be tender

Июнь. Ночь.

Трое из нас спят напротив еще троих. Здесь жарко, надышали — воздух сперт, но есть что-то успокаивающее, родное в этих безглазых силуэтах. Бежать отсюда некуда, я не сопротивляюсь, да и сам не очень отличаюсь от этих людей. Мы проносимся мимо разных мест: автострады, станции, заправки, города; но всегда заканчиваем в грузовом отсеке. С пейзажами меняются языки и диалекты. Косвенно понимаешь, что до тебя пытаются донести. На ломаном английском говорим и мы. Неизвестность впереди не страшна, куда ужаснее мысль о том, чтобы вернуться назад хотя бы на метр. Вокруг родители и дети — улыбаются, цветут. Нас двое, угрюмые — гнием. Но теперь меня не очень волнует, насколько я похож на человека или как сливаюсь с атмосферой, все, чего хочется — дорога и хороший сон.

***

Дазай просыпается от вибрации. Пытается спасти закрывающиеся глаза трением, но помогает это мало. Четырех часов сна перестало хватать даже в теории. Дазай снова рассуждает, что выбора у студентов не так много: в их власти решение между “спать немного” и “не спать вообще”. Для особо смелых есть вариант “не идти”, но получать потом за пропуски — то еще дело, а оправдания слушать не будет никто. Кофе мимо чашки, снова лужи, опять таблетки. Сегодня утро начинается по-старому, завтра тоже. Впереди несколько лекций, затем можно полчаса почитать в тишине, после – снова в аудиторию. Одно сегодня выбивается из рутины — Чуя Накахара. Чуя Накахара не был запланирован ни неделю назад, ни сегодня, зато каждый раз, когда Дазай ставит Чую в расписание – он тут же из него выпадает. Он не имеет права жаловаться как минимум потому, что сегодня встреча навеяна диким интересом к произошедшему инциденту. Часто, от бессилия в рутине, Дазай впадает в непреодолимое желание убить себя. Как-то Сигма выдвинул теорию, что это связано с адреналиновой ломкой. Никто из них не знает, что такого произошло с Дазаем, что ему время от времени нужна подпитка сомнительными ситуациями, поэтому остановить и вразумить, когда он в них бросается, не может. Дазай рассказывать не стремится, не позволяя рассуждать о прошлом даже себе. Он знает, что большинство его проблем именно оттуда, но не видит никакого смысла разбираться – находит способ получить нужную дозу экстрима и забывается. Чуя много ошивается рядом с Дазаем, так что мозг не мог проигнорировать диковинный субъект. Чуя отлично приковывает внимание. Не то чтобы в университете мало рыжих людей или одевающихся так, словно им сейчас позвонят с предложением стать лицом сентябрьской обложки главного модного журнала, но, помимо красоты, от Чуи исходит особая аура. Дазай хочет описать его как шторм, но не пресловутым “бушующая морская волна”, скорее буря после ожесточенной битвы, когда всю кровь с берега уносит на глубину, окрашивая воду в красный. А Чуя здесь всё: и волна, и вода, и кровь, и единственный стоящий на ногах воин. Дазай не знает о нем много, но представляет, что Чуя может сыграть кого угодно. Интересно, это странно – думать о симпатичном парне как об окрашенном кровью приливе? Загадочно. Не так загадочно, как вопрос “почему Чуя пялится на меня?”, которым задается Дазай при каждой встрече. Чуя же, кажется, не думает ни о чем подобном. Всю эту неделю им приходилось время от времени чатиться, и Дазай не нашел в Чуе философской жилки. Или психической нестабильности — это как посмотреть. Он неожиданно спокойный, где-то даже размеренный, забавный. Поэтому с кровью и воином Дазай мог загнуть, но ругать себя за капельку романтизации не будет. Возможно, не такой Чуя мудак, каким кажется на первый взгляд. Но разгадать его Дазай все равно не может. Он будто первоклассный шеф-повар, который все никак не может понять, что придает блюду особую остроту. Главная сложность блюда “Чуя” в том, что оно безбожно простое. Говорит то, что делает, и делает то, что говорит, а исходя из этого планирует, и снова по кругу. Применяется схема в любом порядке, и результат рецепта не меняется, а манящая остринка остается. — Здарова, — говорит Чуя, кидая сумку прямо на тетрадь, без того лежащую на столе только для вида. — Привет, — сухо отвечает Дазай, стараясь особо не разглядывать детали сегодняшнего наряда Чуи и не смотреть ему в глаза, чтобы не найти там каких-то цепляющих эмоций и не сорвать договоренность, по которой сегодня Дазай ни слова не должен говорить об убийстве. — Я взял нам билеты в аркаду, — вот, Чуя снова повторяет свой рецепт, как обычно, “говорит-делает”, “делает-говорит”. — Зачем? — Мы обсуждали, нет? Ты затыкаешься и делаешь, что я говорю – это для твоих вчерашних тупых вопросов. И, вообще, я должен надрать твой зад и, как победитель, скинуть на тебя добрую кучу обязанностей по проекту. — А плакать не будешь, если работа на тебя свалится? — язвит Дазай от того, насколько все звучит продуманно и справедливо. Правила для лузеров всегда одни: проиграл – выполняй. Его компания придерживается тех же установок, поэтому все лучше молча сделают, чем, например, сядут играть с Николаем в карты, проиграют и возьмут на себя весь его список дел. В словах Чуи сплошной вызов, поэтому шанс остаться в лузерах есть больше при отказе, чем при поражении. — Ты себя видел? С трудом джойстик поднимешь. Как ты до шестого этажа доковылял хоть, не развалился? Минут десять одышкой страдал? Может, он и разваливается. Скорее бы развалился уже, вот что было бы славно, потому что да, лифт закрыли на техническое обслуживание, и Дазай действительно поднимался с горем пополам. Проницательность Чуи не знает границ. Ровно до момента, пока не срабатывает смекалка Дазая: Чуя-то здесь как оказался? Это вообще не его часть корпуса, он не должен знать ни этаж, ни аудиторию. — Ты меня сталкеришь, или что, — Дазай поднимает бровь, — сначала мастерски точно пересказываешь, как я по лестнице поднялся, а затем заходишь в мою аудиторию и сразу находишь мои ряд и место. Вот так да. А по запаху определишь мои вещи? Дазай не позволяет ни единой мышце на лице дернуться, желая сохранить беспристрастное, серьезное лицо и смутить Чую. — Реально, делать нечего. Я еще у тебя дома побывать успел и пару-тройку носков спёр, так, для прочности, чтобы тебе жизнь усложнить и принюхаться, — цокает Чуя, закатывая глаза, — ты совсем тупой? Расписание в коридоре висит, смотри — не хочу. Для супер тупых есть электронное. Но идея класс. Дазай сдается и еле заметно усмехается. Чуи будто никогда не хватит на эти глупые издевки. Настолько он все принимает за чистую монету, что тут же вываливает подноготную. Какой из него преступник с таким-то навыком лжи? Чуя прям как Николай, которого Федор однажды назвал просто и лаконично – “идиот”. Затем пояснил, что это самое удобное слово, чтобы обозначить забавного приятеля, который веселит тебя не то что присутствием, а одной мыслью. Николай способен натянуть на окружающих улыбку до ушей, даже не планируя: то начнет эмоционально верещать о любимой вещи, то улыбнется картинке в интернете, и всем вокруг сразу жить приятней. Дазай в такие моменты думает, что не все в мире потеряно, раз у кого-то интернет способен вызывать что-то кроме бесконечного раздражения и желания гнить. Теперь Дазай окончательно понимает эту теорию “друга-идиота”. Есть что-то неуловимо приятное в ямочках около губ, когда Чуя улыбается, или в морщинках около глаз. Одно его присутствие вызывает удивительно много позитивных эмоций для человека, с которым первое полноценное взаимодействие запомнилось разбитым носом. — Так что, погнали? — продолжает Чуя, подперев голову рукой. — Ты уже купил билеты, так что заранее лишил меня доброго процента отговорок. Чуя тихо, коротко смеется, чуть прикрывая глаза. — Какой ты зануда. У меня в окружении ноль таких, не могу понять, лицо хочу тебе набить или найти грань этого поведения, — он закидывает сумку на плечо. — Спасибо за откровенность, — сам не понимая, то ли это было от чистого сердца, то ли Дазаю просто в очередной раз хочется съязвить, но Чуя все равно закатывает глаза. Чуя собирается уходить ровно в тот же момент, когда к месту хочет пройти Николай. Они обмениваются не самыми дружелюбными взглядами – еще немного напряжения, и в аудиторию ударит молния. Совсем как собаки, охраняющие территорию. Правда, если с Николаем все понятно — он на что посмотрит, то автоматически входит в список “друзья, которых я приглашу на день рождения или вещи, которые я принесу домой”, то в чем проблема Чуи? Может, ему просто не нравится чувство соперничества, которое вызывает Николай? Не каждому будет приятно, когда на него криво смотрят при возможности. Не просто так, конечно – Николай не забудет разбитый нос ни через неделю, ни через месяц, ни даже через десять лет. Без сомнений, Чуя в окружении столько не продержится, но, если прямо сейчас в аудиторию таки ударит молния и что-то во вселенной изменится, в будущем, в теплый летний вечер, под вино, сидящий напротив Чуи Николай скажет: “а помнишь, ты Осаму чуть нос не сломал?”, и снова понесется. Николай минут пять расспрашивает о том, чего хотел Чуя, пока ему не надоедает занимать голову тем, какой тот мудак. Дазай несколько раз согласно кивает, рассказывает об аркаде и выслушивает целую тираду, как стоило отказаться и насколько ходить куда-то не обязательно для продуктивной работы, и что Чуя просто хочет его задобрить, обдурить и очаровать, чтобы Дазай сделал все сам. Николай так много повторяет “Чуя”, что его образ невольно просится в голову. Неосознанно, вместо обдумывания слов Николая, Дазай ловит себя на том, что даже стараясь не пялиться на прикид Чуи, может безошибочно воссоздать его по памяти. Особенно бусы. На Чуе сегодня очень красивые бусы. Он впервые видит, чтобы крупный жемчуг сидел на мужчине так элегантно. Задумываясь о бусах, Дазай вспоминает, что все это время у рубашки Чуи был откровенный вырез, но жемчуг взял на себя так много внимания, что о груди думаешь, только если приглядывался. Сколько бы модников Дазай ни разглядывал, никто не выглядит так хорошо, как это удается Чуе. Даже его волосы как будто не натурально рыжие, а подстраиваются под нужную цветовую гамму образа. Да будь Чуя хоть десять раз мудак, но за такое очарование ему простительна половина смертных грехов.

***

Занятия кончаются к трем. На улице заметно теплеет, из-за облаков выглядывает солнце. Дазай не может дождаться момента, когда дождливая весна кончится, и наконец-то можно будет перестать переживать за то, что у тебя все джинсы промокнут. В целом, март в климате Копенгагена просто существует, о нем никак иначе не скажешь. Дождей и снега больше в январе, а солнце приятнее в апреле. Ветер приходит осенью, а жара – стабильно летом. Март похож на настройку гитары: то обольет дождем, как единственная криво звучащая струна, то в куртке запаришься, все равно, что пять минут назад казалось, что играет как надо, но стоило передохнуть, и снова звучит коряво. Неумелый музыкант все никак не может подобрать правильное звучание, но когда наконец приспосабливается – складно играет до следующей весны. Дазай устало трет глаза и подставляет нос солнцу. Его точно на такие сравнения толкают три часа теории музыки, никак иначе. В животе пусто, в кошельке тоже, времени не особо много. По пути на улицу Дазай пользуется советом Чуи и смотрит в его расписание. Есть еще целых полтора часа до того, как они поедут в аркады. Ладно, на кофе и что-то пожевать у Дазая хватит, а то на голодный желудок ожидание дается тяжелее всего. От одной мысли о том, что ему действительно нужно сесть и подождать не кого попало, а самого Чую Накахару, становится ужасно странно. Наверное, это то, что Дазай не сможет осознать до самого конца. На самом деле, работать с кем-то под фамилией “Накахара” – звездный пинок для репутации. Он мало знает о том, какое влияние имеет эта семья, но то, как часто приходится слышать о них в новостях, или, как много студенты дизайна суетятся вокруг Чуи, наталкивает на мысль, что некоторые считают, будто Дазаю крупно повезло. Что совершенно не так. Большая проблема в том, что Дазай — настоящий простофиля. Понятия не имеет, как использовать подобные шансы, а главное, даже если бы знал, то совсем не хотел бы выезжать за чей-то счет. В основном ему хочется просто существовать, чтобы не трогали, но если говорить об успехе, то Дазай уверен, что если ему ударит в голову мотивацией и запасом сил, он обязательно хочет всего достичь самостоятельно. За время, пока Дазай размышляет, перед ним оказывается картошка фри и карамельный латте. Кофе мягкий, нежный, в меру сладкий. Дазаю нравится это кафе только за самый сладкий сироп в городе. В остальном, находится кофейня не на солнечной стороне и упирается в высокое здание, поэтому солнце видно только из окон на противоположной улице – сюда не попадает даже на закате. Зато стены здесь разноцветные – будь белые или кирпичные, тогда можно было бы вместо гирлянд и настенных фонариков повесить яркие холодные лампы и назвать кафе “Последний путь”. Несмотря на общую дружелюбную атмосферу, что-то здесь раздражает Дазая. Например, пластинки стоят на полках неровно, меню и блюда дня нарисованы на листочках от руки, кажется, вроде, фишка такая — простота, но на деле все это неряшливо замешивается в густую, невкусную кашу с комочками. Её и так в голове полно, а в кафе хочется чего-то более аккуратного. Напитавшись негатива к интерьеру, Дазай переходит к наблюдению за первым попавшимся посетителем. На глаза попадается мужчина: у него длинные светлые волосы и бледная, посеревшая в общем мраке заведения, кожа. Он постоянно проверяет телефон и то и дело улыбается. Зубы у него ровные, тоже белые. Мужчина похож на того, кто искренне бы наслаждался голыми стенами и холодными лампами – врача или занятого начинающего бизнесмена. Обычно люди с такими улыбками полноценно обедают в достойных заведениях, но никак не забегают купить кофе в месте, где его продают дешевле всего. Это исключительно на суд Дазая, он просто не может представить себе кого-то из университетской “элиты” покупающим ланчи здесь, а не в пафосных заведениях вроде Marv&Ben. О том, что мужчина явно принадлежит к подобным, Дазай спокойно судит по макбуку, опасно стоящему у края столика, и манере держаться: он единственный, кто не сидит сгорбившись и не выглядит особо уставшим. Может, он вообще владеет этой забегаловкой? Построил рядом с офисом, потому что не хотел далеко ходить и пачкать свои идеально выглаженные белые штаны. Хотя Дазаю владелец кафе больше представляется каким-нибудь хиппи, не разгибавшим спины пару десятилетий. Но жизнь полна сюрпризов, поэтому если мужчина за столиком правда владеет этой дырой – Дазай и носом не поведет. Кто знает этого загадочного красавца? Может, ни черта он не владелец кафе, а вампир, например. Сюда ведь никогда не проникает солнце, а он такой бледный, что ему такое только на руку. Какой-нибудь вампир-любовник: на свидание с шикарной красоткой, но, вот незадача, после дождя выглянуло солнце, а рядом как раз оказалась любимая вампир-френдли кафешка. Дазай отпивает кофе и угрюмо хмыкает: вот если бы он был как этот парень — ни за что бы не отменил свидание из-за солнца. Так романтично – сгореть ради любви. Даже если это очередная бессчетная интрижка за последнюю тысячу лет, подниматься из напичканного деньгами гроба бывает полезно. — Не переживай, я уже выбегаю…Успокойся, пожалуйста, я опаздываю всего на… минут, не нужно…гримасы, — Дазай слышит только отрывки телефонного разговора, но не может перестать любопытничать, — откуда я знаю про гримасу? — продолжает незнакомец, — такое легко угадать, ты всегда её делаешь, когда что-то идет не так! — он подбегает к выходу и чуть не роняет телефон под ноги, но удерживает, прислоняя плечом к уху, пока свободной рукой нервно засовывает оставшиеся вещи в большую бордовую сумку, — нет, это не упрек, да, боже, Фёдор! Пять минут! Пять минут, и я буду у твоего корпуса, терпение! Дазай покрывается мурашками — то ли от уличной прохлады, которую впустил незнакомец, то ли от интриги. Ему точно не показалось, он четче всего слышал это “Федор” с сильным датским акцентом. Он готов поставить ослепительную улыбку незнакомца на то, что случайных Федоров рядом с его университетом, которые делают недовольные гримасы, можно сосчитать по пальцам одной руки. Конкретнее некуда, он ведь спешит в неназванный корпус, а здесь до места назначения как раз идти всего ничего, теперь все сходится! Датский вампир действительно спешит на свидание с красоткой. Только вот почему о том, что у этой красотки роман с вампиром, не знают её лучшие друзья — непростительно скандальное дело, падающее на стол к детективу Дазаю. Он хватает свой стаканчик и стягивает со стула верхнюю одежду. Такое просто не может пройти мимо него. Достав на ходу телефон, Дазай строчит Николаю: “Ты в курсе, что Федя оторвал себе папика-вампира?” Николай тут же отвечает удивленным эмоджи, а затем недоверительным “ты обкурился?” “Апдейтну, как сам пойму, что происходит.” По крайней мере, он ничего не теряет, если ошибется. Удивительное дело: у Дазая нет сил, чтоб помыться, но лезть носом в чужие дела – всегда пожалуйста! Сплетни на него действуют как живительный напиток. Когда у тебя самого в жизни ничего не происходит, чужие события автоматически становятся национальным праздником. Загадочный вампир стоит на пешеходном переходе, и Дазай останавливается поодаль, чтобы, в крайнем случае, сделать вид, что вообще идет по своим делам. Не попадаться на глаза легко: Дазай, со своей совершенно неприметной внешностью, просто теряется в толпе. Он увлеченно следует за незнакомцем, пару раз настолько забываясь в слежке, что случайно задевает прохожих плечом и тихо извиняется, но они вряд ли это слышат, потому что идти Дазай не прекращает. О, как же Фёдор попал, если Дазай окажется прав. Это настоящий принцип, практически правило: Фёдор не может начать встречаться с кем-то раньше, чем это сделает Дазай. В прошлый раз, когда у него намечалось что-то хотя бы слегка романтическое, Фёдор принялся рассказывать самые нелепые пьяные и тупые повседневные выходки Дазая, так что уже через неделю романтика бесследно пропала. Вампир входит на территорию университета — Дазай за ним. Заворачивает за угол — Дазай туда же. Он уверен, что это не просто какая-то дружеская встреча. Во-первых, в таком случае, Фёдор мог бы сам подойти к кафе. Во-вторых, никто не бегает за друзьями с таким трепетом, даже когда речь идет о великом и ужасном Фёдоре Достоевском. Ну, и, в-третьих, Дазаю доводилось наблюдать взаимодействия между Фёдором и теми, кто ему нравится: он становится ужасно требовательным. Николай может позволить себе опоздать на целый час, а здесь Фёдор не терпит пяти минут. Что не является конечным аргументом до тех пор, пока незнакомец не забивает кол в свою же грудь и не заворачивает в сторону корпуса, где находится консерватория. Победа! Победа была так близка, но улица переворачивается с той же скоростью, с которой Дазай шел за вампиром. Он жмурится и уже через пару секунд осознает, что даже не упал – его, позорника, придерживают. Он открывает глаза и непонятливо хлопает ресницами, пытаясь понять, обо что споткнулся, и кто оказался рядом. Его взгляд сталкивается с ехидно-любопытным выражением лица. — Ты реально чудила последняя, — наклоняет голову Чуя, — ты в курсе, каким помешанным выглядишь со стороны? Типа, обвиняешь в сталкерстве меня, а потом идешь за каким-то пацаном и вокруг себя ничего не замечаешь. Дазай как будто разом теряет весь запал и падает духом, не желая становиться на ноги. Вампир пропал, значит, гадкий секрет Федора на сегодня сохранен. Тут как в криминале: нет тела — нет дела. — Видишь то, что хочешь, — ворчит Дазай, отряхиваясь, хотя даже не падал, — тебе-то какая разница? — Да никакой, — Чуя выпрямляется и сует руки в карманы, — просто решил спасти несчастного парня от маньяка, а тебя от срока. Знаешь, если сядешь, мне придется всю работу в соло делать, а это как-то совсем не возбуждает меня. — А со мной работу делать дофига возбуждающе? — Дазай косится на него, пока Чуя осознает на каких-то своих волнах, что сказал. — Фу, нет конечно, — отрезает он, — хотя, честно, будь ты девчонкой, еще куда бы разговор ни шел, а тут совсем без шансов. — Снова спасибо за невероятную честность, — закатывает глаза Дазай, — а что ты прикидываешь? Чешется? У Чуи на лице самое выразительное отвращение из всех, что когда-либо видел Дазай, который борется с острым желанием еще раз закатить глаза, когда тот почти высовывает язык, чтобы изобразить тошноту. — Я так понимаю, ты со своими делами на сегодня закончил, — Чуя поправляет огромную мешковатую сумку, на ручке которой нацеплены значки с неизвестными Дазаю рок группами. — Точно, свидание. Как я мог преследовать кого-то, когда у меня тут чуть ли не ванильный эпизод с аттракционами? — Фу, блять, ну ты можешь перестать быть таким гейским хотя бы на секунду? Если два мужика идут в аркады — это не обязательно свидание. Я не знаю, как там у вас в ваших полигамных отношениях с твоими друзьяшками, но у меня такие понятия. — Бу-у, я думал, это у Сигмы привычка шутки обламывать, а ты ещё скучнее, чем мне показалось в первый раз. Знаешь, ты мне когда нос разбил, как-то повеселее было. — Мне, типа, повторить? — Чуя поднимает бровь, кажется, действительно готовый на все, если хорошо попросить. Дазай находит этот постоянный боевой настрой привлекательным. — Забей, давай быстрее закончим с этими твоими доверительными мероприятиями. — Ты можешь относиться к этому хотя бы немного благороднее? Я стараюсь, вообще-то! — А я не просил! — кричит Дазай, уходя в сторону парковки, — у меня нет пунктика на секс исключительно по любви! — Ты конкретно меня выводить начинаешь, — рычит Чуя вдогонку. Пойти в сторону стоянки действительно оказалось дедуктивно верным решением. Естественно, Чуя не будет утруждаться и ездить на общественном транспорте. Он достает ключи, и в углу мигает фарами красная Феррари. И то, Дазай понимает, что это за автомобиль, только логотипу лошади, в остальном он в машинах не разбирается и делит на “крутая/не очень” или “красивая/ваще треш”. Машина Чуи определенно подходит под критерии “крутая” и “красивая” — в такой бы не в аркады ездить, а гонять по ночному городу, слушая рев мотора и плейлист, состоящий от и до из рока. — Что, нравится? — усмехается Чуя. — Неплохо, но слишком ожидаемо. Ты как типичный подросток из тупых сериалов, — Дазай садится в салон, пытаясь сохранить претенциозность и лицо. Чуя ворчит под нос что-то про то, насколько Дазаю ничем не угодишь, и как он уже ему надоел, но машину заводит. Мотор действительно ревет. При всем невежестве Дазая, когда дело касается машин, он прекрасно ощущает скорость, с которой гонит Чуя. Это все чертовски будоражит. Нестись по городу, обгонять, никого не замечая. Боже, да на месте Чуи он чувствовал бы себя настоящим королем мира каждый раз, когда садился в кресло. Впрочем, Дазай не сомневается в самомнении Чуи: тот сидит гордо, держась за руль то одной, то двумя руками, смотрит на дорогу из-под челки и периодически мычит что-то под нос. Дазай жалеет, что здесь не откидывается крыша. Свободный и уверенный Чуя с развевающимися волосами – то, на что он не против посмотреть. Но полюбоваться есть чем и внутри салона – например, руками Чуи, на которых взбухли вены от напряжения. Еще раз, для документации и собственного успокоения: Дазай знает, что гей. Ему не нравится Чуя, просто выглядит он объективно очень хорошо. Пахнет у него в салоне тоже здорово — цитрусом. В дополнение, еще и чисто, разве это все не добавляет человеку привлекательности? Дазай явно размечтался, стараясь избегать мыслей о том, какая глубокая пропасть их разделяет. Даже если Чуя кого-то и убил, у него есть все деньги мира, чтобы это скрыть. Это становится очевиднейшей вещью, как только ты садишься в чертову Феррари. У Дазая и его банковского счета развивается настоящий комплекс неполноценности от одного запаха в машине. Он бы смог отвлечься хотя бы от половины негатива, если бы все выглядело не таким сомнительным: Чуя, с которым их связывают общие дела, просит не произносить ни слова о них и приказывает просто насладиться встречей. И, на секундочку, это все еще не свидание. И не дай бог, если кто-то подумает об этом как о свидании, потому что Дазай не хочет ни косых взглядов, ни непосредственно романтики с Чуей. На секунду повернувшись, он щурится и снова переводит взгляд на дорогу, резко меняя мнение: может быть, ходить на свидания с ним выгодно. Вот будь он девушкой – тогда бы Дазай рассмотрел этот вариант, иначе сделать из Чуи гея звучит как какая-то жуткая хрень, достигаемая промывкой мозгов и переписью реальности. По крайней мере, Дазаю проще думать о нулевых шансах, чем страдать над несчастными процентами.

***

Даже аркадный центр, в который его привозят, пахнет новизной и деньгами. Никаких тебе затертых стульев и облезлой резины на рычагах у игровых автоматов. Как будто иначе быть не могло, и Чуя развалится, если дотронется до чего-то старого и потрепанного, кроме винтажа. На пути к кассе Дазай разглядывает подсвеченные гобелены с героями разных видеоигр и вслушивается в радостные крики детей. Он чувствует волнение, наконец-то предвкушая пару часов веселья вместо вечного самокопания. Они ведь правда пришли сюда не на деловую встречу. В каком-то роде можно это назвать дружеской прогулкой, так что нужно расслабиться и вспомнить все свои часы в файтингах, чтобы надрать Чуе зад. — Я сам здесь еще ни разу не был, — говорит Чуя, протягивая Дазаю бумажную копию билета, — масштабы впечатляющие, но если у них сломается автомат с призовыми билетиками в нашу очередь — я такой скандал учиню. Интересно, Чуя правда всегда такой забавный и дружелюбный, или это все ради выгоды? Дазай еле заметно мотает головой, чтобы уйти от очередной тонны негативных мыслей. Как бы там ни было, ему отпадет неплохая доля серотонина за бесплатно, так что из выгоды или искренних побуждений — сильно волновать не должно. Но, с другой стороны, в груди крошечная и ужасно противная обида, заготовленная на случай, если Чуя просто лицемерит. — Или у них отключат свет. Скажут “черт, только не Дазай Осаму” и, пока ты стоишь растерянный, сбегут, — продолжает болтать Чуя. — Пф, ну и круто, тогда все призы можно будет забрать бесплатно. — А что, ворам почет? — Так мы же в темноте будем, а они сами сбежали, все законно. — Реально вор года, только какой-то больно заебанный. — А ты много воров знаешь? — Ты открываешь список. Дазай нелепо щурится, пытаясь догнать мысли Чуи, но они настолько разные с Дазаем, что мозг вот-вот взорвется в попытках поставить себя на чужое место и посмеяться. В остальном Дазай правда отпускает негативные мысли. Чуя оказывается ужасно плох в играх вроде баскетбола. Дазай не может похвастаться физической подготовкой, но то, насколько ему помогла разница в росте в этой глупой мини-игре – невероятно. Чуя так злится, что чуть не убивает Дазая шайбой в аэрохоккее. То, сколько раз она вылетала за пределы, пока Чуя целится не в ворота, а в Дазая — бессчетное количество. Проиграв пять раундов подряд, наконец взрывается и Дазай. Всякая неловкость пропадает примерно в тот же момент, когда Чуя дует щеки, краснеет и заявляет о желании выпотрошить Дазая в каждой из существующих игр. Поражение в аэрохоккее Дазай так просто оставить не может. Настольный футбол – за ним. Гонки – за Чуей. Стрит-файтинг – удивительно, но за Дазаем. Час шутеров показывает, что их не зря поставили вместе – к командной работе привело упрямство и нежелание проиграть неизвестным лузерам через стол. Заметили они это только тогда, когда Чуя сработал живым щитом ради победы. В свою очередь, Дазай готов умереть в более реальном смысле, в тот самый момент, когда Чуя нацеливается на родео. Место, где собирается больше всего людей, чтобы посмотреть на то, как отважные бедолаги падают с механического быка. — Это что, отголоски двухтысячных? — Ты ссышь. — Я? Ни разу. — Тогда лезь. Справедливости ради, секунд тридцать Дазай на быке выдерживает, а это уже своего рода рекорд! Его мотыляет из стороны в сторону, и он чувствует, как сжимается все в груди и в желудке. Бык так быстро скачет, что Дазай вообще теряет суть происходящего и перестает сидеть ровно, судорожно хватаясь за рога механического мучителя. Спасибо, при падении ничего себе не отбивает, иначе в копилке потенциальных жертв Чуи, – с быком в соучастниках, – мог оказаться Дазай. Дазай обиженно стучит смеющегося Чую по плечу, пока сам потирает голову. Бурчит: “Посмотрим, сколько ты просидишь”, уверенный, что Чуя, с его-то ростом, даже залезть не сможет и, спустя тщетные пару попыток, заплачет и убежит под общий гогот. “Посмотрите, бедный малыш!” или “Решил повторить за старшим братом?” конечно, имея в виду Дазая. Никакой пощады – он только что опозорился на десять лет вперед, Чуя запомнит это падение и ещё сто раз его припомнит, так что остается верить в то, что сам он не владеет маленькой стереотипной фермой на диком западе и не устраивает профессиональные родео. Но судьба не собирается устраивать тайм-аут, и Дазай понимает это только по одной уверенной хватке, с которой Чуя держится за быка. Окей, ковбой, стоп. Вы когда-нибудь, теоретически и совершенно случайно, обнаруживали у себя фетиш на дикий запад, быков, шляпы, сапоги и прочие вещи? Приходилось ли вам ловить себя на мысли о том, как же невероятно красиво смотрится ваш новоиспеченный знакомый верхом на чем-то? В смысле, вопрос в том, что бык все ускоряется, а Чуя никак не падает. Может, он все же владеет маленькой фермой? Или в свободное время летает в Рим и устраивает частные шоу в Колизее, где сначала борется с быками, а затем катается на них, чтобы закрепить доминирование. То, как подпрыгивает его небольшой хвостик, как крепко он держится за ручку на спине быка, как очерчены вены и напряглись мышцы, как блестят его глаза, пока он смеется, и как краснеют щеки, пока кричит поддать скорости — Дазай в сомнениях, что он вообще куда-то поехал. Его точно поймал Чуя? Каков шанс, что он лежит лицом в луже, в отрубе, и это все – просто сны больного разума? Дазай пытается понять, в какой момент толпа для него исчезает и когда голова перестала болеть. С каких пор его вообще впечатляют ковбои, особенно ненастоящие? — Че залип? — каким-то невероятным образом Чуя уже не на быке, а плечом к плечу с ним. — Дело в ковбоях, — совершенно не думая, отвечает Дазай. — В каких ковбоях? — недоумевающе поднимает бровь Чуя. — С дикого запада, — осознав всю тупиковость ситуации, Дазай разворачивается и идет куда возможно, лишь бы наткнуться на что-то, что они еще не пробовали. — Для фаната дикого запада ты как-то быстро сдался на быке. — Да я просто не особо привык быть сверху. — Что? — Чуя чуть отстает, и Дазай не видит его лица, но точно может представить это недоумевающее выражение. — Тебе нравятся молочные коктейли? Я бы убил сейчас за молочный коктейль. Вот шоколадный было бы круто. Тебе точно нравится какой-нибудь карамельный или ванильный, а? Ты же чуть не расплакался после баскетбола, точно обожаешь молочные коктейли, — тараторит Дазай. — Какие, к черту, молочные коктейли, и при чем тут дикий запад? — Дикий запад? Самое дикое в этой истории — тот факт, что мы с тобой уже на фудкорте у стойки с коктейлями. Чуя оглядывается по сторонам, будто до этого даже не видел, куда его ведут. Он выпрямляется, улавливая добродушный взгляд продавца. Дикий запад теперь официально входит в топ 10 вещей, которые Дазай ненавидит. Как же удачно удалось сбагрить Чую выбирать молочный коктейль, потому что еще пара секунд болтовни о каком-то бреде, и у Дазая вполне мог иссякнуть словарик на случай, когда нужно притвориться дурачком. По крайней мере, теперь у него есть время, чтобы придумать какую-нибудь историю из жизни, связанную с диким западом, чтобы оправдаться. Но о диком западе Чуя больше не вспоминает. Удивительно, молочные коктейли действительно приходятся ему по вкусу, так что он больше увлекается обсуждением оставшихся на пути игр. — О, я видел на карте центра тир. Он где-то за кафешками, не ссышь? — громко причмокнув, Чуя пьет коктейль из трубочки. — Не ссу что, пострелять? — Дазай потряхивает своим стаканчиком в руке. — Да. У нас ничья по счету — определим победителя в тире. — Какой-то ты больно резкий, — Дазай поднимает бровь. — Это дело чести. Мы негласные соперники. Так с первого взгляда было, ты просто не понял. Чтобы смириться с сотрудничеством по принуждению, нужно выявить победителя. Дазай глупо наклоняет голову, пытаясь понять эту “теорию альфа-самцовости”, в которую его только что посвятил Чуя, но особой логики в его словах все равно не находит. — С первого удара, — парирует Дазай, на что Чуя в очередной раз недовольно цокает. Дорога до тира проходит в перебрасывании непонятными, бессмысленными оскорблениями. Причем Дазай странно не против поддерживать такой вид общения и сам периодически вбрасывает вещи, выводящие Чую на эмоции. Все ради того, чтобы не скатиться в тишину и не вернуться к дикому западу. В тире они унимаются только после замечания игрового судьи. Всего на выбор предлагается два уровня: детский с дротиками для дартса и взрослый с травматическим оружием, строго хранящимся под защитным стеклом. Дартс остается проигнорирован. В ход идут пистолеты. Как только судья заканчивает инструктаж и отдает оружие, тут же отходит подальше, лишь бы не попасть сумасшедшим под руку. — Дамы вперед, — Чуя чуть кланяется, уступая Дазаю место за стойкой. — Дам в лицо не бьют, — усмехается Дазай, переводя взгляд на пистолет. — Да ты заебешь! Давай так: если я побеждаю, ты забываешь об этом моменте. — И что, все? Никаких больше подвохов? — И все. Больше никаких подвохов. — Я подумаю. Дазай метит выиграть забавную пушистую овечку, чем-то ужасно напоминающую ему Чую. Овечки обычно упрямые – прям как Чуя, пушистость и завитки Чуя тоже с ними делит. Интересно, бывают ли рыжие овечки… Сосредоточившись, Дазай чувствует тяжесть оружия в руке. Спокойно выдыхает и поднимает пистолет примерно на уровень глаз. Приготовившись, болезненно вспоминающий о позоре и мотивированный милой овечкой, он стреляет ровно в середину банки – она с грохотом падает. Вторая мимо – Дазай хмурится, слегка меняя позицию, и выстреливает в еще две жестянки. Совершенно не задумываясь, он сбивает еще пять. Он действительно знаком с оружием – не только с пистолетом. Дазая учили правильно держать его в руках, правильно стоять, и каждое отклонение на миллиметр до сих пор отдается ремнем по рукам. Ни одна пуля больше не летит мимо, он поразительно точен, будто каждый день тренирует стрельбу на случай апокалипсиса. Это похоже на транс: снова вокруг никого, только Дазай, пистолет и цель. В голове шепчет прокуренный голос возрастного мужчины: “Вот, убьешь из него своего старика однажды, а? Когда попросит – убьешь.” Дазай терпеть не может брать в руки оружие. Когда магазин пусто щелкает, Дазая накрывает неловкость. Он смотрит на ошарашенного Чую и мушино потирает руки, ища в голове очередное оправдание своим странным залипаниям. — Ну, твоя очередь! – он решает делать вид, что никакой странности в том, что девятнадцатилетний превосходно умеет стрелять, нет. Чуя стоит, сложив руки на груди и чуть разинув рот. Он манерно тычет пальцем сначала на банки, затем на Дазая и немо машет рукой, пытаясь выразить все, что думает об увиденном. — Ты где так стрелять научился…— подозрительно косится Чуя, но все же подходит, чтобы перезарядить пистолет. — А, это? Да просто как-то само получается. В средней школе у нас уроки стрельбы проходили, я, считай, стрелок от природы. Так учителя говорили, — горделиво улыбается Дазай, отходя на то же расстояние, что и судья. — Звучишь фальшиво, — щурится Чуя, хмуря брови, — что, не первый раз спрашивают? Дазай чувствует, как по спине ползут невидимые мурашки, но паузу не выдерживает — только пожимает плечами. — Конечно, это же не первый тир. С кем не попадусь — все удивляются. Чуя задерживает на Дазае подозревающий взгляд, но затем хмыкает и, по всей видимости, действительно отпускает ситуацию. — Подстава, не могу же я вот так просто кучу наложить перед тобой, — говорит Чуя, взвешивая пистолет в руке. Он переводит взгляд на Дазая и оглядывает с ног до головы, будто переоценивая его образ. Дазай показывает на банки, ехидно ухмыляясь, готовый заявить: “Что, духу не хватает опозориться?”, как тут же Чуя сердито поджимает губы, принимая немой вызов. — Знаешь, твоя стрельба напомнила мне, что я о тебе навел справки, — говорит Чуя, нарушая тишину первой сбитой банкой. Дазай шумно сглатывает, но продолжает улыбаться. Тир, вопросы о пистолете, что там мог узнать Чуя? Но ладно “что”, главное “зачем”. Откуда — понятно. Может, все потому, что у богатых людей точно есть привычка изучать, кого они держат в окружении? — М-да? — мычит Дазай, — и что там? Чуя стреляет и сбивает еще одну банку. — Во-первых, ты японец. Дазай резко переводит взгляд на Чую, чтобы прочитать иронию или насмешку, но когда находит лицо, полное сосредоточенности, расходится на хохот. — Правда? Невероятная информация! Долго копал? Тут не каждый такое раздобыть сможет, — уперев руки по бокам, паясничает Дазай, — подними информатору зарплату. — Какая ты мразь гадкая, даже не поерничать с тобой, — ворчит Чуя и наконец промахивается, — во-вторых, ты поступил на факультет сам. Более того, безоговорочно на бюджет, настолько высокий балл, что других вариантов просто не было. Да и на факультете, оказывается, отличаешься не только тем, что ты чудила и язва, но и стоишь на хорошем счету у преподавателей как ответственный и чуткий. Чуя промахивается на два раза больше, чем Дазай, но, по правилам, приз полагается обоим, потому что выбили высокобалльные банки. Чуя кладет пистолет и опирается рукой о стойку для тира. — Значит, не такой уж ты и раздолбай, как я сначала подумал. Получается, нам реально придётся попотеть и сделать крутую работу, — пожимает плечами он. — И все? Это все твои “справки”? Извини, я передумал, информатор у тебя так себе — уволь. — Посмотрите на него! Все расскажи и покажи, — Чуя намеренно изображает сладко-приторный голосок, пытаясь выбесить Дазая, — я собираюсь удивлять тебя знаниями порционно. — Хитро, — безразлично хмыкает Дазай. Судья возвращается за стойку. Немного напуганный неожиданно высоким умением подростков обращаться с оружием, он ведет себя даже вежливее полагающегося. Только когда им предлагают приз, Дазай замечает милейшую игрушку с его любимой Куроми. Стоит в фирменной упаковке, будто не подделка, а та самая оригинальная дефолтная Санрио Куроми! У него дома куча разных небольших вещей от этой фирмы, но оригинальной плюшевой игрушки ни одной. Взяв себя в руки, он решает, что как-то это неловко – отказаться от мотивации сделать Чуе подарок, променяв её на детскую игрушку. Чуя такого точно не поймет и точно поднимет на смех. “Пусть лучше ему неловко будет от небольшого презента. Вообще, отплатить за кафе и аркады как-то надо!” — в секунду решает Дазай. Как только овечка оказывается в руках, Дазай поворачивается и, пытаясь скрыть смущение за улыбкой, протягивает Чуе. — Че? Ты хочешь, чтобы я понес ее? — Типа того, тебе же домой забирать. Чуя недоумевающе хлопает ресницами, а затем вздрагивает так, словно Дазай сказал что-то из ряда вон выходящее, до глубины души шокирующее и ужасающее. Он тут же хватает овечку, будто это первая в его жизни игрушка, а затем, опешив, смотрит по сторонам и резко разворачивается к стойке. Из всего ассортимента Чуя указывает на ту самую Куроми, которую хочет Дазай. — Это тупо, потому что я увидел, что ты на нее залип, и на быке как-то мельком заметил, что у тебя носки с этим чертиком…или что это. Ну, в общем, — он также протягивает Куроми Дазаю, и теперь тому понятно, почему Чуя так отреагировал на игрушку. Дазай ничем не лучше. Он аккуратно принимает подарок и смотрит на мордочку Куроми, инстинктивно приобнимая её. В таком неловком тихом восторге они проводят следующие несколько секунд, пока не начинают говорить в один голос, предлагая совершенно разные варианты в качестве нового пункта назначения. Такую порцию стыда Дазай переварить не может, поэтому окончательно затыкает себе рот и просто следует за Чуей. Постепенно они оправляются, стараясь всячески обходить тему игрушек, даже когда сажают их вместе около игрового автомата. За разговорами ни о чем остаток прогулки проходит налегке. Дазаю даже удается заплатить за следующие напитки — по-тихому, только помахав чеком задумавшемуся Чуе. Не то чтобы он стремится ухудшить и без того плачевное финансовое положение, но перспектива оставаться в долгу из-за таких мелочей вызывает желание вернуться в тир и застрелиться. Выходят из аркад они на закате. Дазай и подумать не мог, что с Чуей окажется так весело проводить время. Он совсем забыл о дискомфорте, который испытывал в самом начале, теперь он то и дело наталкивается на трещины в образе Чуи. С ним правда хочется общаться. Дазаю интересно, что любит Чуя есть на завтрак, чем заниматься по вечерам. Сегодня ему стало проще смотреть на Чую как на человека. — Тебя подкинуть? — Чуя подбрасывает ключи в руке, кивая в сторону машины. — Не думаю, что нам в одну сторону. — И что, я умру, что ли, если вернусь домой позже? — Ты просто хочешь высталкерить, где я живу, и присылать записки с угрозами, — усмехается Дазай, но от поездки не отказывается. — Черт, теперь никуда не поедем, — Чуя притворяется разочарованным, — ты разгадал мой злодейский план, нет никакого смысла тебя подвозить! Хотя, подожди, разве я днем уже не сказал, что украл у тебя из дома носки? — Да ладно, — Дазай смеется, опустив взгляд на Куроми, — может, я люблю получать письма. И искать по дому носки. Чуя замолкает. Дазай поднимает на него глаза и сталкивается со взглядом Чуи: добрым, теплым, чуть хмельным от веселья. Волосы развевает ветер — как хотел Дазай в начале встречи, — губы изогнулись в задорной улыбке. Дазай не знает, почему никто из них не отведет взгляд, почему тишина ощущается такой комфортной. Сегодня они провели достаточно времени вместе, чтобы начать ощущать спокойствие без слов. Первым игру в гляделки прекращает Чуя – достает телефон из кармана брюк. В этот день Дазай обнаружил у себя совершенно новую и неожиданную фобию: группа MSI у Чуи теперь его враг номер один. Никакой совести у них и их песен нет – если бы была, помолчали б ещё секунд пять, чтобы Дазай с Чуей могли перестать пялиться сами собой, но нет, вечно нужно чему-то испортить момент. — О, Аманда, а я только хотел позвонить! — тембр Чуи становится мягче.