be tender

I became good at pretending.

I became so good, that after a while

The lines blurred between my truth and fiction.

Sometimes when I did a really good job at pretending,

I even fooled myself.

– between shades of gray.

***

Вода стекает по бледной коже, проходится по шрамам, разбивается о раковину и брызгами летит на серый кафель. В зеркале от человека остался только силуэт: темный и размытый. Включать свет не хочется – будет слепить. “Слепота, в любых пониманиях – это то, чего хочется достичь любому несчастному. Умственная или непосредственно связанная со зрением — зависит от тяжести душевного груза.” — потирая кулаком закрытые веки, изо дня в день, особенно по утрам, размышляет Дазай, приравнивая себя к тем, кто почти смог достичь желаемой слепоты. Но, к его сожалению, он не разучился за ночь видеть и думать. Что ему кажется еще более печальным — он все еще жив и по-прежнему Дазай Осаму. За окном туман, в телефоне приложение с погодой показывает одни тучи с каплями — Копенгаген в начале марта на солнечные дни как обычно скуп. Дазаю нравится дождь. Он успокаивает, а еще, как говорится на картинках в интернете, в нем можно скрыть свои слезы. Эта глупая цитата могла бы оказаться для Дазая ведущим по жизни девизом, если бы он помнил, когда последний раз плакал. На плите в турке кипит кофе. Кухня наполняется приятным, слегка пряным из-за корицы ароматом. Кофейная жижа выливается в чашку с изображения Куроми – глупого персонажа для детишек, как однажды заверил самый отчетливый из всех силуэтов, которые смотрели в те же зеркала в его квартире, в которых продолжает себя находить Дазай. Кофе на вкус горький. Ровно как и жизнь последние год или два. Дни считает календарь в телефоне, но туда Дазай смотрит только во время сессии. Жаль, в жизнь, как в кофе, нельзя добавить пачку молока и мешок сахара, чтобы стало поприятней. Если бы хоть один из постоянников-снобов узнал, какую гадость варит для себя по утрам их любимый бариста, заведение закрылось бы из-за рейтинга ниже одной звезды. Дазай поправляет черную водолазку и серую футболку с принтом группы, которая ему уже даже не нравится. На ноги надевает черные обтягивающие джинсы и паленые мартинсы. Отстой. Примерно того же уровня, как проезжающая мимо машина, которая чуть не обдает Дазая водой из лужи. В такие дни, когда в голове только рой бесполезных мыслей, а в оранжевой баночке антидепрессантов остается всего ничего, Дазай задумывается, так ли сильно ему нужно образование. Он мог бы устроиться бариста на полную ставку и спокойно жить. Да, не миллионы в кармане, но перспектив в профессии актера еще меньше. Зато мороки как луж в Копенгагене. Сегодня, например, должны разъяснить какой-то невероятный коллаборационный проект. Кому и зачем пришло в голову смешать между собой творческие профессии для совместного дела — неозвученный вопрос сотни студентов. Принесет ли это, в перспективе, хотя бы цент? Точно нет. Дазай категорически не хочет заводить новые знакомства. У него есть парочка друзей, и ему хватает с головой. Он не в настроении возиться с человеком, который ничего не смыслит в театре. Дазай не считает себя мастером дела, но засланец с дизайна, архитектурного или консерватории (что вообще жуть), даже базой не обладает. Дай бог, различит Гамлета и Гамильтона. С другой стороны, Дазай сам-то ничего не смыслит ни в художестве, ни в музыке, так что ударить в грязь лицом будет еще более унизительным, чем муторно объяснять тонкости актерского мастерства и получать в ответ взгляд без проблеска понимания. Вот, это тоже тот еще отстой. Дорога до университета красками не балует: деревья по-прежнему голые, на ветках каркают вороны, точно мерзко перекрикиваются о том, какие люди снизу жалкие и глупые. Идут куда-то с недовольными лицами и ничего в этой жизни не понимают. То ли дело они со своей птичьей мудростью: ешь, пари, умри. Из-за того, что университет занимает довольно обширную территорию, находится он где-то у черта на куличках: ехать целую кучу времени, так что на занятия в девять приходится вставать в шесть. Ранний подъем никого не обрадует. Поэтому, с несменяемо кислой миной, Дазай проходит в корпус и даже не кивает охраннику, который точно встал сюда еще раньше. Дазай не успевает повесить куртку в гардеробной, как ощущает на шее холодное прикосновение — это точно охранник вернулся мстить. По спине пробегают мурашки, Дазай ежится и отскакивает. — Николай настоял. — улыбаются ему губы в темно-красной помаде. — Николай настоял! — улыбаются ему во все тридцать два зуба. Дазай скрещивает руки на груди. В дни как этот, он предпочел бы ни с кем не общаться, но у его друзей в словарном запасе не существует понятие отказа, а на улице не бывает плохой погоды. Если кто-то решит составлять мнение о факультетах, основываясь на их учащихся, Сигма и Николай создали бы своим специальностям совершенно разные образы. Сигма – дизайнер. Спокойный и целеустремленный. Не выделяется напористостью, но не было ни дня, чтобы он не выглядел как на показ мод. Кажется, Сигма успел подчинить себе биологию, иначе, почему у его бело-фиолетового сплита никогда не отрастают корни больше пары сантиметров – загадка. Своему факультету он бы создал примерный, творческий и опрятный вид. Становится непонятно, что рядом с ним забыл Николай. Взбалмошный, шумный, импульсивный, непредсказуемый и одевающийся черт пойми во что. Справедливости ради, “черт пойми что” никогда не выглядит плохо. Возможно, это бонус жизни с Сигмой – всегда выглядишь сногсшибательно. Даже отросшие корни на пепельном блонде не смотрятся убого. В общем, факультету актерского мастерства Николай создал бы впечатление явно лучше Дазая. — Давно у тебя вошло в привычку потакать его просьбам? — из-за спины выходит кто-то, кто точно не разделил бы радости Дазая быть тронутым за шею холодными руками. И вообще никакой радости бы не разделил, потому что Федор — человек, который создал бы факультетам при консерватории такую атмосферу, что туда не поступил бы ни один человек. Залегшие под глазами глубокие синяки, бледная кожа, неаккуратно собранный темный пучок, пальцы в пластырях, но идеально выглаженная одежда. О, нет, выглядит он что есть угрожающе. Консерватория и все к ней прилагающееся по муторности обгоняет даже архитектурный. Обособленность, собранность, противоречивость и усердие. Федор точно навел бы ужаса на несчастных абитуриентов. — Мне приходится. Иногда он вспоминает о своем положении моего парня и активно начинает этим пользоваться, — Сигма неловко улыбается, поправляя шоппер на плече. Общий сбор этой невероятной команды, которой позавидовали бы даже “Мстители”, заставляет Дазая вспомнить, что не все в жизни потеряно. Возможно, день правда не такой плохой, раз Сигма и Николай улыбаются, а Федор до сих пор не поехал крышей. Но что-то в душе неприятно скребет: то ли волнение о предстоящем распределении для проекта, то ли просто непонятное, гадкое предчувствие — разделить невозможно, поэтому и гадать бесполезно. — Если меня не поставят с Сигмой, я лично приду в деканат и взорвусь на столе у директора, — с выражением лица, по серьезности сравнимым с академиком, защищающим научную работу, заявляет Николай, когда они выдвигаются в сторону нужной аудитории, — Да, мы, может, молоды, но я уже готов к ребенку! Сигма таращится на него с высоко поднятыми бровями, и в одно мгновение Николаю тут же достается подзатыльник. — Не называй проект “ребенком”. Мне достаточно одного тебя — это раз. И два! Это пошло. — Сигма, махнув высоким хвостом, ускоряет шаг, показательно задрав нос. — Ах, вот, у него уже послесвадебные капризы! Нам срочно нужен медовый месяц! — смеется Николай. — Нет такого понятия как “послесвадебный”! Еще слово, и я буду умолять господина Рембо поставить нас порознь, — последнее, что слышит Дазай от Сигмы, когда того догоняет Николай. При всей симпатии к Федору, находиться с ним наедине дольше, чем пару минут, Дазай не может. Он совсем не скучный, просто аура создается такая тяжелая, что хочется упасть на колени и рыдать. А затем Федор тоже свалится и тоже начнет рыдать. Неловко переглянувшись, они синхронно пожимают плечами, будто думают друг о друге одинаково. Уже на пути к актовому залу Дазай начинает сомневаться, что сопливить пол с Федором такое уж плохое решение. В коридорах настоящий кошмар: душно, шумно, плюнуть некуда. Интересно, чем думал деканат, собирая такое количество студентов в одном месте в одно время? — Это еще не все, — протискиваясь по узкому коридору к лестнице, кряхтит Федор, — консерваторию распределят только к обеду, я здесь, чтобы вас поддержать. Вот если бы мои были — вообще продыху бы не было. Дазай хватает Федора за руку, пытаясь не потеряться в этом кошмаре. — Я бы выстрелил себе в висок, — воет Дазай, пытаясь отдышаться. Он выпрямляется, потягивается, жмурится и только затем замечает, что на этом этаже как-то посвободнее. В углу стоит одна неизвестная компания, прямо по курсу, судя по попытке надеть на себя все и сразу — дизайнеры, а у окна одногруппники. Похоже на нормальный, чуть более посещаемый, чем обычно, учебный день. Дазай находит взглядом свободную лавочку и падает на нее, расслабленно откидывая голову. Федор аккуратно садится на край. Проходит около получаса, когда появляются пропавшие Николай и Сигма. Не объясняясь, Николай теснит Федора на лавочке, Сигма предпочитает постоять. Дазаю хочется поставить сегодня всем “отлично” за организованность. Чем больше они ждут непонятно чего, тем меньше у него остается терпения, а значит, один неверный шаг, и для человека в затяжной депрессии, Дазай покажет непривычно широкий спектр эмоций и всплеск энергии. Проходит еще неопределенное количество времени, и Дазай готов засунуть Николаю телефон, на котором он смотрит видео без наушников, туда, куда не добирался даже Сигма. Но без того громкие комментарии какого-то блогера перекрикивает смех поднимающейся по лестнице компании. Дазай особо не заострял бы на этом внимания, если бы они не сидели рядом со злополучной лестницей. Впервые он откровенно мечтает о том, чтобы посетить библиотеку. Попасть в бьющую по ушам тишину и откланяться на вечный покой. Он пялится на вход в коридор, надеясь, что это магическим образом призовет неугомонных к совести. И, о боги, внезапно его взгляд пересекается с тем, на кого таращиться в этом университете дозволено только избранным. Ходят легенды, что если посмотришь в его голубые глаза — тут же будешь отчислен. Накахару Чую не знает только человек с амнезией. Во-первых, отец Чуи – большая шишка, политик, бизнесмен и делает неплохие пожертвования университету. Во-вторых, Накахара Чуя чертовски привлекателен. Настолько, что входит в список тех, с кем Дазай готов переспать, если либидо поднимется выше нуля. К девятнадцати годам он понял одно: свое влечение к мужчинам. Иногда Дазаю даже стыдно признаться самому себе, что мужчины вроде Чуи делают его еще большим геем, чем он думал пять минут назад. Это вдвойне комично, если учитывать, что адекватного разговора у них ни разу не случалось. Поэтому сам Чуя с Дазаем переспать не согласится даже за деньги. Как минимум потому, что у Дазая нет сумм, которые в теории подкупили бы Чую, а как максимум — тот факт, что у их союза нет никаких перспектив даже в самой грязной, пьяной фантазии. — Пацан, проблемы? — видимо, Чуя все-таки заметил его. Дазай горбится, на что Чуя горделиво расправляет плечи. Что это, Чуя, во что ты одет? Кто так одевается в университет вообще? Зачем тебе этот пиджак с кучей украшений, почему на тебе кроп-топ и бежевые огромные штаны, они вот-вот свалятся! Отдай дань поясу! Что, совсем не страшно так ходить? А не страшно запачкать белые кеды? Конечно, не страшно, он же в жизни ногами до университета не пойдет. Вот что по-настоящему раздражает. Его не обливала сегодня из лужи машина, ему не нужно было вставать пораньше, чтобы не наткнуться на толкучку в автобусе. Дазаю кажется, что Чуе по жизни в целом напрягаться не приходится. Куда бы его там ни распределили — закинет деньжат, купит у одногруппника макет и продолжит развлекаться. Интересно, работал ли он в этих стенах хоть раз над чем-то своим? — Алло, ты явно не глухой. Куда пялишься вообще? Че, топ заценил? — оказывается, все это время взгляд Дазая остается направлен на голый живот. Не то чтобы это нарочно, просто разница в росте у них действительно значительная, так что с таким расстоянием никуда больше и не позалипать. — Да так, размышлял. Тебя вообще не касается, — Дазай откидывается на лавочку и прикрывает глаза. Вот еще, оправдываться перед целованными богом не хватало. — И че, мозг внезапно отрубило, когда я подошел? Дазай пожимает плечами и безучастно отводит взгляд. Боже, ну какой же этот великий и ужасный Чуя Накахара прилипчивый. В самом деле, смирись, что мир вокруг тебя не крутится, и иди, куда шел. — Чуя, успокойся, — из-за спины выходит молодая, красивая девушка. Она трогает Чую по спине и тот смягчается, будто касание забрало из головы все негативные мысли. Да уж, как здесь перестать думать о мировом господстве, когда рядом с тобой Аманда — девушка, забирающая титул королевы университета уже второй год подряд. — Хер с тобой, ты, видимо, реально туповат, — Чуя гордо завершает бесполезную тираду, пока его дружки сдавленно хихикают на фоне. Он быстро чмокает Аманду в щеку и они пропадают из виду. Дазай скребет пальцем ткань на рукаве водолазки, пытаясь никак больше не выдавать раздражения. Он чувствует дружеский толчок в плечо, убеждающий, что беситься из-за странных и зажравшихся – не уважать себя. Да, Дазай признает привлекательность Чуи, но, при всем желании, не сможет закрыть глаза на то, насколько он мудак. Это не первая их встреча, но они из раза в раз ограничиваются какими-то базовыми вопросами, касающимися расписаний и занятости аудиторий со сценами. Что произошло сегодня — непонятно, но, слава богу, снова не продержались в диалоге больше минуты. На второй начали бы чесаться кулаки. — Поверить не могу, что кому-то из нас точно достанется выходец из этой компашки, — цокает Сигма, все же присаживаясь рядом, — даже я не выдержу таких совместных работ. Николай задорно треплет его волосы, за что моментально получает по рукам, но от его любвеобильности не спасает. — Я же говорю тебе, не парься, все на контроле! Верю в чудесность сегодняшнего дня. — он вальяжно закидывает ногу на ногу и тянет Сигму на себя. Вероятно, Николай действительно что-то придумал за спиной у всех, потому чувствует себя королем ситуации. Дазай спит и видит, как тот неделями униженно вымаливает Рембо поставить его вместе с Сигмой. Вековое ожидание подходит к концу, когда на этаж поднимается излюбленный всеми господин Рембо. Он удивленно смотрит на невоодушевленные уставшие лица и неловко улыбается: — Друзья, вы все выглядите так, будто ждете не первый час. — Так и есть! — выкрикивает умник с подоконника. Улыбка Рембо становится еще более натянутой и неловкой. Он поправляет длинные темные волосы и проходит к двери зала. — Вероятно, стоит читать указания дирекции чуточку точнее. Понимаю ваше разочарование, соглашусь, что текст был составлен не лучшим образом, но и вам стоило бы вчитаться! — он открывает дверь и оборачивается к студентам, — это я к тому, что, давайте, пожалуйста, отбросим негативные эмоции, входя в эту дверь. Дело нам предстоит сложное, не подлежащее оспариванию. Мне бы не хотелось слушать бурную реакцию, тем более при мадам Олкотт. Ожидаю у сцены всех, кто готов. Смелых и недовольных комментаторов ответить Рембо не находится. Вероятно, все благодаря тому, что не любят Артюра Рембо только два типа людей: те, кто с ним еще не сталкивался и гомофобы. Второе — личный вывод Дазая и компании. Если спросить любого, у кого Рембо когда-либо вел, однозначно получишь восторженный отзыв. Он из тех преподавателей, с которыми границы немного стираются и ты неосознанно начинаешь видеть его как своего старшего, знающего друга, но настолько не хочешь разочаровать, что не позволяешь себе переходить границы и испытывать терпение. Так все и выходят у него круглыми отличниками. Никто просто не хочет видеть Рембо огорченным. Под глухой стук каблуков Рембо, удаляющегося в глубь зала, Дазай в очередной раз тяжело вздыхает — на душе снова все то же гадкое предчувствие, что и утром. Как перед экзаменом, к которому ты не готовился, потому что этого экзамена и в расписании-то не было. Что-то явно плохое ждет его за дверью. Он сваливает все на присущий ему от рождения пессимизм и шаркает сапогами в будущее. Задумавшись о том, что будет, если ему попадется какой-нибудь гадкий тип из разряда “сделай за меня” или особо дотошный нудила, он не замечает, как врезается в кого-то плечом, не заморачиваясь обернуться и извиниться. — Эй, чудила, ты леди задел! Ты че, совсем не видишь, куда идешь? Дазай выдает тихий раздраженный рык. Ну вот и все. Еще одна претензия, и он точно взорвется. — Да ты че, реально тупой, — теперь уже Дазая хватают за плечо и разворачивают на себя. Естественно. Как же иначе! Ему даже взгляд опускать не надо, чтобы понять, что это Чуя Накахара, видимо записавшийся в антагонисты дня в дерьмовой истории Дазая с гордым названием “жизнь”. “Слушай, я случайно. Вообще не смотрел, куда иду,” — должен сказать Дазай. — Ну, может, нужно меньше стоять в проходе, — вот, что на самом деле выходит у него изо рта. Галдеж в коридоре затихает и студенты один за другим поворачивают голову в сторону Дазая. Стоящие рядом успевают отступить всего на шаг, прежде чем Чуя заносит кулак и наносит удар точно в нос. Толпа синхронно укает, кто-то под ухом начинает свистеть и смеяться. “День не мог пройти иначе” — думает Дазай, утирая рукой кровь. Ее оказывается слишком много, чтобы продолжать просто размазывать по лицу. Согнувшись, он смотрит на Чую из под челки. Тот заносит кулак для второго удара, но его его хватают за руку и грубо пихают. Николай недовольно стоит над пошатнувшимся Чуей. Их разница в росте настолько комична, что давление создается от одной тени, отбрасываемой Николаем. — Накахара, ты в себе? Может, мы всем будем носы бить за то, что рядом с нашими дружками подышали? — А ты, если твоему мальчику-красавчику на ножку наступить, сколько рожь перебьешь? — из толпы выходит тот, кого на дух не переносит, кажется, даже сам Чуя. Эйс никогда не стоит в стороне, если дело доходит до Николая и Сигмы. Иногда у всех, кто знаком с их давним конфликтом, возникает ощущение, будто Сигма еще в детстве забрал у Эйса любимую игрушку, а тот все никак не может успокоиться. — Ты Сигму не приплетай, придурок. Я сохраняю ясность ума и не бью носы за пустяки. Но если еще раз ты в его сторону пикнешь, так и быть, я удовлетворю твою влажную фантазию ходить с раскрашенным лицом. Эйс хмыкает, но хвост у него поджимает знатно. Честно говоря, смелости у него хватает только на то, чтобы язвить и науськивать, а когда доходит до реальных дел — сразу как рукой снимает всю храбрость. — Мне срать на твоего Сигму, этот ваш длинный точно намеренно задел Аманду. Сначала доебался до меня на входе, теперь здесь. И ладно бы я, но моя девушка причем? Ну и дерьмище. — Никто не планировал переходить тебе дорогу. Это случайность. Как же мало мозга надо иметь, чтобы наживать себе врагов перед толпой потенциальных сокомандников. — Вот еще, — фыркает Чуя, скрещивая руки на груди, — сто процентов, что я ни с кем из вас не попадусь. — Ого, уже отвалил баблишка? Чуя заводится, протягивая грубое, хриплое “че сказал”, но Николай поднимает голову и смотрит за него. Настоящая причина угрожать Чуе состояла не в остром чувстве справедливости, а отвлечение внимания, пока Сигма и Федор уводят Дазая из толпы к медпункту. Миссия считается успешно выполненной, когда Николай видит поднятый большой палец скрывающийся за дверью в коридор. Он пожимает плечами и довольно улыбается, снова возвращая взгляд к Чуе. — Держу тебя в курсе того, что будет в ближайшие 30 секунд, — Николай наклоняется к чужому уху и с нескрываемым весельем продолжает вполголоса, — я могу слышать каблуки господина Рембо, меня за эти 30 секунд здесь уже не будет, а ты затеял тупейшую драку при куче народа. Удачи оправдаться дома перед папочкой! — Николай хихикает и тут же бросается из толпы, выскальзывая к лестничной площадке прямо перед тем, как позади раздается возмущенный голос Рембо.

***

— Смотри, куда идешь! — Хорошо. — И вообще, не связывайся с Чуей! Ты представляешь, а это ведь еще Дерека сегодня не было! — Да, повезло. — Осаму! — Да понял я! Ничем, кроме освобождения от занятий и ваток в нос, Дазаю не помогли. Дополнительные хорошие новости: нос ему не сломали. Федор сказал: “до свадьбы заживет”, чем искренне привел в недоумение Дазая. Разве у него намечалась свадьба? Несчастному пришлось объяснять очередные языковые нюансы, которые его компания темпераментных иностранцев принесла из своих языков. Дазай все равно мало понимает, поэтому периодически предлагает отказаться от идиом и фразеологизмов, вносящих в общение непонятки, угрожая, что заговорит с ними на японском, но никто его до сих пор не воспринимает всерьез.

***

Из зала, в котором проходило распределение, выходят в траурном молчании. Между собой никто даже не переглядывается. Дазай и Чуя, в наказание за беспредел, идут последними. Дазай окончательно теряет веру в жизнь. Лица на нем никакого, а в голове одни жалобы на вселенскую несправедливость: “ — Но почему с ним, господин Рембо! — В качестве наказания и маленького эксперимента, — в голосе Рембо звучала пугающая честность, — вы не раз выделялись работами на своих факультетах. В вас есть схожая энергия, я чувствую! Мне интересно, что будет, если вы направите ее на одно дело. На что-то кроме драки, естественно. — Я думаю, вы ошибаетесь, здесь точно никакого будущего, кроме моих кулаков на его лице. — А я думаю, вам стоит поучиться вежливости, Накахара!” Дазай вспоминает весь диалог между Чуей и Рембо еще раз, только чтобы спросить небеса: “А я-то за что?”. Он злится, пытаясь понять, почему нельзя Чую, как того, кто затеял потасовку, заставить делать все в одиночку? Дазай с удовольствием бы посмотрел на это шоу, Чуе даже учиться не надо: актёр из него не очень, а вот клоун в самый раз. Поразил бы перфомансом. — Ну что, кто там? С кем ты там? — Николай теребит Дазая за плечи, чтобы вытрясти из него душу и избавить от страданий. Дазай молчит. Николай повторяет еще и еще, треся все активнее. — Меня сейчас стошнит, — подает голос Дазай. — Если это заставит тебя ожить – пожалуйста! — Николай перестает пытку и упирает руки в боки. — Еще немного молчания, и я начну расценивать его как “я в проекте с Чуей Накахарой, и тема нашего задания – свадьба.” Дазай запрокидывает голову и протяжно завывает прямо посреди коридора. — Боже, — Сигма прикрывает лицо рукой, чтобы никто не заметил улыбки. Сочувствуя Дазаю, они не замечают приближающихся шаркающих шагов. Рука с кучей колец приземляется на плечо бедолаги, который чуть ли не подпрыгивает от тяжести хватки. Компания тут же затихает. Медленно, будто за ним стоит хтоническое и голодное нечто, Дазай поворачивает голову. И убеждается: действительно, хтоническое. Ведьма, вероятно. Дазай бы сжег такое на костре, причем раза два, для профилактики. Снова тот, рядом с кем нельзя дышать. Недоумевающе моргая, Дазай смотрит на Чую. Чуя чуть более понимающе смотрит на него, но жмется, периодически нервно отводя взгляд в пол. — Чего тебе, пришел выместить обиду на Рембо? — Николай скрещивает руки на груди. — Да нет, я это..ты заткнись, я вообще не к тебе, — Чуя мельком смотрит в сторону Николая, хмурится, а затем возвращает взгляд на Дазая. Николай подходит ближе и Чуя вытягивает свободную руку вперед. — Да не буду я его бить, угомонись, чертила, я поговорить хочу. Круто было бы, если без вас. Я же один пришел, ну? Дазай все еще не произносит ни слова. Он хочет отметить две вещи: от Чуи приятно пахнет, а еще у него краснеют уши, когда он нервничает. То есть, рациональнее было бы оценить, действительно ли Чуя не будет бить ему морду, но Дазай за сегодня успел расстроиться так много раз, что, в целом, и бог с ним, пусть делает, что хочет. — Если бы он хотел, он бы мне уже врезал, — Дазай не очень уверен в своем анализе, но Чуя выглядит как человек дела, а не слова, так что сценарий, где Дазая разворачивают и тут же бьют, звучит куда правдоподобнее, чем Чуя, который ждет, пока все уйдут, чтобы устроить мордобой. Чуя кивает. Николай цокает. — Если что, Коля тебя по запаху найдет, — ухмыляется Фёдор и хлопает пару раз Николая по спине. Тот нехотя сдвигается с места, предварительно показав угрожающий жест вроде “я не спускаю с тебя глаз”. Дазай и Чуя действительно остаются одни. Совсем одни. Даже Рембо с Олкотт еще не вышли. Повисает неловкая тишина, ухудшает все тот факт, что Чуя до сих пор не убрал руку с плеча. — Ну? — начинает Дазай, когда молчание вот-вот перевалит за минуту. — Пошли поедим. Тишина становится еще громче. Испуг Дазая попускает, и теперь Чуя из опасного и непредсказуемого в его глазах превращается в полного идиота. — Что? — Че “что”, пошли поедим, говорю. Еда – знаешь, что такое? Очень прикольная штука, советую попробовать. Дазай закатывает глаза. Какой же этот Чуя Накахара неприятный тип, с ним точно никуда идти не хочется. Это во-первых, а во-вторых, Чуя точно со своими друзьями не ходит по фастфудам, на кафе, к которым он привык, у Дазая денег нет. Он хочет открыть рот о том, что дел куча, и, вообще, как-то есть не хочется, но Чуя опережает его: — Я плачу, естественно. — Это еще почему, — Дазай поднимает бровь. Не то чтобы он против, но и показаться бедным голодающим в чужих глазах не хочется. — Ну так, я ж позвал, я и заплачу, че необычного? Да, Чуя Накахара в высшей степени странный человек. Если он платит за всех своих друзей каждый раз, когда куда-то приглашает, тогда Дазай уже и не так негативно относится к сотрудничеству. И немного завидует его девушке. Но только потому, что Чуя богатый и вовсе не потому, что её парень. — А твоя девушка не приревнует? — ехидничает Дазай. — Придурошный что ли? — Чуя скрещивает руки на груди, — я не гей.

***

Так как есть Дазаю действительно не хочется, он настаивает на чем-то полегче, и выбор падает на ближайшую пекарню, где для Чуи находятся “завтраки целый день”, а для Дазая “возьми, пожалуйста, зеленый чай и любое пирожное, кроме клубничного”. Вместо “любого пирожного” Чуя устраивает чуть ли не шведский стол. Может, он и правда давно хочет попробовать этот карамельный тарт. И вот этот шоколадный чизкейк у него любимый. А эти яблочные слойки так вообще восхитительны, и малиновые кексы, а эти эклеры! Боже, Чуя что, весь ассортимент десертов скупил? Последний раз Дазаю было так неловко, когда он еще толком английский не знал и пытался изъясняться жестами. — Ну, ты попросил “любое”, я и взял! — защищается от испепеляющего взгляда Чуя, усаживаясь за стол со своим подносом еды. — Я не понимаю, ты меня задобрить пытаешься? — Немного помолчав, начинает Дазай, совершенно теряющийся в догадках, что происходит у Чуи в голове. — Че сразу так, мы работать вместе будем, вот я и пытаюсь понять, что ты за человек такой. — Сдабривая меня сладким? — Да заткнись ты и ешь, тебе плохо, что ли? Из посещения пекарни с Чуей Дазай вынес несколько вещей: Во-первых, Николай, Сигма и Федор – точно его гиперопекающие родители. От сообщений вроде “ты еще жив?” Дазай не мог спастись все три часа. Во-вторых, три часа. Он просидел в пекарне три часа. Все потому, что Чуя оказался на редкость интересным собеседником, совершенно отличающимся от своей компании. В-третьих, Чуя точно не гей. По крайней мере, то, с каким восхищением он отзывается об Аманде, отрезает даже зачатки бисексуальности. Дазай не лукист, но с таким-то внешним видом? Вот глядя на Эйса, Дазай мог бы сказать, что он гомофобный гей. Глядя на Дерека, который, к счастью, сегодня вообще не появился в университете, Дазай на сто процентов скажет, что это самый последний цисгетеро, еще и без вкуса. Глядя на Аманду с Чуей, больше пришло на ум, что они просто прикрывают друг друга, пока мутят свои секретные гейские дела. “О, Аманде так идет этот черно-белый сплит!” “У Аманды такая фигура, я бы ее и только ее как модель использовал на наших показах!” “Ой, секунду, Аманда сообщение прислала.” “Аманда, Аманда, Аманда…” Нет, кажется, ревновать здесь будет не она, а Дазай, который теперь знает Чую на пару часов больше, чем разбитый нос и пара диалогов ни о чем. Теперь понятно, чего он так взъелся, когда её плечом задели, она для него какое-то личное сокровище. Несомненно, Аманда – очень красивая и стильная девушка. Дазай ни разу не видел, чтобы она пришла со слишком отросшими корнями или в некрасивой одежде. У нее настолько идеально острые и ровные стрелки каждый день, будто она ножом их рисует. На самом деле, больше, чем попасться второй раз Чуе, Дазай не хотел бы перейти дорогу Аманде. Мало того, что образ у нее ужасно хитрой и строгой девушки, так Дазаю кажется, что в ход точно пойдут излюбленные шпильки или тяжелые каблуки, и абсолютно точно, начнется все с прелюдии — длинных черных ногтей. Она кажется достаточно боевой, так что дипломатия может и не сработать. И, в-четвертых, Чуя действительно человек творчества, и спихивать ничего ни на Дазая, ни на кого-либо другого не собирается. Потому что о своих проектах и о том, что они могли бы сделать, Чуя говорил с еще большим энтузиазмом, чем об Аманде. Он даже показывает пару своих работ, и Дазай частично начинает понимать, о чем говорил Рембо. Чуя действительно здесь по любви. И, если в том, сможет ли он сам что-нибудь создать — Дазай не уверен, то процент того, что костюм Чуи вытянет их со дна, повышается ежесекундно. Кажется, теперь потенциальная обуза здесь он. Может, Дазай поспешил. Может, все не так уж и плохо. У них даже есть какие-то точки соприкосновения в виде творчества и легкой заинтересованности Дазая в моде. Ему удается поинтересоваться, что за бренды на Чуе, и получить невероятно красочный рассказ о том, как Чуя восхищен коллекцией. Вне своей компании он будто стал другим человеком: не агрессивный, на провокации шутит и улыбается, никаких следов человека, с которым Дазай столкнулся утром в коридоре. А что, если это не Чуя, а его брат-близнец? Тут-то все встало бы на свои места! Однако все то время, пока они сидят в кафе, к Дазаю возвращается скребущее ощущение тревоги. Оно сигнализирует следить за языком и смотреть по сторонам, будто за ними наблюдают. С момента, как они вышли из университета, и до самого кафе. Пару раз приходилось оборачиваться, но позади не оказывалось ни души. Даже сейчас, пока вокруг не происходит ничего подозрительного, Дазай ощущает на себе чужой тяжелый взгляд.

“— И что, прям сидит с этим конченным и хихикает?

— Ага.

— Я придумаю, что с этим сделать.”