be tender

Итак, великий план по очищению репутации Чуи начался. Пара сплетен была запущена в одну сторону, тройка – в другую. Уже к вечеру следующего дня все болтали о том, что Чую подставили. Как они умудрились так быстро распространить свою правду? Потребовалось двое:

Аманда и Николай.

Возможно, возникло ощущение, будто Николай не дотягивает до уровня популярности Аманды и, кроме своей излюбленной компании, ни с кем не общается. Но, на самом деле, связей у него хоть отбавляй. В частности, из-за вечно не закрывающегося рта. С кем ни заговорит – не видит рамок. Если вы нравитесь Николаю, он никогда не заметит, что не нравится вам. Или будет делать вид, что не замечает. В любом случае, бежать от него – стратегия так себе, посмотрев на Николая однажды – уже не отвертишься. С Амандой все в разы проще. Много делать, чтобы стать популярной, ей не пришлось. Достаточно просто быть собой и соответствовать стандартам общества, в котором находишься. С ней многие боятся не то что заговорить, даже рядом находиться, поэтому мало кто знает, например, её любимый цвет. Но из-за того, что все до одного подписаны на её инстаграм — из-за стабильно обновляющихся фотографий маникюра большинство предположит, что это чëрный. Дазай, правда, тоже не знает её любимый цвет, так что будет придерживаться мнения большинства, если понадобится. Аманде достаточно быть красивой и обаятельной, иметь влиятельный круг общения и гордо восседать на вершине, на которую её добровольно вознесли. Потрясный, богатый парень? При ней. Избалованные друзья? Галочка. Подружки-сплетницы? Имеются. Бессонными ночами Дазаю нравится размышлять о том, что на самом деле в душе у таких, как она: бесконечное одиночество или им правда нравится не думать о чем-то большем, чем собственный гардероб? Хотя, с того момента, как ему предоставился шанс узнать одного из таких — Чую, он начал примерно прикидывать, что к чему. К началу следующего дня Чуя связывается с бывшими студентами, работающими в местных сми. Просить долго не пришлось – взять интервью у сына крупной шишки, вокруг которого столько шума – джекпот. К тому же, у Чуи уже нашлось два свидетеля. Помимо Аманды на горизонте появляется Ширасэ. “Я в комнату аж под утро пришел, где-то..по крайней мере, я думаю, что это было утро. Потому что свет из окон в глаза бил и спать было неудобно, а я был такой пьяный и уставший, что даже не заметил, что увалился рядом с кем-то. До сих пор не могу отойти от её смерти! Если бы только выпил меньше, я бы мог заметить, что что-то не так… Мы с Юан общались всего ничего, но мне она казалась такой классной и доброй. Думать о том, что я мог её спасти, если бы попытался с ней хотя бы заговорить…это кошмарно. Вина будет преследовать меня до конца жизни.” “Чуя пришел туда уже под утро, до этого мы вместе были. А я сам видел, как Юан заходила в комнату с подружками. Мы в начале вечеринки немного поболтали, она привела кого-то вообще не из нашей компании. А потом их как ветром сдуло..я все спрашиваю последние дни у своих знакомых, но этих подружек Юан вообще никто не знал! Я слышала от знакомых, что Юан иногда могла переборщить с выпивкой, а что там дальше и почему её бросили — бог знает!” “Я с Чуей уже сто лет дружу! У него мегаплохая толерантность к алкоголю, но он никогда не буянит, максимум покричать может. Его мало кто не любит, а не уважает еще меньше. Поэтому конфликтов, тем более с девушками, у него не бывает. Он из тех парней, которые свою куртку на лужу кинут, чтобы те прошли или типа того. Так что про Чую плохого не скажу. Зато видел, что у Юан был какой-то неадекватный парень, но он не из наших. Говорят, он что-то с наркотиками мутит, мы таких к себе не зовем обычно.” Все сказанное журналистам совпадает с тем, что свидетели уже рассказали полиции. В записях почти ни одного человека, считающего Чую убийцей. Кроме тех, кто думает, что таких совпадений не бывает, и тех, кто косо на него смотрит из-за невнимательности. Когда журналисты берут материал в работу, Чуя, Аманда и Сигма уже согласовывают благотворительный сбор и небольшой мемориал в честь Юан. Дазаю идея работать с Амандой не нравится совершенно. Эти их постоянные переглядки с Чуей и поцелуи в щечку вызывают в нем какие-то неописуемые эмоции, которые никто обычно не испытывает, обустраивая памятные столы. Он считает, что в моменты траура должна быть полная фокусировка на происходящем. Все мысли только о том, как трагично закончилась чужая жизнь, но никак не о том, держит ли твой приятель кого-то за ручку. А все потому, что держаться за ручку, пока ты стоишь у поминального стола, не очень-то вежливо! Дазая беспокоит только то, как они оскорбляют память Юан своими любовными играми. Вот, так и стоит пойти в полицию и заявить на Чую: “Не скорбел, не рыдал – целовался с девчонкой. В тюрьму!” И даже если это ложь и он не целовался, то точно подразумевал. От всего этого мероприятия смердит. Никто на самом деле не скорбит, потому что за жизнь не перекинулся с Юан хотя бы полноценным диалогом. К счастью, в моменте к инициативе присоединяются реальные друзья Юан. Только теперь вся эта фальшь становится не просто мерзкой, но еще и невыносимо неловкой. Ведь к столику подходят, чтобы действительно повспоминать прошлое и оплакать смерть, а не потому что кому-то нужно обелить репутацию и не уехать в тюрьму. — М-да, у них-то настоящее горе, а мы все это делаем, чтобы Чуя мыло ронял дома, а не в тюрьме, — Николай выдыхает сигаретный дым в небо. Курит он редко. — Мы все равно доброе дело делаем. Я её впервые увидел только на фотографии, когда все уже произошло, но как-то все равно жаль, — говорит Дазай, скрестив руки на груди. — Мы уже столько сделали, что почти ей как родные. Теперь о ней не забудут ближайшие лет пять так точно. Первакам будут рассказывать байки, ну и фотки с поминального ивента тоже никуда не денутся. — Ага, а потом нас начнет преследовать мстительный призрак за то, что мы её местной легендой сделали и не даем упокоиться, — Николай тушит сигарету о мусорку. — Гадость, жесть. — Сигарета или призраки? — Сигарета. Как только Фёдор эту дрянь курит, хоть бы с кнопкой вкусной брал. — Под настроение, — пожимает плечами Дазай. — Под настроение… — вздыхает Николай, — Но призраки тоже гадость, поэтому настроения никакого. Благодаря шумихе полиции приходится взяться за дело серьезнее, и Чуя наконец может немного разжать кулаки. Спустя неделю он появляется в квартире Дазая для того, чтобы начать отрисовывать примерные наряды для постановки, которую они берут для проекта. Вместе с набросками Чуя приносит бумаги от адвоката. — Что это? — Дазай, как заинтересованный кот, оглядывает кинутый на стол файл. — Бумажки, которые подтверждают мою невиновность, — Чуя плюхается на диван, — ни следов днк, ни побоев, ваще ничего моего не обнаружено! — Он достает из рюкзака несколько бутылок пива, — празднуем! Дазай совершенно не фанат пива. Шампанское, водка, коктейли – вполне. Но отказать, когда вы столько проделали, чтобы доказать очевидное – очень глупо. К пиву Чуя заказывает пиццу, и учебный вечер превращается в пьяное безделье. Дазай не замечает, как за одной бутылкой уходит другая, а за одной пиццей из рук курьера забирается другая. Качественное датское пиво оказывается куда вкуснее странных банок неизвестных брендов, которые Дазай пробовал до этого. С другой стороны, может, дело не в пиве, а в атмосфере. Стыдно признаться, но Дазай никогда не смотрел “Дьявол носит Prada.” Или, может, мельком видел по телевизору, но чтобы полноценно сесть на диван, включить намеренно, сидя в обнимку с кем-то, кого со дня на день могут посадить по подозрению в убийстве – точно никогда. Становится сложно характеризовать Чую просто как “знакомого” и постоянно искать к нему новые нарицательные. Как бы он этого не хотел, в какой-то момент тот стал просто Чуей. Что-то совершенно гармоничное есть в том, что именно сегодня он сидит с Дазаем. В том, что он выбрал фильм, и в том, как колышутся занавески на окнах от прохладного весеннего ветра. Ни на секунду не становится холодно: дело в выпивке или в том, что они прижимаются друг к другу? Дазай щурится, пытаясь проанализировать внезапную тактильность, но дельного ничего не получается. Если не считать пиццу, которая прибыла сильно позже, чем закончилась первая бутылка пива, алкоголь был его обедом, а на часах уже девять вечера. Может, у него правда низкая выдержка ко всем этим делам. Учиться пить у него не было времени и повода, приходится наслаждаться предрасположенностью к вредным привычкам. Да уж, он сам сплошь и рядом как одна большая вредная привычка. Знает обо всем, что ему нельзя, и все равно машет на это рукой, прыгая вниз со скалы, чтобы продлить сладость от ощущения жизни на коже. Каждый вечер с Чуей похож на такой прыжок. Чуя — неприступный утес, которому достаточно небольшого веса, чтобы обвалиться. Но это делает его только привлекательнее для тех, кто хочет поиграть с удачей. Чуя не подпускает никого достаточно близко, чтобы не полететь вниз, но вокруг опасного участка стоит целая толпа, и непонятно, как все они своим весом еще не продавили дыру. Чуя как телефонный звонок посреди ночи, как единственный фейерверк в ночном небе, как склеенный ребенком альбом для рисования, заброшенный под диван. Он яркий, неожиданный, он из тех, кто обязательно заставит тебя что-то чувствовать. И Дазай находит это невыносимым. Такому человеку явно не место рядом с ним. Дазай из тех, кто губит таланты. Он как вампир, старающийся сточить клыки: не станет человеком, как ни крути. Чуя же отчаянно хочет эти клыки нарастить. Ему не нужно делать ничего, чтобы влиться в общество и быть свободным. И он старается, но эта неожиданность, ребяческая наивность, вера в лучшее, заставляет его выделяться. Дазай не замечает, как голова сама ложится Чуе на плечо. Он давно уже даже не смотрит фильм, просто пялится в экран, думая о своем. Вернее, размышляет о совершенно не принадлежащем ему. Странно, что Дазай вообще допускает мысль о каком-то сближении. Они неплохо проводят время, им комфортно вдвоем, и мысль о том, чтобы убить друг друга или себя самих, не занимает голову перманентно, так что они вполне себе могут сойти за новоиспеченных друзей. — Холодно? — спрашивает Чуя, закидывая Дазаю руку за голову и укладывая её на чужое плечо. Дазай поднимает озадаченный взгляд, ему кажется, будто это пьяное наваждение, а не реальная жизнь. — Теперь теплее, — расплывается в улыбке Дазай. Дазаю стоит еще раз уточнить, что они смотрят, и включать на фон почаще. У него там новый любимый актер — Чуя Накахара. Чуя прижимает Дазая ближе, будто ему самому прохладно, но встать и закрыть окно – непосильно.

***

Наутро магия улетучивается, как пузырьки от шампанского, словно её никогда не было. Спина болит от неудобной позы, во рту неприятный привкус. Дазай поднимает голову и оглядывает спящего Чую. Он правда остался с ним до самого утра и не сбежал посреди ночи — разве не странно? Дазай пытается встать, но, покачиваясь, снова падает на Чую. Задержав взгляд, он смотрит на неподвижные, густые рыжие ресницы. Наклонив голову, Дазай замечает бледные веснушки — интересно, летом они станут ярче? Если они продолжат дружить, Дазай хочет посмотреть. Кажется, у Чуи еще на плечах есть? Только ли на плечах, может, по всему телу? Дазай поджимает губы, но приподнять чужую футболку, чтобы проверить, не решается, он ведь не маньяк и не извращенец. С другой стороны, разве это грех, просто проверить? Он не несет никакого злого умысла — его ведет только интерес! Посмотрев по сторонам, будто кто-то может застукать, Дазай наклоняется, готовый совершить гадость, но Чуя перекладывает руку во сне, и Дазай чуть не подскакивает, напуганный, что его застукают. Дазай трет лицо, чтобы вернуться из фантазий на землю, и на цыпочках уходит в ванну. В зеркале – растрепанный, но почему-то счастливый силуэт. Настолько, что Дазай сам себе улыбается. Надурачившись и умывшись, он уходит готовить две чашки чая: в красную чашку для Чуи, а в глупую, с Куроми, для себя. Ну и дурость происходит у него в квартире. Такая великая, что хочется хихикать и мычать песни под нос. Настолько теплого утра у него не было давно. Дело не в погоде – она по-прежнему несносная и гадкая, – всё делает атмосфера. Занимаясь завтраком, Дазай обращает внимание на свои руки: кожа начала трескаться еще осенью, и с того момента он не предпринимает никаких попыток что-то с этим сделать. Кровоточащие ранки – ладно, уродливо-морщинистая кожа – тоже пойдет. Иногда ему мажет руки кремом Сигма, иногда Николай. До того, чтобы купить собственный тюбик, Дазай так и не доходит. А какие руки у Чуи? Аккуратные, мягкие. Да, это точно. Нельзя сказать, что они по-детски беленькие и хилые, но определенно ухоженные. Дазай задумывается, греясь о горячую кружку. Нет никакой причины думать о Чуе, кроме той, что он спит у него на диване. Тем более нет причин вспоминать его руки. Причем, только кажется, будто на них нет ни одного изъяна – у него точно есть мозоли между пальцами, которыми он держит кисточки и ручки. Есть небольшие, зажившие мозоли на ладонях, словно часто приходится поднимать что-то тяжелое без перчаток. Дазай заметил мозоли между пальцами, когда Чуя открывал им бутылки с пивом и случайно порезался, а на ладонях – когда Чуя, наевшись, развалился на диване. Улыбаясь такой глупости, Дазай прикусывает губу, размышляя, есть ли какие-то такие маленькие особенности еще где-нибудь? Например, родинки в необычных местах или шрамы от какой-нибудь ерунды. И где, в конце концов, заканчиваются его веснушки. — Утренняя медитация? — Чуя стоит в дверном проеме, опираясь на него плечом. Дазай поднимает голову и чуть не ударяется об открытую кухонную дверку. Увернувшись, он забавно отшатывается, но все же поворачивается на Чую. — Не парься, я только пришел, так что, что бы ты мне ни подсыпал — не узнаю, — смеется Чуя. — Я бы так не зависал, если бы хотел что-то подсыпать, — Дазай пожимает плечами и ставит кружку. Чуя усмехается и садится за стол, но, оглядев его, поднимает озадаченный взгляд на Дазая: — Не хочу наглеть, но это то, как ты начинаешь день? — Чуя показывает на стол, пока Дазай садится напротив. — Что не так? — он озадаченно поднимает бровь. — Один чай на завтрак? Теперь понятно, почему ты еле на живого похож, — Чуя поднимается со стула и, махнув рукой, уходит обратно к дивану. Вскоре он возвращается с оставшимися кусками пиццы в коробке, но, кинув их на стол, не успокаивается и открывает холодильник. — М-да, — мычит Чуя, — ты вообще ешь что-то кроме…что это? — Чуя вытаскивает кастрюлю и, приоткрыв, скептически оглядывает макароны. Засунув их обратно, он смотрит на тысячу бесполезных соусов, которые, по всей видимости, должны идти как приправа к содержимому кастрюльки. Смотрит на пару банок энергетиков, йогурты, и невпечатленно закрывает его, возвращаясь за стол. — С таким питанием я бы помер уже через неделю. — Ты как-то вообще японские корни не оправдываешь, — Дазай скромно отпивает чай, будто он здесь гость. Чуя озадаченно останавливается на полпути к коробке с пиццей и поднимает взгляд на Дазая. — Ну, так я среднюю школу в Америке учился, а остальную жизнь в Дании живу, — он наконец забирает один из кусков себе, — откуда мне какие-то японские манеры знать? — Не знаю, но чтобы у нас, и так бестактно хозяйничали по квартире – вообще недопустимо, — Дазай неловко пожимает плечами. — Сори? Или типа того, — мычит Чуя, заинтересованный пиццей больше, чем лекциями о манерах. — Так-то, у меня в семье тоже не принято по чужим холодильникам лазить. Но мне так интересно стало, как ты живешь, что я у тебя успел еще и по тумбочке в ванне пошарить. Кстати, нашел нетронутую щетку и даже почистил зубы. Не знал, куда деть, так что кинул рядом с твоей, — Чуя говорит о своей бестактности без всякого зазрения совести, а Дазая такая наглость почему-то совсем не раздражает. В конце концов, это некрасиво, но он привык. Со временем Николай стал лазить и воровать йогурты из холодильника, Сигма то и дело приносит и ставит туда что-нибудь вкусное, Федор заполняет морозилку мороженым, а затем сам все съедает. Квартира будто просит, чтобы в ней похозяйничал кто угодно кроме Дазая. Конечно, сделай он так в гостях в Японии, например, у друзей его родителей — вернувшись домой, тут же отхватил бы за этот раз и еще за пару несовершенных, на будущее. Но здесь нет его родителей, и правила жизни Дазай устанавливает сам. Легкий хаос – это не конец света. — А как поедим, — успев уничтожить целый кусок, продолжает Чуя, — я твои параметры измерю. Дазай чуть не давится чаем, но вовремя успевает ударить себя пару раз по груди. — Какие еще параметры? — Члена. Жить не могу, если не знаю, какой размер у человека напротив. Дазай оглядывается по сторонам, будто пытаясь понять, точно ли в квартире нет кого-то еще, с кем Чуя ведет диалог, но, убедившись, что они действительно один на один, возвращает озадаченный взгляд на Чую. — Ты дурак? — цокает тот, забирая еще один кусок, — тела, естественно. Мне на тебя костюм шить. — Класс, — говорит Дазай, наконец соблазняясь на пиццу, — а то тебе пришлось показать бы свой в ответ. — Свой что? — глупо моргает Чуя, но Дазай молчит. — Свой что, Дазай? Дазай ехидно отводит взгляд, пряча лицо за кружкой чая, продолжая игнорировать возмущения, будто с Чуей тоже разговаривал этот несуществующий третий человек. После завтрака Чуя говорит, что в идеале вообще замеряться в одном белье, но Дазай отказывается, не позволив даже попытаться с ним договориться. Никогда еще в жизни Дазай не испытывал настолько ядреного коктейля из неловкости и смущения. С момента, когда Чуя взял в руки ленту, чтобы его измерить, все идет не так. Дазай понятия не имел, каково это, когда кто-то находится так близко к тебе и не имеет под собой никаких сомнительных намерений. При этом, вы только недавно стали чем-то вроде друзей, и уж точно от вас не веет никакими намеками на романтику. И вот что ему делать? Шутить или лезть целоваться? Как на такое реагируют обычные люди? Чуя водит руками по телу Дазая и то прижимается, чтобы что-то точнее выверить, то опускается на корточки, чтобы измерить что-то там еще — Дазай выкидывает из головы все, что объяснил Чуя о процессе замерки, и сосредотачивается на том, какая у него невероятно интересная лампа, свет от которой никак не может начать выглядеть странно, чтобы все происходящее оказалось сном. Главное, что от Чуи хорошо пахнет. Даже если игнорировать легкий перегар – все равно приятно. От него самого наверняка несет. Хватка у Чуи оказывается сильной. Он это определяет по моментам, когда Чуя нервно придерживает его за плечи, чтобы не вертелся, а это для Дазая в таких условиях кажется невозможным. Пытка оканчивается, когда Чуя громко ставит точку в принесенном с собой блокнотике. Он неудовлетворенно поднимает взгляд и скептически оглядывает Дазая. — Нет, реально скоро иссохнешь, что это за параметры вообще? Сколько ты весишь? Может, мне стоило сразу уйти в готические магазины измерять скелетов? Примерно одинаково прикинулось бы. Дазай трет плечо, пытаясь как-то защититься от внезапной словесной атаки. — Прости, некоторые люди не едят на завтрак лобстеров. — Да какие лобстеры? Ты хоть кашу свари, — цокает Чуя. — Ты кашей завтракаешь? — Дазай язвительно приподнимает верхнюю губу. — Я завтракаю чем-нибудь полезным. — А с чего ты взял, что мне поможет? — Базовая логика. — А что надо есть, чтобы не быть ростом с кустарник? Чуя поднимает бровь и чуть наклоняется, пытаясь оценить всю степень наглости Дазая. Дазай же скрещивает руки на груди и выпрямляется, чтобы казаться еще выше. Чуя не теряется и закатывает глаза. Сделав вид, что обиделся, он обходит Дазая, и к моменту, когда тот что-то осознает, смачно пинает под зад коленкой. — Это что! — Дазай отпрыгивает, неприветливо пялясь на Чую. Чуя, ухмыляясь, поправляет волосы, гордо выпятив грудь: — Оказывается, достаточно быть ростом с кустарник, чтобы смачно пнуть!