефлексом: сердце делает резкий скачок, и в висках барабанят капли крови. Дыхание сжимается. Этот запах — не ее. Раскрывается не так, как должен, на нежной и бледной коже и насильственно вытесняет все остальное: кондиционер, шампанское в бутылке, липкую сладость ее пота — и остается один, четкий, словно отпечаток чужой руки на стекле. Нам Гю. Имя падает внутрь, как катализатор. Он чувствует, как пересыхает в горле. Внутри что-то сжимается и разогревается одновременно; пустота, но не холодная — теплая, горячая, как раскаленный металл. Пальцы Су Бона дрожат, хотя он пытается удержать их в прежней хватке. Хэ Бин улыбается, думая, что он просто ценитель. — А ты в этом разбираешься, неожиданно для мужчины. Он уже не слышит ее — каждое ее слово падает в толщу другого образа. Под кожей разрастается тяжесть; дыхание становится резче, маленькие шажки в груди учащаются. Кожа под рукой кажется липкой, как тонкая пластиковая пленка, и внутри пустота разрастается, но не холодная — а горящая. Что-то более личное и почти болезненное. Он не позволяет себе думать ни мгновения, пока едва ли не давится воздухом, и наклоняется к ее шее. Губы прикасаются к коже, но в нос ударяет тот самый дымный, теплый аромат. Сердце колотится глухо и быстро, как бит на репетиции, только сбивчивый, неровный. Он видит чужую руку, ее движения, и все вокруг утончается: ткань простыни царапает колени, металлическая прохлада кольца на мизинце гложет кожу, на языке остается привкус сигареты — горький и знакомый. Внутри все сжимается — горячая волна пробегает по позвоночнику, и теплеют ладони. Он грубо проводит рукой по боку Хэ Бин, но чувствует под пальцами совсем другое — будто это спина Нам Гю, жесткая, чуть напряженная. Губы, поджатые в злости. Виски пульсируют, и дыхание срывается. Танос сжимает пальцы, чтобы сбить это мерцание, но оно только ярче, наглее, давит безжалостно изнутри. Он грубо накрывает ее рот ладонью, пачкая пальцы в липком блеске алого тинта. Она дергается, дышит носом, смеется в его руку, а он давит будто хочет заткнуть не ее — а весь этот нарастающий шум в голове. На языке — горечь алкоголя и сигарет, липкая, въедливая. Запах духов забивает все поры и держит его за горло. В легких — только дым и костер. By the Fireplace. Нам Гю. Пальцы сползают к ее талии, под кожей — тепло, мягкость, — но в голове тут же всплывает другое: Нам Гю сдергивает толстовку, обнажает бледный бок. Ребра, тело, чуть холодное от кондиционера. Это ощущение так реально, что Танос сжимает ее бедро сильнее. Под ладонью теперь другая кожа, плотнее, горячее, живая иначе. Он закрывает глаза, и темнота взрывается картинками. Кинопленка на ускоренной перемотке. Нам Гю, раздраженный и с наглым прищуром. Нам Гю, заправляющий волосы за уши, щурясь на солнце. Нам Гю, с ухмылкой выдыхающий ему в лицо дым Нам Гю, проворачивающий вокруг фалангов пальцев кольца. Нам Гю, вечно трущий кожу над переносицей, когда чем-то слишком увлечен. Вечно выбивающиеся из-под кожаной куртки футболки и короткие касания до плеча. Су Бон едва ли не слышит его смех, прикрытый ладонью, и эта иллюзия звука смешивается с теплом под пальцами, с вязким кислород, сопротивляющимся вдохому, с бешеным биением сердца. Мелкие сцены накладываются на движения. Рука скользит по животу. У него пересыхает в горле, внутри все тянет и ломает. И кажется: Нам Гю стоит рядом. Наклонился настолько близко, что дыхание можно ощутить на коже. Близко, до безумия. Будто сейчас этот ублюдок приблизится к уху и шепнет что-то совершенно точно раздражающе-язвительное — то, от чего всегда хотелось врезать, но сказанное желанно — его голосом. И сердце Таноса глохнет от этой мысли. Тело вздрагивает, будто кто-то воткнул разряд прямо в мышцы. Сердце Су Бона глохнет от этой мысли. Тело вздрагивает, словно через мышцы пропустили разряд. Грудь сжимается так резко, что боль отдает в плечи, а внутри абсолютное месиво: злость, отвращение, тоска. И рядом с этим — что-то сладкое, безумно сладкое, как если бы ему дали вдохнуть кислород после долгого удушья. Черт… — прорывается в голове, но он давит это грубым движением, впиваясь зубами в чужую кожу. Потому что если остановиться — придется признать. А он не готов. Девушка стонет громко, наигранно, и этот звук не совпадает с картинкой в его голове. Танос ладонями хватает ее за лицо, вжимает ее голову в подушку и глушит тонкий голос поцелуем. Чувствует отвращение к самому себе — химия вишневой помады и липкость ее слишком пухлых губ. На секунду ощущение мягкой кожи сменяется другим — горьким привкусом сигарет, как после того, как Нам Гю втягивает дым и лениво выпускает в сторону. Су Бон выдыхает в поцелуй. Его губы дрожат. Голос срывается сам, глухо и будто в полусне: — Нам… Сердце проваливается в пустоту. Он замирает, каменея над ней. Хэ Бин смеется — не понимает и думает, что это просто стоны. Гладит его по волосам и тянется к уху. — Безумие, правда? Он с ней согласен. Безумие. Невозможное и пугающее до дрожи. Он рвет контакт с ее кожей так резко, будто обжегся. Ее губы остаются открытыми, глаза округляются, а Су Бон уже отстраняется, сбрасывая ее руки, в последний раз прошедшие ногтями по напряженной спине. Дыхание рвется. Он садится на край кровати, наклоняется вперед и закрывает лицо ладонями. Пальцы дрожат. Виски стучат так сильно, что кажется — вся комната звенит и вибрирует, готова рухнуть. Хэ Бин остается на подушке, приподнявшись на локтях. Волосы растрепаны, губы влажные, на шее алые следы его зубов. Смотрит на него с недоумением, в глазах — какая-то совершенно детская обида. — Что с тобой? Танос не отвечает. Воздух срывается сквозь зубы, будто он пытается отдышаться, а на самом деле давит крик. Перед глазами все еще стоит лицо Нам Гю — четкое, близкое. Смахнуть невозможно. Хэ Бин поднимает брови, фыркает, подтягивая простыню к груди. — Ты ненормальный, что ли? Су Бон сжимает лицо руками сильнее, будто может раздавить образы в голове. В груди тяжело, почти больно. Как будто накачали цемента. Он резко отводит ладони, упирается локтями в колени и смотрит в пол. Губы подрагивают, но слова не выходят. У него внутри все горит стыдом, злостью, жутким желанием и каким-то липким отчаянием. Ее голос снова режет воздух: — Эй, ты в порядке? Скажи хоть слово, мать твою. Он мотает головой, сжимая зубы, и совсем не может поднять взгляд. Резко вскакивает, хватая футболку с пола, и натягивает через голову, не поправляя перекошенный ворот. Ткань липнет к вспотевшей спине. Едва ли понимает, что делает и зачем. — Да что ты делаешь?! — раздраженно кидает она ему в спину. Он оборачивается резко, прищуриваясь. — Может, заткнешься уже наконец? Она вздрагивает и замолкает, пораженная его тоном. Губы остаются поджатыми. Джинсы — молния застревает, он дергает сильнее. В голове гул. Дрожит все — сердце, пальцы, дыхание, и Су Бон хватает куртку с кресла, выходит, хлопнув дверью. Коридор бьет холодным воздухом по разгоряченной коже —- после удушливого номера со сладким запахом духов холл кажется пустым и стерильным. Но легче не становится. Наоборот — будто все нутро выворачивает. Каждый шаг гулко отдается по мраморному полу, и это раздражало — хочется тишины, чтобы не слышать ничего, кроме собственного дыхания. Он идет быстро, почти бегом, сжимая кулаки, чувствуя, как внутри кипит все сразу: злость, стыд, и то самое, от чего он пытался сбежать — больное, липкое, неизбежное. Нам Гю не уходит. Он в каждом вдохе, в каждом биении сердца, в каждой чертовой клетке. У стойки ресепшн девушка в бордовом пиджаке вежливо улыбается — профессиональная улыбка, ровная и пластиковая. Танос проходит мимо нее, будто сквозь стекло. Толкает вращающуюся дверь с такой силой, что та прокручивается лишний круг. Улица встречает Су Бона порывом влажного ночного воздуха — будто кто-то резко срывает с лица пленку. Снаружи пахнет дождем и бензином. Неон дорогих вывесок отражается в мокром асфальте, размытые огни складываются в калейдоскоп. Машины срываются со светофоров, оставляя за собой тонкие хвосты света, и он пытается следить за их движением до сжатия в маленькую точку, лишь бы сосредоточиться хоть на чем-нибудь. Ночь слишком громкая — визги шин, голоса, музыка из баров, — но в ушах ощущается лишь вакуум. Танос останавливается у края тротуара, прислоняясь к холодной стене отеля и вдавливая затылок в камень. Уверен — девчонка не выберется из номера до самого утра: будет сейчас звонить и писать подружкам, закажет пару бокалов и закусок в номер, от души расслабится в ванной и получит свой законный завтрак в постель. Может, позовет кого-то, чтобы скрасить ночь и без зазрений совести передать и приукрасить все, что случилось, — от первого выдоха слова у сцены до срыва на белых простынях. Да и похуй. Пусть хоть всем на свете распиздит. Су Бону абсолютно все равно. Пока дрожат ладони, а в груди клубится ощущение, будто он вот-вот вырвет собственные легкие — так тяжело дышится, — о каких-то наглых сучках и их гламурных подружках совсем не думается. — Fuck… — выдыхает он в пустоту, холмами ладоней надавливая на прикрытые глаза. В памяти снова обжигающе ярко вспыхивает запах. Сладкий дым, пряный, с едва уловимой горечью гари. Он чувствует его на языке, в носу, в легких, словно впитал в кровь. Внутри — короткие и мелкие удары током. Жутко от того, как трясутся собственные руки. Панически страшно от того, как сбивается дыхание. Нелепо, как вязнет в глотке сухими толчками, когда в памяти возникает лицо. И невыносимо, едва ли не до дрожи, хочется ощутить его рядом. Зарыться носом в шею и вдыхать, вдыхать, вдыхать до головокружения, до потери сознания, чтобы по горло забила эта сладость, этот дымный костер на холоде, эти перезрелые красные ягоды и масло гвоздики. Чтобы после подносить к лицу собственные пальцы и чувствовать обонянием, что мгновение назад они касались чужой кожи, скользили и считывали этот аромат самыми кончиками вместе с теплом и нежностью. — Блять! Сжатый до боли в костяшках кулак бьет по холодной стене. Металл вонзенных в красный кирпич перил дребезжит рядом. Ему хочется курить, но трясутся руки, и сколотый пластик зажигалки скользит из рук и выпадает из пальцев. Матерясь, Су Бон сдается — вспоминает, что пачка пуста, и сминает ее, выбрасывает под ноги, в лужи, снова сжимая лицо ладонями. Мимо проходит парочка. Девушка оглядывается через плечо, ведя рукой в грубой джинсовой куртке, и с усмешкой наклоняется ближе к парню, за ладонью пряча какой-то тихий смеющийся шепот. Су Бон чувствует взгляды на своей спине и слышит, как рвут асфальт легкие шаги, но ему плевать. Наверное, если бы кто-то подошел бы к нему сейчас — неважно зачем, с нетактичной ли просьбой сфоткаться или же по доброте душевной узнать, отчего под его глазами расплылись такие глубокие синяки, — он бы растерялся. Не смог бы решить сразу — послать и махнуть кулаком, чтобы от него отъебались, или же упасть на колени и расплакаться в штанины случайного незнакомца, сжимая в горле все передавленные до хрипа хрипа. Влюбился. Какая же пошлая глупость. Он зажимает рот рукой, делает вдох, потом еще один. Кажется, если отпустит, то вырвется не крик — что-то хуже, то, чего нельзя допустить. Эта шлюха, готовая раздвинуть перед ним ноги в отеле, к его собственному удивлению, сделала лишь хуже. План же ведь был простой до невозможности: доказать самому себе, что это все — полный бред, который возник то ли от помутнения рассудка, то ли от ошибки сознания, то ли от того, как удивительно тонко и искусно Нам Гю умеет трепать нервы. Неважно, на самом деле, из-за чего в его груди так сильно жжет чужое имя. Главное — что это ошибка, и быстрый, грязный, грубый, испепеляющий любое чувство, мысль, уважение и к себе, и ко всему, что творится внутри, секс должен был ее обнажить. Поставить точку. Помочь убедить себя в том, что он — все тот же прежний Су Бон, Танос, да кто угодно, но не эта сопливая размазня, у которой режет глаза и трясутся ладони лишь об одной мысли о другом человеке. Не то, чтобы он собирался заниматься самообманом. Он хотел прям конкретно себя наебать. Не получилось. Просчитался со свистом и глупо, и хотелось вмазать себе и после — встать под горячий душ, чтобы смыть и чужие касания, и саму эту зародившуюся идею. Все стало лишь хуже. И девчонка была права — Су Бон не хотел ни с кем связываться. Его устраивал его образ, устраивали фанатки, всегда доступные и рядом. И он также знал, что не смог бы без этого. Но в толпе на концерте искал лишь одни глаза, и сейчас был готов променять все что угодно, лишь бы все же увидеть их. — Нам Гю, — выдыхает он судорожно и почти неосознанно, тут же шугаясь собственного голоса и не понимая совершенно ничего. Будто признался вслух в том, чего боялся больше всего. Это так нелепо, так тупо, так странно, так колет и так противоречиво бьет в сердце, что хочется и вырвать его голыми руками, и сжать в ладонях нежно, оберегая это теплое чувство. Блять. Это невыносимо. Все тело ломит и тянется, и Су Бон сам не уверен, отчего и куда, и почему, и не может трактовать свое состояние хоть каплю логично и трезво. Также, как и не уверен, что собирался сказать Нам Гю, пытаясь его остановить тогда, на пороге своей квартиры. Чужая куртка, зажатая в пальцах, жгла глаза пятном и отчего-то ощущалась как приговор. Он не знал тогда, что должно было последовать за wait и что было прервано судорожным торопливым no, fuck it. И сейчас не знает, но не может держаться, и резко вытаскивает телефон из кармана. Не дает себе времени подумать — экран загорается ярким светом, режет глаза, и Су Бон, прищурившись, дрожащими пальцами открывает контакт. nam suuu 🐈‍⬛ Фотка — стоп-кадр из видео с фонтана. Острые скулы, прищуренный взгляд, растрепанные мокрые волосы. Танос долго думал, стоит ли вообще что-то ставить, но в тот же день, как ушел Нам Гю, отчего-то слишком часто открывал его номер, и видеть пустой зеленый кружок с NS ощущалось как бездонная пустота. Как уже потерянный контакт и что-то обезличенное. Стоп-кадр — как тонкая ниточка. Не бездушная строка в телефонной книге, а реальный человек, которому он будто и правда может набрать без раздумий и спустя пару секунд услышать голос — сонный, бодрый, пьяный, усталый, насмешливый. Любой — потому что и позвонить можно в любое время. Палец замирает над кнопкой вызова лишь на долю мгновения. Он судорожно прикладывает телефон к уху, ощущая, как холод стекла бьется отрезвляюще в горячую кожу. Гудки. Длинные срывы в барабанных перепонках громче его собственного сердца. Су Бон старается не думать о том, что вообще скажет, потому что не найдет ответ. И, если быть честным, вряд ли смог бы даже и попытаться — в голове такой гул, что едва ли слышна хоть одна трезвая мысль. Но думать и не приходится — звонок проходит вхолостую. Су Бон тут же набирает номер снова. И снова. Пока его попытку не прерывает сброс звонка. Он поджимает губы и открывает чат уже совершенно не думая. Хочет отправить сообщение, хоть какое-то слово, но уведомление опережает его, всплывая серым облачком на экране. nam suuu 🐈‍⬛, [01.09.2025, 23:53] сука да че те надо nam suuu 🐈‍⬛, [01.09.2025, 23:54] ты пьян что ли? я не в клубе и на алк даже не рассчитывай ублюдок Су Бон задерживает дыхание, собираясь с мыслями. Его не послали сразу и не кинули в блок. Уже хорошо. Хотя ведь и зачем Нам Гю это делать? Наверное, сейчас Танос уверен больше, чем когда-либо — по ту сторону экрана чужие пальцы дрожат также, как и его собственные. су бон, [01.09.2025, 23:54] возьми трубку plz су бон, [01.09.2025, 23:54] где ты щас? Не дожидаясь ответа, Танос набирает вновь. Все те же гудки, и снова обрываются — быстрее и, как кажется самому Су Бону, резче. Он смотрит на чат в ожидании нового сообщения, но тот белеет пустотой. Нажимает на кнопку вызова вновь, и тот едва ли звучит у его уха дольше секунды. nam suuu 🐈‍⬛, [01.09.2025, 23:56] еще один звонок и я блокирую тебя нахуй Танос выдыхает и, стараясь держать себя ровнее, ковыряет невольно металл креста на груди. Блять, да хули ломается-то. Он закрывает глаза на мгновение и пытается звучать спокойнее. су бон, [01.09.2025, 23:57] я просто хочу поговорить Ответ прилетает моментально. nam suuu 🐈‍⬛, [01.09.2025, 23:57] перехочешь nam suuu 🐈‍⬛, [01.09.2025, 23:58] у нас это плохо получается если ты не заметил Но Су Бону кажется, что если он в эту же секунду не услышит голос Нам Гю, то, в лучшем случае, сойдет с ума от давления в висках и жуткой дрожи в груди. Разбираться в причинах не хочется, как и думать, для чего он это делает и что вообще ждет, но палец сам, без какой-либо команды срывается на кнопку снова. И Су Бону приходится задержать дыхание, потому что в этот раз на той стороне вызов не сбрасывают дольше. Pick up, ну же. Затянутая пауза между гудками. Су Бон прикусывает губу и прикрывает глаза, набирая в легкие воздух судорожно. Он стучит неровно пальцами по холодно у кирпичу стены, замирая сердцем, но следующий гудок все же звучит. Please, my boy, please. Вряд ли Нам Гю слышит его немые отчаянные просьбы, и звонок обрывается вновь. Ладонь сжимается в кулак, и Су Бон матерится, едва ли не выбрасывая телефон в стену. Сдерживает порыв, делает пару шагов из стороны в сторону, выравнивая выдох. Блять, ну какой принципиальный. Мне что, блять, бегать за тобой теперь? И, если честно, он был бы готов. Он смотрит на экран, где уже всплывают новые сообщения. nam suuu 🐈‍⬛, [02.09.2025, 00:05] блять су бон отъебись от меня nam suuu 🐈‍⬛, [02.09.2025, 00:06] не хочу я с тобой разговаривать Су Бон сжимает сильнее зубы, едва ли сдерживаясь, что не закатить глаза. И вот кому Нам Гю сейчас пиздит? Танос совершенно не понимает, как это вообще может быть правдой. Идиотизм же. Очевидная ложь. Столько всего происходило, и Нам Гю ведь всегда все равно тянулся к нему. Что изменилось сейчас? су бон, [02.09.2025, 00:06] yeah yeah а отвечаешь тогда почему? Он утыкается взглядом в экран, пальцы быстро, нервно стучат по клавиатуре. Сообщение улетает, и Су Бон чувствует странное облегчение, почти злое. Он уверен, что прав. Ведь Нам Гю его любит. И, видимо, давно. Терпел его выходки, этих девчонок, всю грязь, которую Су Бон демонстративно подсовывал под нос. Терпел даже тогда, когда получил поцелуй, а потом — удар, слова, от которых у другого бы давно сердце сгорело. Но Нам Гю оставался. Возвращался. И все равно принимал. Такое долго не живет, Су Бон это тоже понимает. Нам Гю не из тех, кто будет вечно кивать, терпеть и заталкивать в себя. Рано или поздно прорвет. И тогда — хрен его знает, что будет. Но сейчас это неважно. Сейчас в голове одна мысль, и она бьется, как петарда под кожей: Нам Гю его любит. И от этого в груди взрывается тепло, странное, опасное. Почти опьяняет. Дает какое-то право — самому себе. Право жать кнопку вызова снова и снова, будто Нам Гю обязан ответить. И правда, с чего бы ему не хотеть его слышать? С чего бы ему не хотеть его видеть? Глупо же. Нет? Су Бон упирается спиной в стену, давя на виски, и ловит себя на том, что он искренен и вообще не понимает, что скажет, когда тот возьмет трубку. Желание оказаться рядом и услышать чужой голос несформированное, кривое, ничем не подкрепленное, но отчаянно хочется, чтобы очередная молчанка закончилась быстрее. И теперь — с его подачки. Впервые. Да и похуй, что там за этим стоит. Абсолютно поебать. Ведь Нам Гю его любит. Он повторяет это как мантру. Все последние дни. Еще тысячу раз повторит, если надо. И где-то глубоко внутри признается себе, что всегда знал. Вернее, слышал, но был уверен, что это был лишь пьяный бред. А еще вернее — это была причина, по которой после той давней злосчастной поездки в такси, Су Бона заблокировали в Uber. Такси тогда пахло затхлой тканью, ванильным освежителем и пролитым сидром, и за окнами дергались неоновые вывески, разрезая светом глаза. Снаружи шумело: крики пьяных студентов у круглосуточного, визг тормозов, музыка из открытых окон, сигналки. А внутри — будто глухой пузырь: тускло светила панель, урчал мотор, водитель время от времени кашлял, да дыхание сбоку напоминало о том, что Нам Гю все еще, вроде как, живой. Су Бон сидел сбоку, уставившись в темноту окна, и ногтем ковырял нитку джинсов на коленке. Глаза резало от света, в висках постукивало — безбожно клонило в сон. Он проебался. Нормально так. Когда Мен Ги диктовал адрес Нам Гю, он вбил в приложении какую-то хуйню — даже не заметил. И теперь вместо короткой поездки в пять минут они уже полчаса тащились обратно с другого конца города. Если бы Мен Ги не потребовал номер Таноса, чтобы тот сообщил, когда переданная под его контроль пьяная тушка свалится за порог своей квартиры, и после, осознав, что как-то слишком долго нет новостей, не позвонил раз десять Су Бону, они бы, возможно, сейчас долбились в чужую дверь посреди ночи или спали бы под мостом. А может, в отделе. А может, все сразу, в порядке очереди. Злило все. Злило, что Нам Гю сам был не в состоянии пальцем ткнуть в свой ебучий адрес — сидел, как мешок, и вообще не реагировал. Злило, что Су Бон, как последний долбоеб, вызвался помочь. Ну и нахрена? Лежал бы сейчас Нам Гю в какой-нибудь луже, под забором, и что с того? Не сдох бы. Мен Ги, эта вечная нянька, все равно бы его подобрал. Уж он-то — мать Тереза, оплот разума, вечно торчит рядом. Лучше б за криптой своей следил так, как за Нам Гю. Сука, раздражает. Вообще-то сначала идея помочь казалась гениальной и крайне заманчивой. Ухмыльнуться нагло в лицо Мен Ги, пока рука Нам Гю на его плече — что-то типа антистресса. Да и восторженные взгляды девчонок подпитывали — ну а как же, настоящий герой. Мачо. А теперь Су Бон сидел тут, вонючем такси. Дома окажется хуй знает когда, а ведь мог уже лежать в нормальной постели. Спать хотелось настолько, что вело голову, и держаться приходилось почти силой. Обычно ведь это он тот, кого вытаскивают непонятно откуда. И сейчас было бы приятнее в разы оказаться на месте Нам Гю — пусть бы кто-то думал, куда его, пьяного в щи, девать, а он бы спал спокойно, не парился. Чтобы другой переживал. А он — ни о чем. Но нет, сейчас все наоборот: Нам Гю едва ли держал голову ровно, а он — лидер, вместо сна отрабатывал роль ответственного. И ничего поделать не мог: только ехать, откинувшись головой на спинку, ворча себе под нос всякое, чтобы не уснуть. Каждая трещина на дороге пробивала в позвоночник, каждая остановка — как вечность. Су Бон откинулся на спинку сиденья. Отличный, блять, вечер. Freaking fairytale. Нам Гю сползал вниз по стеклу, будто таял на глазах. Плечо уткнулось в дверь, голова клонилась то вбок, то вперед, ворот футболки вытянулся, куртка сбилась с плеча. Весь растрепанный и с мутным взглядом. — Су Бон… — протянул он, пытаясь оторвать спину от сидения и повернуться к нему лицом. Су Бон упер взгляд в потолок машины. Голова трещала, и разводы на мягком покрытии плыли, но он пытался держать глаза открытыми настолько долго, насколько это вообще возможно — стоило только опустить веки, как его нещадно вело в сторону и к горлу подступала тошнота. — М? Нам Гю мотнул головой, пытаясь сфокусировать внимание, но получалось откровенно плохо. Он двинул рукой, съехав по кожаной обивке чуть ближе, и, едва ли приоткрывая непослушные и онемевшие губы, выдохнул. — Ты… — совершенно серьезно нахмурился, пытаясь поймать мысль, и смазано ткнул пальцем в Таноса, — вкусно пахнешь. Су Бон машинально кивнул, ладонью протер лицо, но через пару секунд завис. Поднял бровь. Не понял? Он покосился в сторону растекшегося по сидению Нам Гю, но прежде, чем успел удивиться уже вслух, тот чуть качнулся в сторону, продолжая с прикрытыми глазами. — Мята… лимон… маль… мальвы… — Че ты несешь?.. — нахмурился Су Бон, наклоняя голову в попытке заглянуть в чужое лицо. Нам Гю в ответ только ухмыльнулся, и глаза у него блеснули мутным светом. На губах блуждала совершенно идиотская улыбка. Он двинул рукой и задел его колено. Пальцы зависли на мгновение, разливая по коже едва ощутимый вес — теплый и чуть липкий. Су Бон вяло посмотрел вниз, задерживаясь взглядом на касании. Жарко. Не сильно, не обжигающе, а как от бокала крепкого — растекающееся, ленивое. — Су Бон… — снова выдох. — Да че тебе надо, придурок? — сквозь зубы. — Та сука в клубе… — Нам Гю сморщился, протер глаза кулаками и пару раз медленно моргнул. — С которой ты сосался… она кто? Су Бон щелкнул языком, давая себе время осознать вопрос и будто бы даже и правда задумываясь над ответом, но отравленный алкоголем мозг думал отчаянно плохо, и он лишь пожал плечами, махнув рукой куда-то в сторону. — А я ебу? — выдавил он, снова откидывая назад голову, затылком потираясь о спинку сидения. — Who the fuck cares? Нам Гю вдруг поднял взгляд и пристально посмотрел в чужой профиль напротив. Чуть сощурился, но в невозможности держать спину ровно в следующую секунду уткнулся лбом в спинку переднего сиденья. Волосы упали на лицо, с двух сторон прикрыв острые скулы, и дыхание вырвалось резко, перегретое спиртом, сладкой жвачкой Су Бона и чем-то странно уязвимым — почти жалобным и обиженным. — Я зэ фак кэарс, — пробурчал он в ткань, сморщив нос. — Это было мерзко. Су Бон лениво усмехнулся. Плохо въезжал, к чему вообще этот разговор, и тем более — почему сейчас. Махнул рукой в воздухе. — Ну, блять, не смотри тогда в следующий раз. Машина подпрыгнула на выбоине, и Нам Гю снова навалился на него. Тело горячее, тяжелое, пахнущее клубом и потом, и Су Бон ладонью слегка подцепил его за предплечье, осторожно сдвигая к окну. — Держись ровнее, а то блеванешь, — сказал глухо, задерживая пальцы на ткани и чувствуя тепло чужой руки. Нам Гю пробормотал что-то — не разобрать. Лоб уткнулся в запотевшее стекло, оставив мутный след, и окно тут же съело его дыхание. Такси шуршало по мокрому асфальту. В салоне все было как на замедленной пленке: свет фонарей дробил лица на куски, мотор то гудел, то тянул паузу, а воздух — густой, липкий, и теплый. Су Бон снова перевел взгляд на Нам Гю. Тот лежал боком. Губы распухли от выпитого, и он весь казался расплавленным, словно воск. Слова из него вырывались вязко, как дым из горящей бумаги. — Лучше бы меня поцеловал, — выдохнул он вдруг, будто между делом, но остро, режуще. Су Бон замер, дважды моргнул — коротко и нервно. Эм. Че, блять? — Че? — повторил уже вслух, уставившись на него тупо и потерянно, глазами вцепившись в линию от щеки до уха, где свет фонаря прорезал кожу желтой полосой. Ответа не было. Нам Гю дернулся, тяжело завалился ближе, носом ткнулся в чужую шею. Подбородок скользнул по ткани футболки, и пальцы слабо сжали колено Су Бона и тут же ослабли. — Че за хуйня, че ты только что сказал? — пытался выбить хоть какой-то ответ Танос, параллельно нервно дергая на груди крест. Сердце отчего-то билось чаще, подпитанное алкоголем, и кровь гнала удары пульса в запястья, оставшиеся совершенно бездвижными — даже не попытались оттолкнуть от себя пьяное расслабленное тело. Нам Гю неосознанно потерся носом об изгиб шеи, вызывая краткий бег мурашек по горячей коже. Щекотка кончиков острых прядей — Су Бон повернул голову и невольно втянул аромат костра, дыма и ягод, едва ли не утыкаясь носом в чужую макушку. Нам Гю пах сейчас не только алкоголем и клубом, но и чем-то теплым и близким: влажный ворот, шампунь, минутная сладость. Пальцы, пьяные и непослушные, чуть дрогнули, замирая рефлекторно на талии, но не решаясь прижать ближе — короткое движение, больше от непонимания, куда деть руки. В ответ услышал довольный и будто бы мурчащий выдох. — Люблю… — судорожно сорвалось в кожу под линией челюсти. Беглый и едва различимый шепот. Су Бон замер, невольно напрягая ладонь. В горле вдруг что-то защемило: смесь холода, внезапной влажности и дрожи, и пришлось задержать дыхание — чтобы не втянуть пропитанный кислым сидром и елью воздух слишком резко. В груди рвался трепет. Приятный, тянущий и так похожий на тот, что щекотал тревожные руки тогда, при первой встрече в клубе. Только сильнее, четче и ярче, как щелчок под пальцами, — до прикрытия век с усилием и нервно отстукивающей не скоординированный сбивчивый такт ступни. Послышалось? В груди горело — жар, который можно было списать на выпивку, но он жег до мурашек, и голова от этого кружилась и болела. Блять, он ведь просто пьян, почему я так паникую? Ладонь осторожно огладила чужую талию, совершенно не слушая внутренний протест. Что я, блять, делаю? — Вот ведь, развелось… — раздалось вдруг с переднего сидения. Таксист кинул короткий взгляд в окно: город проплывал рваными вспышками света, выцепляя несущиеся по мосту на бешеной скорости машины. Че, блять? Су Бон замер. Это он нам? Он посмотрел на Нам Гю, который, завалившись, дышал в его шею, на пальцы, мертво вцепившиеся в ткань футболки, — и все сжалось внутри. Вот ведь ублюдок. Взглянул в зеркало; его лицо в стекле было смутным, и блестели глаза, но его больше волновал водитель, край чьего лба и виска можно было разглядеть. Он вдруг показался Таносу самым конченым мудаком. — Эй! — голос прорезал салон, и Су Бон, нахмурившись, ткнул пальцем в спинку кресла спереди. — You. Ты че сейчас сказал? Водитель торопливо и недоуменно вскинул взгляд вверх и моргнул в зеркале. — Простите? Вы мне? — Тебе-тебе, asshole, — Су Бон, плохо соображая, сплюнул в сторону и довольно усмехнулся, заметив, как в зеркале расширились чужие глаза. — Ты сейчас его пидором назвал, да? Зрачки в отражении забегали растерянно. — Я… извините, я не понимаю, о чем вы… — Да не пизди, — Су Бон подался вперед, придерживая одной рукой Нам Гю на своем плече и опираясь ладонью на кресло водителя. — Все ты понял, блять. Еще раз, just for once, откроешь свой поганый рот — я тебе так его закрою, что неделю через трубочку хавать будешь. Мотор взвыл, водитель вдавил газ, но плечи его напряглись. — Молодой человек, угомонись, я не… Вот ведь паскуда. Еще и оправдывается теперь, ссыкло. — You fucking son of a bitch, — Су Бон хрипло усмехнулся, глаза блеснули. — Ты че сейчас, задобрить меня хочешь? Головой надо думать, прежде чем рот открывать! Водитель судорожно сжал руль, оглянувшись назад и, невольно зацепившись взглядом за уткнувшегося в плечо Нам Гю, чуть завис и нахмурился. Тут же осознал свою ошибку — Танос сжал зубы сильнее и резко рванул ближе, — Ты, сука, оглянись еще раз — я тебе так рожу распишу, что жена не узнает. — Да я вас высажу сейчас! — водитель вцепился в руль, глаза в зеркало, лицо вспотело. — Никакой культуры! Напились, как скоты, и еще что-то мне говорят! — Высаживай, блять! — Су Бон уже сорвался в ор, голос гремел по салону. — Do it, давай, сука!… Нам Гю в полусне шевельнулся, прижался к нему ближе, бормотнул что-то нечленораздельное. И это странно приглушило ярость Су Бона, но лишь на долю мгновения — он осекся на последней фразе. Выпрямился, нахмурившись, глазами сверля спину перед собой. — Прекратите орать! — вскинув на мгновение с руля руки взвыл таксист. Голос едва ли не сорвался на визг. — Не знаю, что вы так взъелись, но вы бы лучше за своим молодым человеком следили, пока он не облевал мне всю машину, а не кричали! Машина взвыла на разгоне, тряхнула всех на сиденьях. А Су Бон застыл. Своим парнем? Глаза расширились в абсолютно чистом и шокированном гневе. Он, не думая, выкинул вперед руку, резко сжимая плечо водителя и оттягивая на себя. — Ах ты… Машину повело в сторону, и водитель, матерясь, резко развернул в сторону руль, скидывая чужую руку. Нам Гю что-то хихикнул пьяно, шепнул невнятно «тише», но Су Бон даже не заметил. Жар распирал изнутри, кулаки зудели, тело било адреналином, как током. — Да пошли вы к черту! — сорвался таксист, пока за окнами оглушающе раздавались звуки отчаянных гудков и скрип шип. — Думаете, я за такие копейки должен все терпеть?! Да я полицию вызову! — Вызывай! Right now, give me you fucking damn phone! — выкрикнул Су Бон, пальцами вцепляясь в подголовник до побеления костяшек. — Я тебе сам номер продиктую! Пусть тебя потом с асфальта собирают!… Вспоминая об этом сейчас, Су Бон протирает ладонью лицо — только на трезвую осознает, что водителю на них, вероятно, было откровенно говоря похуй. Зря только вскипел. Да и блокировка аккаунта тоже на его совести. Но разве он признает? Хуй там. Легче обвинить Нам Гю: и правда, кто его тянул напиваться до невменяемости, лезть с пьяным бредом, жаться ближе и, черт возьми, шептать эти липкие глупости прямо в шею? Ну какая мерзкая сентиментальность. Его бы лучше поцеловал, ага. Пиздец. Вероятно, любого другого парня, посмевшего ему такое сказать, Су Бон послал бы куда подальше. Или еще хуже — отпиздил бы прямо на месте. Но это ведь был Нам Гю. Да еще и в говно — на этот последний пункт списать свою отчего-то совсем не раздраженную и не агрессивную реакцию было легче всего. Город не спал той ночью — сирены, моторы, фары резали воздух. Шум жил своей жизнью, а мысли Су Бона возвращались к одному и тому же шепоту, который, как назло, не хотел отпускать. Люблю. Было страшно трепетно. Конечно, он убедил себя, что все это — тупой пьяный бред. Слова, которые не имеют никакого веса. Но именно это, возможно, стало причиной, по которой Су Бон так быстро ответил написавшей на утро якобы девочке из клуба и сразу решил перейти ко всяким пошлостям. Хотел выжечь то тепло, то зудящее воспоминание про такси. Хотел забить голову чем угодно, лишь бы не думать. Это, возможно, стало причиной, по которой Су Бон так нервно и мгновенно отреагировал на лайк от Нам Гю в инсте и совершенно не знал, что ответить на абсолютно бесстыдное «а я просто дрочу». Танос всерьез засомневался в том, трезв ли уже его друг, а главное — трезв ли он сам, потому что эта мысль вдруг оказалось гораздо более возбуждающей, чем образ красотки из клуба. Из-за этой абсолютной, в его понимании, постыдности и полного бреда, ему пришлось минут минут десять пялился в экран, думая не только, как ответить на эту странную шутку, но как, блять, справиться с тем, что у него в штанах предательски давят. Охуеть. Шлюхи так не работали, а тут — пара слова и готово. После такого как-то стебать Нам Гю за этот вброс казалось абсолютно нелепым. Как пытаться отшутиться после драки, в котрой сам же получил по зубам. Это, возможно, стало причиной, по которой Су Бон, не думая, явился в тот же день в клуб с едой для Нам Гю — проверить, в здравом ли тот вообще уме, помнит ли что-то. В крайнем случае — убедиться, что тот вообще жив: это же надо напиться настолько, чтобы признаваться в любви своему другу? Но Нам Гю вида не подал и, кажется, даже ничего не помнил, так что Су Бон выдохнул и мысленно поставил галочку напротив теории «ублюдок просто был в лютейшее говно». Точка. Это же, возможно, стало причиной, по которой Су Бон позволил себе сорваться — и поцеловал абсолютно бессознательно и отчаянно после того, как нашел Нам Гю едва ли не при смерти. В тот момент эмоций — и страха, и волнения, и тревоги — было достаточно много, что с ними можно было справиться на трезвую. Нежность, когда он увидел, что с Нам Гю все в порядке, — снесла все барьеры к черту и запустила эту невозможную, тянущуюся до сих пор цепь. И, наконец, это стало причиной, почему самая навязчивая мысль стала жечь отчаянно сильно. Мысль с лицом и именем. Мысль, которую он сам же уже готов проклясть. Нам Гю. Пьяное, размытое «люблю», брошенное Нам Гю в такси, будто выстрелило прямо в голову Су Бону. Это пробило ту самую стену, которую он годами клал сам себе. Стену, за которой удобно было прятать все лишнее: симпатию, тепло, странную тягу. Все, что считалось табу и бредом. До этого — эмоции были, конечно, но Су Бон никогда их не называл. Удобнее было списывать на адреналин, привычку, просто на то, что Нам Гю всегда рядом. А тут признание ударило как печать по паспорту — официально. И от этого стало так страшно, что в висках застучало, в кулаках зачесалось. Хотелось врезать, сбежать, стереть с себя эту дрожь. Хотелось верить, что это не было. Но оно было. А потом — прозвучало уже в его квартире. Не с примесью перегара и невнятной дикции, а трезво, отчетливо, нагло. И, что бесило больше всего, это было невыносимо приятно. Слишком тепло. Слишком сладко. Слишком дрожаще в груди, будто сердце подменили. Слова до сих пор крутились в голове — и от этого тошнило. И, если бы Су Бон позволил себе быть честным, он бы признался, что все пять дней, пока был с Нам Гю, возможно, ближе, чем когда-либо, — он поджимал сильнее губы и считал минуты до собственного срыва. Он ловил себя на том, что стискивает губы сильнее обычного. Каждое движение Нам Гю виделось ярче, чем нужно: смех отдавался под рёбра, случайные прикосновения жгли кожу, запах сигарет и одеколона въедался под ногти. Он хотел отстраниться, а выходило наоборот — будто всё тело только и ждало, когда этот идиот снова что-то скажет или подойдет ближе. Вибрация телефона отдает в ладонь. Су Бон вздрагивает, утыкаясь взглядом в экран, и тут же невольно растягивает в улыбке губы. nam suuu 🐈‍⬛, [02.09.2025, 00:14] говори здесь Выдыхает коротко почти со смешком. Ну еще бы. Как и думал — сдался. На миг прикрывает глаза, но облегчение быстро скатывается в пустоту. Этих сообщений ему сейчас — катастрофически мало. Пока печатаешь — приходится подбирать слова. А Су Бону нужно совсем другое: говорить залпом, чтобы язык не успевал думать, чтобы мысли вытекали без фильтра. Никаких «нет, не так» и «передумал». Он сам не знает, что собирается выговаривать, но знает точно — текстом не вытянет. Нужно слышать голос. Нужно, чтобы в ответ тоже сыпалось быстро, не обдумывая, без пауз, в которые становится страшно. Без возможности стереть. су бон, [02.09.2025, 00:14] не могу текстом су бон, [02.09.2025, 00:15] это важно Палец дрожит, когда нажимает «Отправить». И сам толком не понимает, что именно у него там «важно». В голове пустота, только звон в ушах. Он жмет вызов снова. Тот же короткий гудок, сброс. Еще раз. Снова сброс. Раздражение вскипает. Су Бон чувствует, как начинает злиться, набирает быстро, срываясь щелчком разноцветных ногтей по клавиатуре. су бон, [02.09.2025, 00:16] нам су блять И тут же замирает. Бля. Ебаный дебил. Написал на автомате и по привычке. И, кажется, испортил все нахуй. Телефон едва не выскальзывает из рук, ребро ладони цепляет выход из чата, тратя драгоценные секунды на исправление собственной тупейшей ошибки. Holy fuck, нет, блять, не читай. Но seen появляется на экране безжалостно и почти мгновенно. Су Бон дергается, пытаясь как можно быстрее отправить следом короткое «Гю», поправить себя. Сообщение улетает серым квадратом, не получив ни одной галочки. Тишина. Холодное стекло экрана смотрит прямо в лицо. — Блять! — срывается с губ, и Су Бон все же швыряет в сторону телефон, слыша как бьется стекло об асфальт и скатывается к луже. Упирает лицо в ладони. Пиздец. Конченый долбоеб. Нам Гю его заблокировал. Вот только чуть достучался до него — и все испортил. Ебаный рот, да как так можно было? Именно сейчас, именно в этот момент, когда было важно каждое слово, когда и так ходишь по краю, взять и слить все этим дурацким «нам су». Автопилот, привычка, рефлекс. Как собака Павлова — только хуже, потому что теперь пиздец. И че теперь? Резко выпрямляется, закидывает голову, смотрит в окна напротив: там, этаж за этажом, хаотично загораются и тухнут огни. Он не может стоять тут с трясущимися пальцами бесконечно. Взъерошив волосы, подбирает с асфальта телефон, не проверяя трещины, засовывает его в карман, отходя от отеля.

***

Сидя на подоконнике и скуривая уже пятую — а может, и десятую — сигарету за вечер, Нам Гю натягивает натягивает ткань до костяшек, держит под ней ладони и думает, что свою белую полосу жизнь он, наверное, когда-то случайно снюхал — и сам не заметил как. Потому что иначе он совершенно не знает, как объяснить весь последний чертов месяц, также как и не знает, зачем постоянно поднимает телефон, смотрит в режущий синим экран пару секунд, а после раздраженно откладывает обратно — к забитой под завязку бычками керамической кружке и скомканным бело-красным пачкам. Уродливые картины со слепотой и мучительной смертью насмешливо смотрят на него, ломаясь и протираясь на сгибах. Бред. Полный бред. Сам ведь заблокировал Су Бона пару часов назад. Какого хуя теперь ждет? Что тот напишет с фейка? Позвонит с чужого телефона? Придет под окна, кинет камешком, как в дораме? Абсурд, не иначе, но телефон вновь загорается под торопливым касанием пальцев до стекла. Светит пару секунд белесой пустотой чатов и сухой, режущей синим чередой галочек. Запах паленой бумаги и смолы скользит по комнате, въедается в стены, липнет к пальцам. Нам Гю судорожно выдыхает, резко втягивает никотин. Дым давит под ребрами. Он прячет лицо в колено, подтянутое к груди, и по ткани домашних штанов белесые стрйки тянутся вниз, щекотят кожу на ступнях. Горячий пепел сыплется на подоконник, прожигает маленькие дырки в облезлой краске. Сам же, вроде как, не хотел говорить. И правильно. Долбоеб, — думает Нам Гю и не понимает, про себя ли он это или про крашеного ублюдка, который, скорее всего, снова в дрызг и совершенно не осознает, что делает и зачем. Пересиливать себя оказалось до ужаса сложно. Привык ведь бежать по первому зову, даже зная, что после его равнодушно и безжалостно оттолкнут, злиться на это, но все равно раз за разом вестись с четким осознанием временности на проявление внимания. Все по кругу, как резинка — тянуть, тянуть, пока не хлестнет болью по пальцам. И, наверное, если бы не то сраное, вырванное у него самого «люблю», он не справился бы. Поднял бы трубку. Сказал бы хоть что-то — лишь бы не сидеть вот так, с выжженными легкими и липким привкусом табака на языке. Ведь теперь — по-другому. Язвить просто так не получится. Словно право потерял. В их возне — поцелуй, молчание, удар, новый поцелуй — он сам поставил себя на колени. Она всегда такой и была, эта игра. Цикл, в котором он выглядел всегда чуть жалким, и он это знал. Но раньше у него было хоть какое-то ощущение контроля. Хоть тень. Сейчас — нет: все смещено. Унизительно и без вариантов. Влюбленный в своего друга, с которым у них на счету теплых моментов было меньше, чем бычков в этой кружке под носом. Идиот, пытавшийся прятать все чувства за едкостью и все равно наивно цеплявшийся за любой вздох в свою сторону. За каждую крошку внимания. Вот так, блять, сейчас его видят. Мысль режет, как кислота по внутренностям. С каждой секундой от этого становится все тяжелее дышать. И Нам Гю от этого тошно. Он сжимает сильнее пальцы, чтобы хоть как-то умерить накатывающую злость. Холод стекла прожигает через ткань футболки, и от этого все тело сводит мелкой, нервной дрожью — будто под кожу ввинтили пружину, и она медленно, мучительно закручивается. Экран телефона все еще светит мертвым синим с края подоконника. Отражается в мутных глазах, в сколе на кружке, в сером налете пепла. Нам Гю ловит себя на мысли, как все это противно — то, как настойчиво писал и звонил Су Бон, считая, что ему обязаны ответить. Словно кидает собаке кость и ждет, что та прибежит, хвостом завиляет. Равным он Нам Гю не считал никогда. Да что там — человеком. Просто игрушкой: удобно взять, удобно бросить. И если игрушка вдруг не на месте — становится неловко. Неудобно все же терять. Доступный. Нам Гю стискивает зубы. Фильтр сигареты ломается в пальцах, тлеющий табак сыплется на подоконник. Горечь забивается в губы, сухие, потрескавшиеся. Он облизывает их, морщится от вкуса пепла и крови — задел кожу. Он закрывает глаза, тянет воздух носом. Мокрое небо горит фонарями. Слышит: за окном дождь. Вечерний, плотный, пахнущий мокрым асфальтом и железом крыш, и постоянное его шуршание — будто кто-то долго и терпеливо рвет тонкую бумагу на узкие полоски. Фонари превращают улицу в мигающий аквариум: желтая охра света влажно размазывается в лужах, в зрачках фар, в темных капотах машин. Двор пустой, но каждый раз, когда свет дрожит на мокром асфальте, ему мерещится шаг. Нам Гю опирается затылком на раму окна, холодную, как лезвие, и шумно выдыхает. Пятка бьет по батарее в неровном ритме. В квартире — вязкая тишина, нарушаемая лишь щелчками зажигалки. Наверное, впервые он реально послушал Мен Ги и Се Ми. Признал: они и правда правы. А он — ебаный слабак. И вот в этом признании не было никакого облегчения, только липкая горечь на языке, как будто снова затянулся ненавистной мятной сигаретой. Признание само по себе — как тошнота: вроде полегче, но во рту осадок. Проще не стало. Ни капли. Нам Гю чувствует, как ногти оставляют белые дуги на ладонях, и думает, что это, видимо, какая-то шутка судьбы — заезженная VHS-кассета. Картинка полосит, звук трещит, сюжет зациклен. Сначала обещаешь себе, что больше не вляпаешься, потом все равно проебываешься. Цепляешься. Привязываешься и готовишься падать на колени, вечно. Пластиковая пленка крутится, и кадры повторяются до головокружения. Бесконечная однообразная кинолента. Мерзко. И особенно — от себя самого. Потому что вот оно: прогнуться снова кажется самым легким, самым приятным решением. Мгновенное облегчение, как таблетка под язык. Безумный краткий кайф. Он давит бычок в край керамики, цепляя за трещинки пепел, и вытягивает новую сигарету из пачки. Зажигалка щелкает, язычок огня трепещет. Дым жжет горло, врезается в легкие и расползается внутри, как теплая плесень. Даже наркотики перестали помогать, а ведь всегда были спасением: отключиться, вырубить громкость. Закинуться до такой степени, чтобы ничего не чувствовать. Теперь — максимум фон, хрипящий радио-шум в голове. В этом, кстати, существенная разница между ним и Су Боном — тому таблетки нужны были для того, чтобы, наоборот, почувствовать хоть что-то до боли, до искр в глазах. Нам Гю помнит, как по началу думал, что Танос — придурок, и всегда просто за легкий быстрый кайф. Придурок — потому что влезать в зависимость ради того, чтобы словить пару минут эйфории и повеселиться — тупо и мелко. За быстрый кайф — потому что ничего серьезного он не пробовал, но везде таскал с собой этот несчастный крест, как ребенок с мягкой игрушкой. Ссыкло, — думал Нам Гю, а потом понял, что просто смысл — в эффекте. Дело не в кайфе, а в ощущении жизни. В охоте за током под кожей. Су Бону нужно было электричество. Не тепло, не уют. Не мягкая простыня забвения, а удар молнии прямо в грудь. Чтобы сердце билось так, будто хочет вырваться наружу, чтобы воздух становился густым, как газировка, чтобы свет бил в глаза до рези. Чтобы жизнь ощущалась — даже если это больно. Героин тебе новых красок не даст — он даст вялость в мышцах, вязкость тела и забвение. Растворит шум, повернет тумблер громкости на ноль. От сахара — только тепло и мягкая тьма, ласковая и безразличная. Транки — то же самое. Барбы, ксаны — все это фильтр «блюр» для матовой картинки: линии смазаны, углы закруглены, мысли скользкие, тупые. Черно-белое превращается в серое. Но Танос туда не лез. Ни разу Нам Гю не видел, чтобы тот тянулся за этой тишиной. Сколько марок через него прошло? Сколько адды, кристаллов DMT, пару раз даже ангельской пыли — все, что заставляло мир разгоняться, мелькать, резать глаза. Он таскал все это дерьмо через бар для Су Бона, потому что тому хотелось не успокоения, а огонь в груди. Яркий, резкий, как прожектор. Ему нужны были вспышки, а Нам Гю только рад помочь — лучше уж он сам достанет, предприняв попытку сблизиться, чем кто-то левый. Но у самого Нам Гю после такого каждый раз внутри было ощущение, что он засовывает голову в мясорубку. Мысли и без того роились, как мухи на падали, — подкидывать туда еще кислоту или стим значило добровольно толкать себя в адреналиновый котел. Иногда казалось полезным: разрядка, прорыв. Но чаще — смертельно. От переизбытка чувств мутило сильнее, чем от самого вещества. Все равно частенько проходил через это — и стимы, и диссы, и кислота в разноцветных марках, — куда деваться, ведь это доступнее, и уж тем более рядом с Таносом-то. Когда тот, ухмыляясь, тянет тебе таблетку на ладони, трудно отказаться. Хорошо, когда есть соупотребитель, и Нам Гю давно предложил бы Су Бону иглу, если бы не знал, что это — путь в никуда. Вязкая смерть, вяло перетекающая из вены в мозг и делающая его кашей. Такого для Таноса не хотелось, да и тот отказался бы — эффект ведь не тот, что он ищет. Фыркнул бы, бросил бы через плечо что-то ленивое — типа nah, bro, that’s not my vibe — и пошел бы закидываться чем-нибудь полегче, но поярче. А может, вообще осудил бы — по крайней мере тогда, в ванной, в расширенных зрачках при виде дорожек синяков на сгибе логтя были искренний испуг, непонимание и волнение. Когда Нам Гю узнал про попытку суицида и понаблюдал подольше — он убедился в этом окончательно: Танос не гнался за чем-то потяжелее, потому что ему и не нужно было забить свою голову пустотой. В отличие от того, что испытывал Нам Гю, у Су Бона эта пустота и так была всегда. От рождения, будто бы. Дыра, которая не зарастает. Нам Гю хотел исчезнуть. Танос — почувствовать, что он вообще жив. Щелкнуть себя по нервам, почувствовать, что сердце бьётся. Эта разница — в том, к чему каждый из них стремится, закидываясь новой дозой — стала общностью: попыткой сбежать. И если честно, Нам Гю иногда до боли хотел, чтобы этой нужды у них не было. Чтобы этой гонки больше не было. Чтобы можно было встать утром без дрожи, без запаха гариковой химии в подушке. Чтобы при любом стрессе не тянуться к следующей дозе. Без унизительной зависимости. Слезть. Красивая мечта, далекая, как блеск фар на мосту через черные воды Хангана. Как и быть хорошим человеком. Как и жить достойно. Безумно. Недостижимо. Он давно ведь не подросток, не глупый мальчишка, впервые видящий, как падает в его раскрытую ладонь таблетка — пальцы блестят липкой горечью первого алкоголя, а ухмылка криво и сбоку: «ну, че ты ссышь-то, давай». Прекрасно все понимает. И искренне порой ненавидит день, когда связался с тем парнем, ради признания которого был готов сожрать хоть все таблетки разом, чтобы выглядеть крутым. Хотя, наверное, не будь его, был бы кто-то другой. Нам Гю все равно нашел бы путь к первой дозе. Без наркотиков — он слаб. И, как бы не хотелось признаваться себе в этом, пока рядом Су Бон — он никогда не сможет бросить. Нам Гю щелкает ногтем по зажигалке, палец запинается в бороздке металла. Экран телефона светит тускло вновь — почти три утра. Он выдыхает, чуть дрожащей ладонью вытаскивает очередную сигарету из мятых Marlboro, зажимает зубами фильтр. Прислоняется лбом к холодному окну. Дым обжигает горло, оставляя горький, сухой привкус, и с каждым выдохом стекло покрывается мутным пятном. Снизу доносится гул автобуса, какой-то пьяный смех, звук рвущегося пакета. Он сидит и считает свои вдохи. Каждый — как отсчет до следующего раза, когда он снова потянется за чем-то сильнее. До иглы, или до звонка знакомому номеру — разницы нет. Звонок в дверь режет воздух, как иголка по барабанной перепонке. Звук дребезжит, срывается на визг, и не прекращается — палец явно держат до упора. Нам Гю пытается делать вид, что не слышит: глаза закатывает к потолку, в уголке рта еще клубится дым. Блять, только не эта старая сука. Мерзкая бабка этажом ниже — с ней у него давно личная война. Он почти видит ее, обернутую в охалат с растерным до тонких прожилок ворсом, в тапках из Daiso и шуршащим пакетом с роллами «три по тысяче». Топает под дверью и стучит костяшками по двери, не получая ответа. Все началось еще год назад, когда он забыл выключить музыку, уходя из дома. Не ночью, нет. Часов в семь вечера, когда весь дом и так гудел от телеков и работающих вытяжек. Но именно она решила устроить сцену: Лупила в дверь кулаками, пока он вообще был на другом конце города. Старая маразматичка. Вернулся, а там уже цирк: сука вызвала копов — те пожали плечами, пока еще не зная, сколько раз им придется приехать по этому адресу. Конечно же он послал старуху куда подальше и, когда шумиха успокоилась, специально прибавил музыку. Так, для душевного спокойствия. С тех пор эта старая карга словно подписала контракт: докапываться при каждой возможности. Бычки у подъезда — его. Мусор у двери — тоже его. Шум с десятого этажа — опять же его. Каждая подозрительная женщина, выходившая из подъезда, в ее воспаленном воображении превращалась в «шлюху с пятого», которая только что свалила от Нам Гю. Невозможная бабка. Поганый watchdog с запахом нафталина и дешевого кимчи. Последний раз они сцепились дней шесть назад — когда между ним и Су Боном ещё было относительно гладко. Ночь, таблетки, пол, те самые драки подушками и клубная тягучесть в крови, от которой даже потолок казался мягким. После криков Таноса старуха, конечно, не оставила их в покое. Пока Су Бон лежал спиной на полу, босыми ступнями давя в обивку дивана и крутил в пальцах крышку от бутылки, раздался стук в дверь. Не первый, уже пятый или шестой за вечер. И явно громче, чем музыка на фоне. — Открой! Я знаю, что ты дома! — визг старухи. Нам Гю выдохнул дым, прищурив глаза и откинув голову на спинку дивана: шум сминался, как желе, и у каждого шороха была своя температура. У него двоилось в глазах, он собирался забить, но Су Бон скосил взгляд на дверь, приподнял бровь и дернул губами: мол, «ну давай, герой, че, ссышь?» И Нам Гю, чуть покачиваясь, пошел открывать. — Чего? — бросил он, чуть не выронив повисшую в зубах сигарету. И старуха понесла свое: про шум, про «девок водите», про «дети должны спать». Нам Гю слушал молча и почти физически ощущал ее слюну, которая, казалось, брызжет сквозь воздух. Но ему было похуй: его мозг был занят тем, что следил за каждой буквой на объявлениях за нее спиной. Зрачками, расширенными до края радужки, он наблюдал, как те будто разрывалась цветными всполохами, как неоновые вывески. А вот Су Бон, вмазанный до дерганных движений, не выдержал. Ему весело было, и он, так и лежа на полу, не двигаясь, он хмыкнул и крикнул через пол-квартиры: — Аджумма, вы к нам чаще ходите, чем любая девка. Давайте уже ключ возьмете и переедете? Нам Гю закашлялся от смеха, чуть не поперхнулся дымом. Бабка перекосилась, пальцем грозила, будто хотела ткнуть им ему прямо в лоб, и ушла, топая своими тапками по лестнице. А Нам Гю потом еще полвечера не мог вытереть из головы выражение ее лица. Съеженная морда старухи была отвратительно-сладкой, как подгоревший сахар. Даже приятно мерзко. Но теперь — без таблеток, без наглого Таноса рядом — придется на трезвую снова выслушивать ее визг. Настроение для этого? Ноль. Звонок раздается снова. — Блять, — выдыхает Нам Гю, вытаскивая из губ сигарету. Давит окурок внутрь кружке, слышит, как фильтр тонет в коричневой жиже. Дым бьет в глаза и щиплет. — Если это реально она, я ей зубы прямо в прихожей выбью. Он встает. Футболка, вытянутая и мятая, неприятно скользит по коже плеч. Ступни липнут к полу, собирают пыль и хрустящие под ногами крошки. Щелк — замок. Дверь распахивается. И Нам Гю тут же хочет запереть обратно, но удерживающая дверь рука не дает ему этого сделать. В комнате пахнет пластиком от старого роутера, стертым дезодорантом — запах смешивается с чем-то новым. Тепло человеческого тела. Легкий привкус озона, будто разряд прошел по воздуху. Словно где-то в щели провода пробило ток; он ощущается не слухом, а всем телом: в пальцах, в коже на шее, в тяжести между лопаток. Нам Гю это чувствует каждой клеткой, пока сердце делает медленный, болезненный кульбит вниз. А в дверях он. Танос. Приперся. Реально, как в каком-то глупом сериале. Нам Гю моргает медленно — хватает секунды, чтобы потерять контроль над дыханием, встретившись с чужим взглядом. Воздух вырывается из легких короче, чем надо. Пальцы сами находят кольца и начинают привычно гонять металл по суставам. Отшатывается чуть в сторону — шершавый край тумбочки у входа оставляет тонкую пыльную линию на ткани штанов. Кислотная желтая футболка, мятая в плечах, и спутанные яркие волосы. Под глазами синяки, а в уголках — этот знакомый нервный блеск. Су Бон отлипает от косяка — слышно, как шуршит по дереву ткань. Делает краткий шаг ближе — на миг воздух сдвигается, и от его куртки тянет мокрой кожей и мятно-лимонной химий. Подошва кроссовка скользит по входному коврику. — Yo, dude, — выстреливает он почти лениво, растягивая отчего-то неловкую улыбку. — Ты это, забыл. Нам Гю смотрит в упор на то, как Танос вытаскивает из-за спины что-то сжимающую руку. Расширяет невольно глаза и думает, что сходит с ума. Ловит себя на том, что не знает — то ли вмазать этому идиоту прямо сейчас, то ли вдохнуть глубже, чтобы еще раз ощутить и до одури насладиться запахом его мятной жвачки. Он что, совсем долбоеб?