Твоему вдохновению, Хёнджин.

Наушники с шумоподавлением, создававшие привычную вакуумную тишину, вдруг оглушительно зазвенели. Низкочастотный гул, которого по идее не должно было быть, нарастал, сливаясь с гулом в собственной голове. — Тётушка, как вы… тут? — сбивчиво проговорил Феликс, не веря своим собственным глазам и ушам. Либо у него прямо сейчас горячка и галлюцинации, либо… Чего? Неа, другого и быть не может. Столько воды утекло за эти пять лет, что он отучился дышать полной грудью, столько раз он тщетно пытался огородиться от всего того, что раньше заставляло его быть живой и цельной личностью, а не пустой человеческой оболочкой. Пять лет, сверху донизу пронизанные колючими воспоминаниями об ушедшем так рано юношестве. И у его юношества было чужое лицо. Острым стеклянным осколком на покалеченном сердце было высечено имя Хван Хёнджина. Феликс одним резким, почти болезненным движением, выдернул наушники из ушей. Мир обрушился на него со всей своей какофонией: людские пустые разговоры в стенах магазина, шуршание шин за окном, его собственное прерывистое дыхание. Тишина была его защитницей, но сейчас нужно было слышать всё. — Ликс, солнышко, ты так вырос… Я очень рада тебя видеть, мой хороший! — женщина со всей отдачей обняла Феликса. Искренне, по-матерински. Так крепко, что рёбрам стало больно. Пахло детством — тёплым душистым мылом и домашней выпечкой. — Прости, прошу, — она начала безмолвно проливать горячие слёзы, проглатывая свою неимоверную вину, которую носила в себе, видимо, уже долго. За что она извиняется? — Очень рад вас видеть, — он вынудил свои губы растянуться в чём-то подобном улыбке. Пальцы сами вцепились в шершавую и влажную от дождя ткань пальто этой до боли знакомой женщины. Жестяные банки с оглушительным визгом вновь покатились по затоптанному полу магазина. Какое может быть до них дело здесь и сейчас? Какой-то парень, проходя мимо к кассе, бросил на них непонимающий взгляд. Это правда выглядело странно? — Я… — женщина осеклась. — Я часто хожу в этот магазин, но ни разу тебя не видела здесь… Дом ведь совсем близко. Может быть помнишь, тут недалеко. Не хочешь зайти в гости ненадолго? Попьём чая, расскажешь, как у тебя дела, как мама, как сестрёнки… Глаза метнулись к двери магазина, за которой оставался его привычный предсказуемый ад. Потом на её лицо, в эти мокрые от слёз глаза. Сказать «нет» было невозможно. Сказать «да» — равносильно прыжку с обрыва. Он молча кивнул. Не из вселенской вежливости и никак не из жалости. Им двигал внезапный животный порыв узнать. Услышать хоть что-то, какое-нибудь слово, которое все эти годы было под запретом. Дождь на улице так и не прекращался. Небо медленно меркло, и фонари вдоль дороги по одному начали загораться. Всё казалось таким нереальным, искусственным. Сюрреалистичным. В эту и без того гнетущую атмосферу густое безмолвие добавляло ощущение неловкости. Молчание между было противным. Плотным и вязким, как чужие сопли на носовом платке. Феликс чувствовал его физически: оно обволакивало кожу, затрудняло движение, заставляло черпать воздух мелкими рваными глотками. Асфальт стонал под подошвами, а в ушах откликался каждый шорох. Начать диалог? Любая фраза показалась бы грубым взломом хрупкой скорлупы, в которую они были заключены. Феликс выбрал продолжить игру «в молчанку» с тётушкой. Морось, затекавшая за воротник и превращавшая волосы в холодное блондинистое гнездо, была единственным, что связывало с настоящим и доказывало, что всё происходит на самом деле. Дорога до дома Хванов была выжжена в мышечной памяти. Ноги сами несли его, а разум отключался, пропитываясь ощущениями, которые он когда-то закопал без права на воскрешение: шершавость коры дерева, прохлада металлических перил, упругость мяча, ударившегося о забор. За эти годы на улице мало, что изменилось — пару новых трещин на фасаде здания на некогда любимом кафе, несколько новых граффити на стенах старых кирпичных домов, свежая трещина в заборе заброшенной спорт-площадки. Всё остальное оставалось неизменным, заставляя кривиться от мысли о том, что время здесь будто бы устало течь, решило лечь и больше не пытаться идти дальше. Воспоминания накатывали картинками, цеплявшимися из прошлого: первая выкуренная сигарета, десятки фантиков от конфет в карманах джинс, музыка того жизненного периода, укус дворовой собаки за щиколотку… Шрам украшает ногу Феликса по сей день, навсегда отпечатавшись собачьими зубами на бледной коже. Подходя к двери, Ли невольно сглотнул. Место, которое когда-то называл своим вторым домом, теперь казалось отталкивающим. Дом Хванов встретил Феликса запахом старых деревянных полов, густого крема для обуви, точного такого же, какой мама Хёнджина покупала всегда для своих кожаных осенних сапожек. В прихожей, на той же самой подставке, стояли старые белые кроссовки. Та самая потертая пара, в которой он ходил на физкультуру. Они лежали так, будто их только что сняли. Лишь тонкий слой пыли на язычках выдавал годы забвения. — Ликси, разувайся, проходи на кухню, не стесняйся, мой хороший… — женщина суетливо сняла пальто и повесила его на крючок для верхней одежды на входе. Было видно, что она заметно нервничала — постоянно оглядывалась по сторонам, пытаясь что-то зацепить своим взглядом. Её руки пребывали в состоянии лёгкого тремора, а говор был прерывистым и быстрым, похожим на сбивчивую скороговорку. Тётушку Хван было не узнать. Пусть она и осталась такой же красивой, как Феликс её запомнил, но лицо женщины заметно осунулось и постарело. Седые прядки выбивались из аккуратно собранных в хвост тёмных волос. Люди за пять лет так не стареют. Феликс быстро отделался от мыслей о том, что приглашение в гости имеет какой-то «сокрытый» смысл, и послушно поплёлся за женщиной по коридору. Тёмный и узкий, он давил на глаза и мысли. Стены, казалось, сжимались, впитывая за пять лет все несказанные слова и заглушённые звуки. Шершавые обои подушечками пальцев он смог бы различить даже с завязанными глазами. Взгляд упрямо уперся в знакомую дверь в конце коридора, напротив двери в уборную. Та самая. Она была закрыта. Но Феликсу почудилось, что он чувствует исходящее от неё тепло, слышит тихий шелест переворачивающихся страниц и звонкий, как молодость и детская непосредственность, смех. Он заставил себя смотреть прямо, на силуэт тётушки, но кожей спины чувствовал закрытую дверь. Гостиная тоже так и кричала о том, что время в этом доме и правда повернулось вспять. На полке над диваном стояли кубки со школьных соревнований, старые плюшевые игрушки, детские рисунки, нетронутый чайный сервиз… Но взгляд Феликса зацепился за календарь, висящий на стене. Листы не перелистывались пять лет. Он показывал всё тот же месяц, тот же год, когда Хёнджин исчез. Навевает ужас и невольно заставляет задуматься о том, что всё происходящее сегодня — не больше, чем ночной кошмар, от которого Феликс в холодном поту проснётся в своей кровати. На письменном столе лежала аккуратная стопка сборников классической корейской литературы. Ликс знал, что в каждой книге сотня пометок и ещё одна сотня красивых, нарисованных от руки цветных закладок. Под столом мирно спал Кками — полноправный четвероногий житель и маленький «босс» дома Хванов, уже знатно постаревший и видимо, помудревший. Раньше пёс бежал сломя голову к входной двери, и начинал звонко гавкать, как только та открывалась и впускала в дом кого бы то ни было. Сейчас же единственное, что сделал Кками — слабо завилял хвостом и радостно высунул язык, когда его позвали по кличке. — Кками! Хороший мальчик, плюшка, да? Даа… — Феликс почесал пушистое пузо и вспомнил, как кормил собаку тайком объедками со стола, пока тётушка Хван отворачивалась. Этот маленький шерстяной демонёнок — маленькая радость, что заставила парня улыбнуться за этот день по-настоящему. Феликс сел в кресло, в котором он постоянно ютился раньше, когда приходил выпить чая и посплетничать с тётушкой Хван обо всём на свете. От её былого блеска в глазах, азарта и искренней улыбки не осталось и следа. Кресло такое же продавленное и потёртое на сидении. Ликс увидел пятно на потолке, царапину на лакированном столе. Всё то же. Даже ни одной новой фотографии за пять драных лет. Совсем. Время остановилось в день исчезновения Хёнджина не только для Феликса, но и для любой вещи в этом доме. — Такие цены в магазинах, просто кошмар! Я понять не могу, почему они набивают свои кошельки деньгами простых работающих людей! — громко возмутилась женщина, пока копошилась с чем-то на кухне. Видимо заваривала чай. — Феликс, ты сейчас один живёшь или с мамой? — Один. Недавно снял квартиру в нашем районе, тоже недалеко, — он покорёжился от мысли о том, какая видимо это была ошибка. Бежать от прошлого, но добровольно лезть в его тиски. Бред. — Не смог распрощаться с родными улицами, ну вот никак. А цены правда кусаются, не знал, что яблоки и мясо начнут на пару разворовывать мои «богатства», — он слабо усмехнулся. Хван пустила короткий смешок и кивнула, поставив перед парнем фарфоровую кружку с ажурными узорами и аккуратными цветами. Пар от чая поднимался тонкой струйкой вверх. Феликс чувствовал запах. Тот самый, дешёвый, яблочно-кислый, химозный. Чай, который она покупала всегда. Ничего не изменилось. Даже предложенные к чаю печенья были теми же, что Хван покупала в небольшом магазинчике за углом сразу большими коробками «прозапас». Можно задохнуться от этой «обыденности». — Пей, не стесняйся, — женщина улыбнулась, но улыбка не добралась до глаз. Они были полны той же усталой тоски, что и обои, что и календарь, что и книги, что и всё в этом помещении. — Кем работаешь? Небось какая-нибудь важная шишка! Не сомневаюсь, что у такого умненького мальчика всё сложилось хорошо, — мама Хёнджина с присущей только ей одной нежностью потрепала волосы Феликса. — Не голодаю, но и не пирую. Не скажу, что моя специальность приносит большой доход, но на жизнь хватает, спасибо, — он сделал глоток чая, и горячая жидкость обожгла язык. Это было кстати — хоть какая-то новая, хоть и маленькая боль, отвлекающая от старой. — В общем, у меня всё, как у людей. «Специальность», — с горькой иронией подумал он. — «Какая у меня специальность, тётушка? Специалист по фасовке собственной немощности и депрессухи в красивые обёртки для потребителей? Профессионал по бегству от самого себя? Бездарный самодур в кризисе?». Она говорила без умолку, пересыпая слова мелкими, суетливыми движениями: то поправляла салфетницу, то смахивала несуществующую пылинку со скатерти. Её монолог о соседях и погоде был прозрачным колпаком, накрывшим с головой, под которым оба медленно задыхались. Минуты растянулись в резиновую ленту. Феликс увидел, как чаинка на дне кружки медленно потонула. Он услышал, как где-то за окном проехала машина с приглушённой музыкой. Мир продолжал жить, а их жизнь в этой комнате остановилась. Взгляд Ли соскользнул на стол и наткнулся на почти пустой блистер из-под таблеток, валявшийся рядом с сахарницей, и коробку от сильнодействующих успокоительных. Как знакомо. Стресс всегда отнимает много сил и заставляет измениться до неузнаваемости. Теперь точно можно было понять такую беглую речь и нервное поведение тётушки Хван… …Или нельзя. Щёлк. Сухой, костяной звук. Он шёл из конца коридора. Из-за той двери… Оба в эту же секунду умолкли. Тётушка резко обернулась на источник этого «щёлк». Поднос в её руках дёрнулся, и тарелки с джемом медовыми громко звякнули. Феликс почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а пальцы похолодели. Всё внутри натянулось в струну, готовую лопнуть от самого лёгкого прикосновения. — М-мыши... — её голос сорвался в шёпот. Она смотрела куда-то мимо, видя не гостиную, а несуществующих грызунов. — Опять мыши... яда... яда купить надо... Она даже не пыталась убедить Феликса в правдивости своих взволнованных лепетаний. Смиренно ожидала конца. Разрыва «прозрачного купола». — В-вот как… Такое бывает. У нас с родителями тоже часто в старом доме мышата скрежетали… Всю ночь спать не давали, вот честное слово!… Лучше вместо яда купите клеевые ловушки… — слова дрожали на губах. — Можно я в туалет схожу?.. Феликс поднялся. Кресло со скрипом отъехало назад, точно вскрикнув от неожиданности. Ноги были тяжёлыми, каждый шаг по прохладному потёртому паркету давался сложно. — Да, Ликси, конечно… Нужно умыться. Смыть эти неприятные мысли. Точно мыши, ничего другого. Отдельно. Конечно, отдельно. В другом городе. Своя жизнь. Карьера. Друзья. Это все бред его больной головы. Феликс вышел из туалета, вытирая мокрые ладони о джинсы. В коридоре пахло старой бумагой, пылью и слабым, но устойчивым запахом лекарственных препаратов. Он сделал шаг… Дверь напротив бесшумно поплыла вперёд, распахнувшись. Щёлк. Парень вышел из комнаты в растянутом худи, поношенных пижамных штанах и домашних тапках, которые шоркали при передвижении. Наушники затыкали его уши. Волосы были знатно растрёпаны. Такие же тёмно-каштановые, но заметно отросшие. Хёнджин не издал ни звука. Вместо драмы только тихий ужас. Сначала из его глаз ушёл свет, затем и любая мысль. Лицо будто бы стёрлось ластиком, обесцветилось, оставив после себя пустой лист. Он растворился в тени коридора так, будто его здесь и не было. Дверь бесшумно прикрылась, не захлопнувшись, втянутая вакуумом. Щелчок замка пролетел сквозь всё нутро Ликса. В доме воцарилась абсолютная, могильная тишина. Феликс стоял, вцепившись пальцами в косяк двери в туалет, не в силах разжать окоченевшие суставы. Из гостиной не доносилось ни звука. Это ведь не он, да? Это сон. Я сейчас проснусь…