Ещё один день

Тридцать два человека. За ночь, во время бунта, умерло тридцать два человека. Некоторые были убиты в драке. Некоторых добили уже после. А кто-то просто оказался не в том месте, не в то время. Их смерти пополнили копилку ещё на 2 720 000 долларов. Утром ни у кого из них нет аппетита, но они все равно встают в очередь за завтраком. Нил оглядывается, его взгляд цепляется за Мэтта и Дэн — они держатся за руки, их головы склонены друг к другу, губы быстро двигаются в тихом разговоре. Дэн выглядит бледной, но сосредоточенной. Что говорит ей Мэтт? Как она пережила вчерашнюю смерть Элисон? Нил не знает. Он даже не говорил с ними вчера. Был слишком занят. — Она не пришла. Голос Ваймака позади застаёт его врасплох. Нил вздрагивает, резко оборачиваясь. — Что? Он пытается избавиться от мыслей о горячих губах Эндрю, о его тяжёлом дыхании, о приглушённом свете в его светло-карих глазах, смотрящих на него снизу вверх. Прекрасных, хитро прищуренных глазах, каких Нил никогда прежде не видел. — Рене, — коротко отвечает Ваймак. Он кивает вверх, в сторону дальних кроватей, почти под потолком. Нил поднимает взгляд. Рене лежит на боку, неподвижная, словно крепко спит, но Нил сомневается, что это так. — Она пролежала так всю оставшуюся ночь, — говорит Ваймак с сожалением. Нил шумно выдыхает, пытаясь сосредоточиться. Боже, кажется, он ужасный человек. Вчера умерла Элисон. И пусть Нил знал её недолго, но она была частью их команды. Элисон больше нет, а Нил думает только о поцелуях Эндрю. О том, как тот двигался, как звучал его голос, какими были его прикосновения. Нил чувствует себя отвратительно. — А вы сами-то как? — выдавливает он наконец, переводя взгляд на Ваймака. Тот усмехается, хлопает Нила по плечу, словно добрый дедушка, успокаивающий встревоженного внука. — Что со мной может случиться? Но улыбка быстро сходит с его лица. Ваймак устало зажмуривается. — Элисон была такой молодой… Жаль, что ей пришлось умереть вот так. — Зато она была рядом с любимым человеком. Ваймак переводит на него взгляд: прямой и пристальный. — Ты думаешь, этого достаточно? Нил отводит взгляд. В горле пересохло, язык будто не слушается, но он всё же выдавливает. — Думаю, это всё, о чём я мог бы мечтать. Умереть в объятиях человека, которому не всё равно. Ваймак ничего не отвечает. Только долго смотрит на него внимательным, изучающим взглядом. Нил дёргает плечами, будто пытаясь отмахнуться от своего же признания, но больше не комментирует собственные слова. Ему кажется, что он только что сказал вслух нечто слишком личное. Слишком правдивое. Нил так долго пытался выжить, что мысли о смерти стали для него привычной, почти неотъемлемой частью существования. Они приходили всё чаще и чаще, особенно теперь, когда завтрашнего дня могло и не быть. Раньше он представлял, что умрёт от рук отца. Возможно, очередной удар окажется слишком сильным. Или руки, воняющие алкоголем и сигаретами, сожмутся на его шее чуть крепче, чем обычно, наконец-то исполнив обещанное. После побега с матерью Нил часто видел в своих фантазиях, как его сбивает машина. Как его тело отлетает на несколько метров, как дробятся кости, как череп с треском разлетается по асфальту. Или, может быть, это был бы автобус — тяжёлый и неумолимый, несущийся на полной скорости. А иногда, переходя через рельсы, Нил представлял себе, как ляжет на них и будет долго смотреть в чистое голубое небо, ожидая, пока беспощадный поезд наконец не закончит его мучения. Но он неизменно мысленно вставал с рельс слишком рано. Отскакивал в сторону, наблюдая за тем, как воображаемый поезд, который мог стать его билетом к свободе, проезжает мимо, не оставляя на нем ни царапины. Но почему? Нил не знает, что это: храбрость или же трусость. Был ли он настолько силен духом, что каждый раз вставал, сколько бы раз ни падал, цепляясь за жизнь, даже когда она была невыносимой? Или же он боялся смерти настолько, что сам себя убедил, что хочет жить? Нил не знал. Он знал только одно: если бы он мог выбирать, как уйти из этой жизни, он бы хотел сделать это так, как Элисон. — Какой ужас… Столько людей погибло прошлой ночью. Нил вздрагивает, услышав этот тихий голос совсем рядом. Он даже не сразу понимает, что это не плод его воображения, а чей-то реальный шёпот. Молодая пара стоит прямо за Ваймаком, и Нилу отлично слышно их разговор. — Зато смотри, сколько денег теперь в копилке, — отвечает девушка ещё тише. Нил не видит её лица, но слышит, как её спутник резко втягивает воздух, словно от услышанного у него перехватило дыхание. — Меган, что ты такое говоришь? Это ведь ужасно! Девушка раздражённо фыркает. — Будто ты об этом не подумал! Перестань, Кайл, посмотри правде в глаза. Так намного лучше. Намного лучше. Эти слова эхом отдаются у Нила в голове. Ему на мгновение кажется, что воздух вокруг сгустился, стал густым и вязким, как смола, и он задыхается в этом ядовитом облаке чужих голосов. Намного лучше. Перед его глазами вспыхивают образы. Сет, падающий на пол после тяжёлого удара. Его тело, лишённое жизни, остаётся там, где его оставили. Элисон. Короткий, пронзительный звук выстрела, и тёмная кровь, растекающаяся по её лбу. Намного лучше? Неужели их жизни действительно стоили всего лишь пары тысяч купюр в стеклянной копилке? Нил сжимает кулаки. — Не слушай их, — шепчет Ваймак ему на ухо. Нил вздрагивает, осознавая, что за эти несколько секунд полностью отключился от окружающего мира. Он переводит дыхание и кивает, но чувство липкого отвращения к людям всё ещё будто остаётся на его коже. Впереди Мэтт берёт два подноса, но Дэн тоже несёт ещё один. Уловив вопросительный взгляд Нила, она печально улыбается. — Для Рене. Вдруг она всё же решит поесть. — Да… Да, отличная идея. — А Аарон? — спрашивает Дэн. — Сказал, что не завтракает, — отвечает Нил, пожимая плечами. Завтрак проходит в тишине. Люди вокруг говорят, переговариваются, но не они. Они просто берут подносы, стараясь не замечать перешёптываний вокруг. Нил некоторое время колеблется, а затем всё же берёт вторую бутылку воды. К их удивлению, когда они возвращаются, рядом с Эндрю сидит Рене. — Да, да… я понимаю, но… Она говорит с ним тихо, но как только замечает остальных, замолкает. Дэн, не замечая перемены в её голосе, садится рядом. — Рене, мне так… — начинает она, но Рене поднимает руку, останавливая её. — Не надо. Не хочу этого слышать. Пожалуйста, — добавляет она чуть мягче. Эндрю, сидящий рядом, едва заметно сжимает челюсть и отодвигается. Дэн понимающе кивает и протягивает Рене поднос. — Вот. Мы не знали, голодна ли ты, но… — Спасибо, — перебивает её Рене. Она садится ровнее, распаковывает завёрнутую в фольгу еду и берёт в руки пластиковую вилку. — Я всё ещё собираюсь победить. Ясно? Она говорит твёрдо, но её губы дрожат, а глаза предательски блестят. — Я не буду представлять, что было бы, если бы она не умерла. Потому что она умерла, — выдыхает Рене. Она сильнее сжимает в руке пластиковую вилку с тупыми зубцами и пристально смотрит на них. — Элисон умерла, и мы больше не будем об этом говорить. Рене отрезает кусочек блинчика и отправляет его в рот. Жуёт быстро, почти механически. Дэн украдкой смотрит на Мэтта, а затем осторожно спрашивает. — Рене, ты разве не будешь молиться? Рене болезненно зажмуривается. — Не сегодня, — говорит она после паузы. Она глубоко вдыхает и кладёт руку себе на грудь, туда, где под футболкой спрятан крестик. — Сегодня я слишком зла на Бога, чтобы благодарить его за еду. Я сделаю это завтра. Рене возвращается к еде, и остальные следуют её примеру. Нил и Эндрю чуть отсаживаются от остальных и опускаются прямо на пол, облокачиваясь спиной на кровать. Здесь чуть темнее, чуть тише, но всё равно вокруг слышны голоса, шорохи и скрип пластиковых столовых приборов. Нил молча протягивает Эндрю вторую бутылку воды. Тот принимает её, не сводя с него взгляда. — Какая забота, — насмешливо тянет он, крутя бутылку в руках. Нил хмыкает, не утруждая себя ответом, и открывает свой завтрак. На подносе лежат несколько блинчиков, нарезанное яблоко и шоколадный батончик в яркой упаковке. Когда он замечает, как глаза Эндрю вспыхивают при виде шоколада, уголки его губ чуть дёргаются. Эндрю, однако, быстро отводит взгляд в сторону, будто ему до этого нет дела. Будто он не только что предательски задержал дыхание, увидев шоколад. Но Нил успел заметить. — Что это? — лениво спрашивает Эндрю, чуть приподняв бровь. Нил молча сдвигает шоколадный батончик ближе к нему и пожимает плечами. — Это тебе. Эндрю переводит взгляд с батончика на Нила, прищуривается. — Это потому, что я отсосал тебе в душе? Нил почти роняет поднос. — Ты что! Он резко дёргается, оглядываясь по сторонам, будто боится, что кто-то мог это услышать. Нил тут же тянется вперёд, собираясь зажать Эндрю рот, но замирает на полпути. Эндрю с безмятежным видом приподнимает бровь. — А что, я не прав? Нил хмурится, фыркает и опускает руку. — Я просто не люблю сладкое. Эндрю ухмыляется. — Значит, ты просто отдаёшь мне ненужные остатки? — Не хочешь и не надо, — отвечает Нил, закатывая глаза. Он тянется за батончиком, собираясь забрать его назад. Но Эндрю резко хлопает его по руке, перехватывает шоколадку и хмыкает. — Руки убери. Он ловко вскрывает упаковку, откусывает кусочек и с наслаждением прикрывает глаза. Нил не может не усмехнуться, наблюдая за тем, как на лице Эндрю появляется почти блаженное выражение. — Неужели ты сладкоежка? — Виновен, — не раздумывая, кивает Эндрю. Нил бросает на него недоверчивый взгляд. — Что, не верится? — Не особо. Нил качает головой. Эндрю в два укуса доедает шоколадный батончик, а затем небрежно мнёт обёртку и не глядя бросает её себе за спину. — То есть ты поверил мне, когда я сказал, что социопат, — ухмыляется он, — но в то, что я люблю сладкое, поверить не можешь? Нил пожимает плечами и берет с подноса яблоко. Он ест молча, но ощущает на себе пристальный взгляд Эндрю, который следит за каждым его движением. За тем, как пальцы обхватывают кусочек яблока, как Нил подносит его к губам, как медленно надкусывает, прежде чем прожевать. Сладкий сок стекает по губам, и он нарочно медлит, проводя по ним языком. Губы Эндрю чуть приоткрываются, дыхание становится чуть глубже, а взгляд — темнее. Нил делает вид, что не замечает, но сам чувствует этот взгляд кожей. И будто они не сидят сейчас на полу среди десятков людей. Будто вокруг никого нет. Эндрю, скрестив руки на груди, чуть отклоняется назад, словно расслабленно наблюдает, но его пальцы едва заметно подрагивают, а губы дёргаются в ухмылке. — Ты специально, — наконец говорит он, голос звучит чуть ниже, чем обычно. Нил поднимает на него взгляд, невинно приподнимая бровь. — О чём это ты? Эндрю медленно, нарочито небрежно облизывает губы, точно так же, как это только что сделал Нил. Нил чувствует, как что-то затягивает его внутрь этого взгляда. — Ты слишком хорошо знаешь, о чём я говорю, — отвечает Эндрю, прищуриваясь. Нил ухмыляется, но не отвечает. Он мог бы сделать вид, что не понимает, мог бы просто продолжить есть, но что-то внутри него тянется к этой маленькой игре. Нил не отрывает глаз от Эндрю, пока пьёт, запрокидывая голову чуть сильнее, чем необходимо, чувствуя, как Эндрю ловит каждое его движение. Он ощущает, как этот взгляд скользит по его горлу, будто изучает. Когда Нил опускает бутылку, Эндрю слегка наклоняется вперёд, его рука случайно—или нет—касается запястья Нила. Тёплые пальцы на секунду застывают на его коже. Нил не дёргается и не отстраняется, он просто смотрит: молча и выжидающе. Эндрю чуть улыбается краем губ, но в его глазах сквозит что-то совсем не насмешливое. Он медленно убирает руку, но оставляет после себя непроходящее ощущение прикосновения. Нил знает, что это неслучайно. Так же, как неслучайно то, как Эндрю теперь играет с крышкой своей бутылки воды, как будто делает это небрежно, но при этом его пальцы двигаются плавно, размеренно, почти обольстительно. Так же, как неслучайно то, как он смотрит. Будто читает мысли Нила. Будто приглашает его продолжать игру. Будто знает, что Нил уже не сможет остановиться. Они даже не замечают, как проходит время. В комнате царит странная тишина — не настоящая, разумеется. Вокруг слышны голоса, кто-то передвигает подносы с едой, кто-то вполголоса обсуждает свои шансы на победу, но для Нила и Эндрю всего этого будто бы не существует. Они сидят на полу, облокотившись на кровать, почти касаясь друг друга плечами. Их взгляды — единственное, что сейчас имеет значение. Нил чувствует взгляд Эндрю на своей коже — тяжёлый, прожигающий, заставляющий его сердце биться слишком быстро. Нил не отводит глаз. Эндрю тоже. Между ними словно тянется невидимая нить — натянутая до предела, вибрирующая от напряжения. — Нил, Аарон, вы идёте? Хватит там шептаться! Зовёт их Мэтт, натягивая на лицо улыбку, за которой скрывается фальшивая надежда. Надежда на победу, надежда на то, что завтрашний день настанет и для них. Нил делает резкий вдох, будто всплывает из-под воды. Он замечает, что пальцы Эндрю сжались в кулаки. — Нил? — раздаётся чуть тише, но ближе. Он кивает. — Да, да, мы идём. Но ноги его будто ватные. Идти куда-то, двигаться дальше, разрывать эту зыбкую близость, которая только что казалась единственной реальностью — невыносимо. Они поднимаются. Путь до следующей площадки проходит в странной тишине. Они идут вместе, но не рядом, как раньше, а чуть ближе. Так, что если бы кто-то посмотрел со стороны, мог бы сказать, что между ними всего несколько сантиметров. Но для них эти сантиметры ощущаются, как невидимые касания. Эндрю не знает, почему для него это вдруг стало так важно. Случайный секс никогда не имел для него значения. У него было достаточно встреч — быстрых, пустых, ничего не значащих. Это не был первый парень, которого он знал несколько часов и который заглядывал ему в глаза с этим хитрым блеском, как будто видел в нём что-то, чего не видел никто другой. Но это — другое. Совсем другое. Потому что Эндрю никогда не хотел целовать их, а вчера он хотел. Хотел прикоснуться губами к Нилу. Хотел провести пальцами по его коже, пересечь неровную линию шрамов, ощутить тепло. Хотел смотреть в его голубые глаза без перерыва. И сейчас, когда они идут по коридору в свете ламп волосы Нила зажигаются огнём, и Эндрю не может не смотреть. Не может не вспоминать, как прошлой ночью, когда он остался один, когда все остальные уже спали, он провёл кончиками пальцев по своим губам, вспоминая каждый звук, каждый вздох, каждое, даже крошечное движение ресниц Нила. Внутри Эндрю что-то переворачивается. Пустота, к которой он так привык, вдруг приобретает очертания чего-то другого. И ему это нравится. И он не хочет, чтобы это когда-либо заканчивалось. Их приводят к лестнице, которая уходит вверх на семь этажей. Она массивная, выполненная из металла и бетона, и кажется слишком большой для того, что, казалось бы, должно быть просто очередной площадкой для игры. Дверь позади них мгновенно захлопывается, оставляя только один путь — наверх. Но лестница не совсем пуста. На каждом пролёте располагаются дверные проёмы, за которыми расставлены предметы, будто они оказались здесь случайно, а может быть, намеренно: деревянные ящики и картонные коробки, кое-где громоздкие шкафы и даже перевёрнутый книжный стеллаж. Здесь же стоят крупные горшки с зелёными растениями, многие из которых давно засохли, а кое-где стоят старые вещи — потертый диван с разодранной обивкой, сломанный письменный стол и даже пианино, покрытое пылью и с парой сломанных клавиш. Зачем все эти предметы здесь? Нил чувствует, как по коже пробегает неприятный холодок. Он смотрит на Эндрю, замечая, как тот хмурится, вглядываясь в детали помещения. — Ты знаешь, что это за игра? — тихо спрашивает Нил. Эндрю качает головой. — Нет, — отвечает он просто. Это короткий ответ, но достаточно веский, чтобы Нил почувствовал, как в животе неприятно сжимается тревога. Эндрю, чьё лицо редко выражает эмоции, выглядит обеспокоенным. «ПЯТАЯ ИГРА — ПРЯТКИ.» Механический голос звучит над головой. Он сухой, безжизненный, будто повторяет запрограммированный текст. Нил оборачивается, пытаясь найти взглядом знакомые лица. Рядом с ним — Эндрю, чуть позади идут Ваймак и Мэтт. Спустя мгновение к ним присоединяются Рене и Дэн. — Хэй, вот вы где, — с облегчением говорит Мэтт, мельком оглядываясь на лестницу. «У ИГРОКОВ ЕСТЬ ПЯТЬ МИНУТ, ЧТОБЫ НАЙТИ МЕСТО, В КОТОРОМ МОЖНО СПРЯТАТЬСЯ. МОЖНО ПРЯТАТЬСЯ НА ЛЮБОМ ИЗ СЕМИ ЭТАЖЕЙ, В ЛЮБОЙ КОМНАТЕ ИЛИ ПОМЕЩЕНИИ. РАЗРЕШЕНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЛЮБОЙ ПРЕДМЕТ ДЛЯ УКРЫТИЯ.» — О, это вроде не сложно, — Дэн шумно выдыхает. — Главное — найти хорошее место, — подтверждает Мэтт, оглядывая лестницы. Но Нил не слушает их. «СПУСТЯ ПЯТЬ МИНУТ НАЧИНАЮТСЯ ПОИСКИ ИГРОКОВ. ЕСЛИ ИГРОКА ОБНАРУЖИЛИ, ОН ВЫБЫВАЕТ ИЗ ИГРЫ. ИГРА ДЛИТСЯ ОДИН ЧАС ИЛИ ДО МОМЕНТА, КОГДА НАЙДЕНЫ ВСЕ ИГРОКИ.» — Все игроки? — раздаётся чей-то голос из толпы. Перешёптывания становятся громче. — Разве они могут убить всех нас? — мрачно спрашивает Ваймак. Нил ловит взгляд Эндрю. Его молчание говорит больше, чем любые слова. «ПОБЕЖДАЕТ ТОТ, КТО ОСТАЛСЯ НЕЗАМЕЧЕННЫМ ДО КОНЦА ИГРЫ. НАЧИНАЕМ.» Лестница вспыхивает красными огнями. Где-то над их головами начинается обратный отсчёт таймера. Игроки бросаются врассыпную, толкая друг друга и спеша занять самые очевидные укрытия. Двери распахиваются, кто-то прыгает за мебель, кто-то карабкается наверх. Их небольшая группа ещё мгновение стоит на месте, переглядываясь. — Мы поделимся по парам? — спрашивает Мэтт, но Ваймак качает головой. — Одному спрятаться легче, — решительно говорит он. — У каждого из нас должен быть план. Хорошенько осмотритесь и найдите хорошее место. Прежде чем разойтись, они смотрят друг на друга в последний раз — возможно, в последний раз вообще. Рене кивает, делая шаг к лестнице. Её лицо сосредоточено, но в глазах мелькает решимость. — Я уже знаю, где спрячусь. Удачи. Нил и остальные кивают ей в ответ. Рене без колебаний взлетает вверх по ступеням, её лёгкие шаги быстро растворяются в общем шуме. Дэн оглядывается на Мэтта и поджимает губы. — Нам тоже стоит идти. Нам будет непросто найти место. Нил прищуривается, осматривая друзей, быстро оценивая их возможности. — Попробуйте найти двухъярусную кровать или несколько матрасов, — советует он. — Тогда вы сможете залезть между ними и прикрыться сверху одеялами, сделав вид, что это просто сложенные вещи. Мэтт одобрительно кивает, благодарно сжимая плечо Нила. — Хорошая идея, приятель. Спасибо. Он приобнимает его, хлопая по спине, затем машет Эндрю, который лишь лениво поднимает руку в ответ. — Увидимся после игры. — Пока, — тихо отвечает Нил. Дэн тоже крепко обнимает сначала Ваймака, а затем и Нила. Она уже было тянется к Эндрю, забывшись, но вовремя вспоминает, что тому это не по душе, и лишь кивает. — Удачи, Аарон. Ваймак провожает их взглядом, задерживая его на Ниле чуть дольше, чем следовало бы. — Будь осторожен. Нил понимает, что тот намекает на их утренний разговор, и быстро кивает. — Я буду. Они разделяются. Эндрю и Нил, не сговариваясь, решают объединиться. Их шаги гулко раздаются по пустеющему коридору. — Есть идеи? — спрашивает Эндрю, поднимаясь вместе с Нилом по лестнице. — Да, вообще-то есть. — И для этого нам нужно тащиться на самый верх? Эндрю морщится, проходя мимо двери на второй этаж, и кивком указывает на неё. — Второй этаж. Тебя не устроит? Нил даже не останавливается, продолжая подниматься выше. — Нет. Нам нужен именно пятый. Он торопит Эндрю, и тот со стоном делает ещё один шаг вверх. — Боюсь спросить, почему? У тебя ОКР, и пять — твоё счастливое число? Чтобы ты знал, я скептик. — Я добавлю это к списку твоих регалий, — фыркает Нил, а затем всё же объясняет. — Они, скорее всего, начнут поиски с первого этажа. Первые три проверят тщательно, так же как и последние два, потому что большинство решит, что там безопаснее всего. Организаторы это предусмотрят. Мы выберем средний этаж, но не самый центр — это слишком очевидно. Нил даже не запыхался, поднимаясь всё выше и выше. Эндрю плетётся за ним, раздражённо цокая языком. — Так что это будет пятый этаж, — подытоживает Нил. Эндрю что-то недовольно бормочет, но соглашается. — Черт, ненавижу лестницы. — недовольно бурчит Эндрю, перепрыгивая через ступеньки. — Тебе надо было позавтракать сегодня, — отзывается Нил, не сбавляя темпа. Эндрю бросает на него тяжелый взгляд, задерживая его чуть дольше, чем требуется. — Я убью тебя. Нил фыркает, даже не оглядываясь. — Да ну, и как же ты это сделаешь? — Вытолкну тебя прямо под пули солдат во время игры. Нил насмешливо смотрит на него через плечо, уголки губ дергаются вверх. — Хорошо, но я потащу тебя за собой. Глаза Эндрю вспыхивают интересом, на губах играет тонкая ухмылка. Ему нравится такая игра. И нравится, когда Нил подначивает его и не отступает. Нил распахивает дверь на пятый этаж и выдыхает, оглядываясь. — Надеюсь, здесь есть то, что мне нужно. Эндрю идет за ним в длинный коридор, заставленный хаотично разбросанными вещами. По обе стороны от них — по четыре двери, ведущие в разные комнаты, каждая со своим набором предметов. Где-то виднеются перевернутые стулья, где-то груда матрасов, а в дальнем конце коридора кто-то уже скрылся за очередной дверью. Нил двигается целенаправленно. Он толкает одну из дверей, быстро окидывает взглядом помещение, хмурится и оставляет дверь приоткрытой, переходя к следующей. В некоторых комнатах он двигает предметы — шкафы, коробки, даже кресла, будто нарочно создавая беспорядок. Эндрю молча наблюдает за этим, пока наконец не спрашивает. — Что ты ищешь? — Вентиляцию. Эндрю закатывает глаза, вспоминая свой предыдущий опыт с лазанием по вентиляции и тихо бурчит. — Не лучшая идея. — Тогда предложи лучше. Нил распахивает очередную дверь, замирает на мгновение и радостно восклицает. — Вот оно! Он буквально впрыгивает в комнату и оглядывается, явно довольный находкой. Эндрю заходит следом и видит обычную обстановку: кровать, стол, комод и массивный гардероб у стены. — Ты сможешь отодвинуть этот шкаф? — спрашивает Нил, указывая на громоздкий предмет мебели. Эндрю поднимает бровь. — Прости? — Мне нужно, чтобы ты его сдвинул. — Нил закатывает глаза, потом кивает в сторону окна. — Вон туда. Вопрос в том, сможешь ты или нет. — Пытаешься взять меня на слабо? — Нет, я пытаюсь спасти наши жизни. Эндрю скептически смотрит на него, но в итоге подходит к шкафу, упирается руками в боковую стенку и толкает. Нил замирает, наблюдая, как под тонкой тканью кофты напрягаются мышцы Эндрю. Как напрягаются его предплечья, как на миг сжимаются челюсти от усилия. Нил задерживается взглядом чуть дольше, чем нужно, прежде чем одернуть себя и отвести глаза. — Хватит, — быстро говорит Нил. Теперь в открывшемся пространстве видна стена, а за ней — металлический корпус вентиляции. Нил стучит по нему костяшками пальцев, прислушивается и улыбается с облегчением. — Пустой. Он поворачивается к Эндрю и протягивает руку, требовательно раскрывая ладонь. — Не одолжишь мне свой нож? Эндрю замирает, впиваясь в Нила взглядом. Его нож — его единственная защита. Единственное, что он контролирует в этом хаосе. Нил выдерживает его взгляд, не убирая руки. — Ты мне доверяешь? Нил смотрит прямо в глаза, и Эндрю чувствует, как что-то внутри него протестует. Это глупо. Нил мог бы обойтись без ножа. Или не мог бы? Глядя на него, Эндрю вдруг понимает, что уже всё для себя решил. Молча, с тихим выдохом раздражения, он вытаскивает нож из повязки и передает Нилу. Тот благодарно кивает и принимается откручивать шурупы, используя кончик лезвия. — Пока я этим занимаюсь, можешь выломать заднюю стенку шкафа. Но аккуратно, мы потом поставим ее на место. Эндрю смотрит на него с легким раздражением. Он усаживается перед шкафом, готовясь выполнять очередное безумное задание Нила. Мысленно отсчитывает оставшиеся минуты, пока в коридоре начинают раздаваться спешные шаги других игроков, которые ещё не успели найти подходящее место. Они успевают — даже сохраняют пару секунд в запасе, когда последний шуруп поддается, и вентиляционная решетка с легким скрипом падает внутрь, открывая темноту вентиляции. Нил вытирает пот со лба тыльной стороной ладони и поворачивается к Эндрю. — Давай теперь вернем шкаф на место. Эндрю кивает и подходит к массивному гардеробу, упираясь в него плечом. Он медленно двигает его обратно, полностью закрывая вентиляционное отверстие. Теперь план Нила становится до абсурда очевидным. — Как ты так быстро это придумал? Нил пожимает плечами, будто не видит в этом ничего особенного. — В детстве я часто прятался от отца. — Его голос звучит ровно, почти отстраненно. — Нельзя дважды прятаться в одном и том же месте, так что я научился искать новые. Эндрю сжимает челюсти, но не говорит ничего. Они забираются внутрь, скрываясь в темноте вентиляции. Эндрю первым влезает в узкий проход, втягивая плечи, а Нил следом. Затем они поправляют вешалки с одеждой, чтобы не привлекать к себе внимания и осторожно возвращают на место заднюю стенку шкафа, вставляя ее так, чтобы никто не заметил подвоха. Внутри темно и душно. Пыль оседает на коже, забивается в нос, и Нил невольно давится приглушенным кашлем. Пространство тесное, металл под ладонями шершавый и холодный, но с каждой секундой воздух кажется все гуще и тяжелее. — Теперь нас вряд ли найдут. Удовлетворенно кивает Нил, поудобнее устраиваясь в тесном пространстве. Эндрю, сидящий напротив, вздыхает, его плечо чуть задевает Нила. Он бросает на него долгий, оценивающий взгляд. — Это была хорошая идея. Нил ухмыляется, но его голос звучит глухо в ограниченном пространстве вентиляции. — Можешь потом отправить благодарственную открытку моему отцу. Нил коротко фыркает, но быстро прикрывает рот рукой, чтобы не шуметь. В ответ — только тишина, приглушенное дыхание обоих и слабый горьковатый привкус пыли в воздухе. А потом раздается звук. Приглушенная, механическая мелодия прокатывается сквозь коридоры, а затем голос, лишенный эмоций, объявляет. «ВРЕМЯ ВЫШЛО. ИГРА НАЧИНАЕТСЯ.» Нил и Эндрю инстинктивно отодвигаются чуть дальше в глубину вентиляции, стараясь занять как можно меньше места, но это не помогает — пространство слишком тесное. Хоть они и прижимаются к разным стенкам, их плечи касаются друг друга, а бедра соприкасаются в темноте. — Итак? Тихо говорит Нил, бросая взгляд на Эндрю. В темноте сложно разглядеть, но глаза Нила уже немного привыкли, и он различает очертания его лица, тень напряженной челюсти. Нил прищуривается. — Почему ты так не любишь слово пож… — Ш-ш-ш, — резко перебивает Эндрю, голос звучит низко, срываясь на шепот. Он резко сглатывает, будто пытаясь проглотить комок желчи. — Не произноси этого слова. Ненавижу его. Нил коротко кивает, но не отступает. — Хорошо. И все же — почему? Эндрю поворачивается к нему. Теперь Нил различает его лицо отчетливее и уверен — тот хмурится. — Серьезно? — голос Эндрю чуть ниже, чем обычно. — Ты хочешь поговорить об этом? Сейчас? Нил пожимает плечами, ковыряя ногтем шов на своих штанах. — А ты хочешь молчать? У нас ещё целый час. Эндрю вздыхает, соглашаясь, но не спешит начинать. Он на мгновение откидывается назад, ощущая холод металла вентиляции сквозь ткань одежды. — Для такого нужно выпить. И много. — Я не пью. — тут же отзывается Нил. Эндрю фыркает с легким презрением. — Позорник. — Эй, — возмущается Нил, но все же усмехается. Некоторое время они просто сидят в тишине, пока Эндрю не двигает руку, открывая и вытягивая запястье перед собой. Легкий блик на коже выхватывает тонкие, давно зажившие шрамы. — Я говорил, что это был один из способов справляться с отсутствием эмоций. Это правда. Эндрю говорит ровно, почти безразлично, но затем добавляет, уже более напряженно. — Но я начал делать это из-за другого. Тогда у меня было слишком много чувств. Единственное, что их заглушало, — это боль. Эндрю медленно проводит пальцем по длинному шраму, светлому и гладкому, старому. — Этот был самым первым. Нил смотрит на него внимательно. В какой-то момент он протягивает руку вперёд, но не касается, замирает в миллиметрах от кожи. Эндрю не отстраняется. Тогда Нил осторожно проводит пальцами по шраму, ощущая неровность кожи под кончиками пальцев. — Я был приемным ребенком. Всё детство переходил из одного дома в другой, пока меня не оставили. Нил кивает, ожидая продолжения. — И что случилось? — Много чего. Нил ждет. — Например, то, что я слишком часто говорил слово на «п», пока оно не потеряло для меня всякий смысл. Эндрю замирает на мгновение, его взгляд цепляется за темноту, скрывающую лицо Нила. — Мне было семь. Глупо было верить, что он и правда остановится. Нил сглатывает, его руки сжимаются в кулаки. — Семь? Эндрю пожимает плечами, что сложно сделать в таком узком пространстве. Он чувствует гнев. Большую волну, прорвавшую лёд, смешивающуюся с весельем и чем-то еще — тяжелым, удушающим. — Эндрю… Надо дышать. Успокоиться. Не дать разговору свернуть не туда. Эндрю усмехается, но это усмешка без радости. — Я отомстил. Заставил его просить так же, как он заставлял меня. Нил медленно кивает. Эндрю начинает постукивать пальцами по металлическому полу, создавая глухой звук, и его улыбка становится шире, когда воспоминания снова прокручиваются в голове. — И он знал, что я не пощажу. Он это понял. Нил протягивает руку, чтобы остановить его беспокойные пальцы, но замирает в миллиметрах, словно не решаясь дотронуться. Эндрю смотрит на него, затем коротко кивает. Нил мягко сжимает его пальцы. — Поэтому ты стал таким? Эндрю молчит несколько секунд, а потом пожимает плечами и выдергивает руку. — Отчасти. Хочешь знать, почему я ненавижу это слово? Он смотрит на свою ладонь так, словно ожидает увидеть на ней ожог от чужого прикосновения. Но, конечно, там ничего нет. И всё же его кожа будто горит. — Потому что оно ничего не значит. Это просто звук, не имеющий веса. Бессмысленный, как воздух. Его произносят те, кто не хочет ничего менять, кто думает, что одного слова достаточно, чтобы всё исправить. Эндрю делает паузу, но не для того, чтобы обдумать слова. Он и так знает, что скажет. — Его говорили те, кто бил меня. Когда хватали меня сильнее, чем нужно, и тянули туда, куда я не хотел идти. Они шептали его, чтобы оправдаться. А потом говорили, что я сам во всём виноват. Он чувствует, как напрягся Нил. И ему почти смешно. — Его говорят, чтобы причинить боль. Или чтобы скрыть, что причиняют. Оно ничего не стоит. Оно не сохранит тебя в безопасности. Эндрю поворачивает голову. — И если ты сейчас скажешь, что это не так, что есть исключения, что оно всё же что-то значит, я разобью тебе нос. Нил смотрит на Эндрю, и ему хочется сказать, что это не всегда так. Что, может быть, где-то в другом мире, в другой жизни, всё могло быть иначе. Он мог бы сказать, что слово — это не просто звук, что оно имеет силу, если за ним стоят действия. Что сам Нил не использует его просто так. Но он не говорит. Потому что знает, что Эндрю не поверит. Потому что понимает, что для Эндрю это не так. И в этот момент его мнение не имеет значения. — Нил, возможно, ты удивишься, но я не привык доверять людям. Если я говорю кому-то, что небо синее, а он отвечает, что я ошибаюсь, второго шанса этому человеку я не дам. Не вижу смысла. Нил моргает, на его лице появляется странное выражение — он словно переваривает услышанное. Брови хмурятся, на лбу проступают морщины. Он на секунду опускает глаза, закусывает нижнюю губу, а потом снова смотрит наверх. — А как же твой друг? Другой солдат? Эндрю замолкает, изучает лицо Нила, словно прикидывая, стоит ли продолжать разговор. — О, — наконец произносит он, наклоняя голову, — иногда я забываю, что ты умнее, чем кажешься на первый взгляд. Нил фыркает, ухмыляется и чуть склоняет голову вбок. — Итак, кто это? Эндрю раздумывает. Стоит ли говорить? Но в конце концов решает, что Нил вряд ли когда-нибудь сможет причинить ему вред. — Кевин. Мы встретились здесь. Нил хмыкает, чуть приподнимая бровь. — Он тоже социопат? — Нет. Эндрю не может сдержать насмешливую ухмылку. — Наоборот. Он потерял брата и теперь ходит везде за мной, знаешь, как утята за матерью-уткой. Нил моргает, внимательно всматриваясь в его лицо, прежде чем произнести. — Ты его брат. Эндрю ничего не отвечает. Он лишь смотрит в ответ — спокойно, отстранённо, без намёка на эмоции. Нил ненадолго отводит взгляд, но затем спрашивает. — Хочу задать ещё один вопрос. — Нет, — предупреждает Эндрю. Он не повышает голос, но в тишине этот отказ звучит твёрдо. Внезапно воздух разрезает грохот выстрелов. «ИГРОК 261 И ИГРОК 086 ВЫБЫВАЮТ.» Нил выдыхает, расслабляя плечи. Это не их группа. Но всё равно морщится — едва заметно, но этого достаточно, чтобы Эндрю уловил реакцию. — Не нравится видеть смерть? — спрашивает он с лёгкой насмешкой. Нил бросает на него короткий взгляд. — Я с детства привык видеть смерть. И не боюсь тебя. Но вот ожидание меня убивает. Эндрю улыбается, но в этой улыбке нет ни насмешки, ни злости. Только холодное понимание. — Вот поэтому ты такой интересный, — произносит он, чувствуя, как что-то внутри него щёлкает. — Прямо бесишь. Нил бросает взгляд на стену, за которой, скорее всего, скоро появятся люди в красных костюмах. — Так, ты так и не задал свой вопрос, — нарушает тишину Нил, шёпотом, но в этой тесноте голос всё равно звучит слишком громко. Эндрю скользит взглядом по нему и качает головой. — Позже. Нил фыркает. — Думаешь, у нас так много времени? — Думаю, ты любишь лезть не в своё дело. Нил усмехается, но быстро становится серьёзным. — Хочешь, расскажу историю? — предлагает Нил. — Только если она будет не такой паршивой, как твои шутки. — Однажды один мальчик был уверен, что если он будет делать всё правильно, вести себя тихо, не перечить, то его будут любить. Эндрю чуть хмурится. — Он ошибался, конечно, — продолжает Нил. — Потому что люди, которые должны были его любить, не могли этого сделать. Или не хотели. — Твой отец? Нил задерживает дыхание на долю секунды. — Ты ведь уже знаешь ответ, зачем спрашиваешь? Эндрю пожимает плечами, насколько это возможно в тесноте. — Просто проверяю, насколько ты откровенен. Нил тихо выдыхает. — Я не был готов к этому, знаешь? К тому, что можно быть настолько ненужным человеку, который обязан заботиться о тебе. Эндрю молчит. — А ты? — вдруг спрашивает Нил. Эндрю напрягается. — Что — я? — Ты когда-нибудь чувствовал, что кому-то действительно нужен? Эндрю поворачивает голову. В темноте их взгляды встречаются. — Да, однажды — отвечает он после паузы. На мгновение воцаряется тишина. Затем Нил отводит взгляд. Нил кивает. — Хочешь, ещё одну историю? — Давай. Голос у Нила тихий, почти шёпот. Он задумчиво проводит пальцем по запястью, будто рисует невидимые узоры. — Мне было лет восемь. Однажды я увидел, как по телевизору показывают сцену ограбления банка. Мне показалось, что это самая крутая вещь на свете. Я не собирался грабить банк, конечно, но решил, что было бы здорово организовать что-то похожее. Ну, знаешь, со всей этой драмой, замаскированными преступниками и хитроумным планом. Эндрю смотрит на него без эмоций, но Нил знает, что тот слушает. — В итоге я уговорил двух соседских мальчишек «ограбить» продуктовый магазин. План был гениальный: один из нас должен был отвлекать продавщицу, пока другой крадёт из коробки шоколадные батончики. А я, конечно, был главарём банды — координировал операцию из-за угла, чтобы меня не засекли. Эндрю поднимает бровь, но молчит. — Всё шло идеально… ровно две минуты. Пока мой друг, тот, что должен был отвлекать продавщицу, не растерялся и не начал выкрикивать: «Смотрите, птица!» в закрытом помещении. Эндрю фыркает. — Продавщица сразу что-то заподозрила. Меня, конечно, быстро поймали и сдали матери. Но я до сих пор помню лицо той продавщицы. Она, кажется, не могла поверить, что стала жертвой самого тупого ограбления в истории. Эндрю качает головой, но уголки его губ чуть дёргаются вверх. — Ты идиот. — О, ещё какой. В темноте они на секунду затихают, ловя дыхание друг друга. — И что, с тех пор ты больше не грабил магазины? — Ну… скажем так, я пересмотрел свою преступную карьеру. Эндрю смотрит на него, затем тихо усмехается. — Это правда? — Нет. Эндрю даже не выглядит удивлённым. — У меня не было друзей. Да и чаще всего я слишком боялся отца, чтобы ослушаться его и выйти из комнаты. Эндрю не отвечает сразу. Затем, после короткой паузы. — Ты мне соврал? — Я сказал, что расскажу историю. Она не обязана быть правдивой. Нил хмыкает, склоняя голову к плечу. В этот момент раздаётся скрип совсем рядом. Кто-то входит в комнату. Они оба замирают, едва дыша. Нил чувствует, как напряглись мышцы Эндрю. Он встречается с ним взглядом — молча, без слов. В темноте их глаза блестят одинаково настороженно. Шаги. Тяжёлые, размеренные. Не один человек — их несколько. По комнате ходят солдаты. Нил слышит, как кто-то откашливается, затем раздаётся звук передвигаемой мебели. Сердце глухо стучит в груди, дыхание едва слышное, лёгкие горят от недостатка кислорода, но они не смеют пошевелиться. Раздаётся приглушённый голос. — Здесь никого. — Проверим дальше. А затем они видимо всё же кого-то находят. Щёлкает затвор оружия и выстрел. Нил вздрагивает, но Эндрю даже не моргает. Два выстрела, затем три. «ИГРОКИ 291, 421, 045 ВЫБЫВАЮТ.» Они остаются сидеть так ещё какое-то время, слушая, как их сердца стучат в унисон. Затем Нил медленно, осторожно выдыхает. Эндрю тоже. — Скажи, что они делают с телами? — спрашивает он. — Вы же их не едите? Эндрю смотрит на него как на сумасшедшего. — Что? Нил щёлкает зубами, изображая укусы. Эндрю приподнимает бровь. — Мы не занимаемся каннибализмом. Но некоторые находят выбывших игроков, которые ещё живы, и забирают их органы. Нил вздрагивает. В его глазах быстро пробегают мысли, перебирая возможные варианты. — Поэтому ты сказал убить Элисон? Эндрю кивает. — Она бы не выжила. Но могла мучиться ещё часами на операционном столе. — Спасибо. Выдыхает Нил. Эндрю отводит взгляд. — Остальных сжигают. Им нет смысла заморачиваться с захоронением. — Хоть что-то хорошее, — Нил слабо усмехается. — Никогда не хотел гнить в земле. Кремация намного лучше. Ты вот знал… Горячая ладонь резко опускается на его рот, заставляя умолкнуть. Эндрю качает головой. — Не думаю, что хочу слышать о том, где мы можем оказаться, если ты не заткнёшься, — шепчет он. Нил пытается устроиться удобнее, но лишь сильнее упирается плечом в Эндрю. Тот не отстраняется, даже не дёргается, только взглядом проходит по лицу Нила, будто оценивая, стоит ли что-то сказать. Но молчит. Проходит ещё несколько минут. Нил чувствует, как Эндрю двигает рукой, поправляя штанину, и его ладонь скользит по колену Нила: мимолётно и будто случайно. В какой-то момент их пальцы встречаются. Лёгкое, ни к чему не обязывающее касание. Нил скользит взглядом по Эндрю, но тот смотрит вперёд, на стенку, где сквозь крошечные прорези едва-едва проникает слабый свет. Однако не убирает руку. Сейчас любой звук, любое неосторожное движение может их выдать. По ту сторону шкафа ходят вооружённые люди и в любой момент их могут найти. Это место вполне может стать их могилой. Но в темноте, в этом глухом, замкнутом пространстве, кажется, что ничего из этого не существует. Нил шевелит пальцами, медленно, почти неосознанно. Их руки снова соприкасаются. Эндрю на этот раз поворачивает голову, и Нил ловит его взгляд. Никто не говорит ни слова. Где-то за стенами раздаётся сигнал об окончании игры. Их время вышло, но они не двигаются. Было бы хорошо остаться здесь навсегда.

***

Аарон и Кевин идут молча. Ещё одна игра позади. Ещё один день, полный тревоги, страха и слабой надежды, что они смогут дойти до конца. Осталось всего три игры, и тогда они смогут убраться отсюда куда подальше и забыть обо всём, как о кошмаре, растворившемся в ночи. Но Аарон не знает, каково это — не жить в кошмаре. Каково это — не быть одиноким среди толпы людей, не скитаться по грязным улицам в поисках очередной дозы, не сидеть в крошечной комнате, пропахшей табачным дымом и травкой, опасаясь, что соседи с пропитавшимися спиртом мозгами взорвут квартиру, варя на кухне мет. Он не знает, каково это — не спускать всю зарплату на таблетки, а потом неделями не выходить из комнаты, погружаясь в наркотический дурман. Каково это — не терять сознание от ещё одной дозы, а после не просыпаться в больнице после передозировки и отравления. Он не знает, каково это — иметь брата, но, глядя на Кевина и Эндрю, он хочет узнать. Аарон хочет узнать, каково это — иметь кого-то, кто всегда будет рядом, кто хлопнет его по плечу, поддерживая, кто будет рядом не потому, что им движет жалость, а потому что просто хочет быть рядом. Аарон хочет позволить себе это — привязанность, доверие и настоящую семью. Но какой ценой? По пути в комнаты для персонала Аарон старается не думать о том, кого ему пришлось убить сегодня. Он гонит прочь воспоминания о лицах, искажённых ужасом, о глазах, полных слёз и мольбы. Старается представить другое — себя в будущем. Спокойную жизнь. Может, он даже осуществит свою мечту и пойдёт учиться на врача. Или выберет что-то другое. У него хотя бы будет выбор. И цена этого выбора — кровь невинных на его руках. Аарон чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Он глубоко вдыхает, но воздух кажется тяжёлым, пропитанным запахом пота и смерти. На нём одежда цвета засохшей крови. И везде этот красный, в котором Аарон уже будто тонет. Его шаги раздаются в пустом коридоре, вместе с тяжёлыми шагами Кевина. Так и не произнеся ни слова, они доходят до дверей, ведущих в их блок. Здесь уже никого нет — все разошлись, уставшие, но удовлетворённые своей работой. Кевин первым толкает дверь своей комнаты — той, что за последние несколько дней стала их общей. Он заходит внутрь, даже не замедляя шаг. Аарон плетётся следом, словно даже, на то, чтобы переставлять ноги у него уходит слишком много сил. Внутри тихо. Только глухое жужжание вентиляции наполняет воздух. Аарон тяжело вздыхает и опускается на кровать Кевина, проводя ладонями в перчатках по лицу и срывает с себя маску, от которой так трудно дышать. Аарон ужасно сильно хочет в душ, но он слишком устал, чтобы и правда это сделать. Он чувствует, как пальцы дрожат от стресса и усталости, и сжимает их в кулаки. Аарон опускает взгляд и замечает на рукаве своей формы тёмное, почти чёрное пятно. И тут же в голове всплывает этот голос. «Прошу вас…» Побледневшее лицо. Глаза, полные страха. Губы, дрожащие в беззвучной мольбе. Аарон моргает, быстро, резко, как будто этого достаточно, чтобы избавиться от образов, навсегда отпечатавшихся в сознании. Но чем больше он пытается не думать, тем сложнее становится игнорировать эти мысли. Дыхание сбивается. Аарон не замечает, как воздух вдруг становится тяжёлым, как горло перехватывает спазмом, а пальцы мёртвой хваткой цепляются за ткань штанов. Кевин молча снимает свою маску и бросает её на стол. Он устало прислоняется к стене, ссутулившись. — Всё будет нормально, — говорит Кевин, не совсем веря в это сам. Аарон дёргает плечом, он не уверен, что Кевин прав. Аарон сидит на краю кровати, тяжело опустив плечи. Его дыхание неровное, будто он только что пробежал несколько километров, хотя на самом деле он почти не двигался. Несколько секунд они просто молчат. После криков убитых ими людей им нужна эта минутка тишины. Но Аарону она не помогает. Он закрывает глаза и глубоко вдыхает, пытаясь замедлить бешено колотящееся сердце. В висках пульсирует, а в груди разливается неприятная тяжесть. Аарон пережил ещё одну игру. Он сделал всё, что должен был. Ради Эндрю. Ради себя. Ради будущего, которого у него никогда не было. Но почему тогда ему так плохо? Перед глазами всё ещё всплывают лица. Лица людей, чьих имён Аарон не знает. Он резко встряхивает головой, словно пытаясь стряхнуть липкие воспоминания. Он разжимает и снова сжимает кулаки, вдавливая ногти в кожу, лишь бы чем-то занять себя, не давая разуму вновь утонуть в этом саморазрушительном болоте. — Ты в порядке? Голос Кевина звучит глухо, но в нём нет насмешки, к которой Аарон уже привык. Он открывает глаза и смотрит на Кевина. Тот уже сидит рядом, чуть наклонившись вперёд, локти упёрты в колени. Он изучает Аарона внимательным взглядом, но не давит, давая тому возможность соврать, если захочется. Аарон пожимает плечами. — А ты сам-то как думаешь? В голосе Аарона больше раздражения, чем он сам от себя ожидал. Кевин поджимает губы, но не отводит взгляда. — Не срывайся на мне, — ровно говорит он. — Что бы это ни было… Аарон хрипло фыркает, тря лицо ладонью. — «Что бы это ни было?» Повторяет Аарон с кривой усмешкой. — Кевин, моя мать умерла. Я только что узнал, что у меня есть брат. А потом — что мой брат чокнутый социопат без чувств. Он может умереть в любой момент, как и мы. Я убил несколько человек сегодня. И ко всему этому… — Аарон резко втягивает воздух. — У меня ломка. Он смеётся — коротко и горько. Потому что это правда. И потому что он ненавидит эту правду. Аарон глубоко вдыхает, пытаясь взять себя в руки. Всё хорошо. Всё нормально. Он делал это раньше. Справится и сейчас. Но дыхание предательски сбивается. — Мы в смертельной опасности, — признаётся Аарон шёпотом. — А всё, о чём я могу думать, — это наркотики. Аарон моргает, и ему кажется, что он видит кровь. На рукаве, на пальцах, на коже. Она тёмная, почти чёрная, запекшаяся, и он чувствует её липкость, будто только что вытащил руки из тёплого, вязкого месива. Он резко дёргает рукой, почти автоматически хватаясь за сгиб локтя. Лихорадочно облизывает палец и трёт кожу, пытаясь стереть пятна, которых на самом деле нет. Стирает и стирает, до покраснения, до жжения, но они не исчезают, потому что их там никогда не было. Рукава формы больше не скрывают следы, но Аарону не нужно смотреть, он и так знает, что они там — шрамы, язвы и красные уродливые пятна. Доказательства того, что он давно проиграл в битве за себя самого. Кевин молчит. Слишком долго. Аарон чувствует его взгляд, тяжёлый и пристальный, но не хочет его встречать. В груди всё сжимается. От стыда. От ужаса. От осознания, что он сейчас выглядит слабым. Кевин напрягается, его взгляд скользит по обнажившейся коже, и он замирает. На секунду его лицо пустеет, словно мозг не хочет принимать увиденное. Запястья Аарона в шрамах. Тонкие белые полоски пересекаются на коже. Они похожи на следы от наручников, как будто кто-то пристёгивал Аарона, заставляя его оставаться на одном месте. На предплечьях — круглые ожоги, похожие на следы от сигарет, а чуть выше, на бледной коже, тянутся старые отметины от ударов — длинные, грубые шрамы, впаянные в кожу. Это не раны недавних сражений. Они старые. Они зажили, но не исчезли, как доказательство чужой жестокости. Аарон не сразу понимает, почему Кевин молчит. Но когда он поднимает голову, в глазах Кевина нет ни отвращения, ни жалости. Только тихая, ледяная ярость. — Это… это она сделала? — спрашивает он глухо, едва шевеля губами. Он кивает подбородком в сторону запястий, имея в виду мать Аарона. Аарон не сразу понимает, о чём говорит Кевин. Его разум всё ещё застрял между прошлым и настоящим. Между фантомной болью и каплями крови, которых нет. Он замирает, дыхание на мгновение перехватывает. Когда смысл вопроса доходит до него, его взгляд темнеет, пряча уязвимость, которая могла бы отразиться в глазах. — Нет, — отвечает он ровно. Слишком ровно. Кевин продолжает хмуриться. Аарон ещё не знает, но он выглядит точно так же, как и Эндрю в моменты, когда тот хочет соврать. Только разница в том, что Эндрю не врёт — он ловко обходит правду. — Ты врёшь, — спокойно говорит Кевин, приподнимая бровь. — Вопрос в том, мне или самому себе? Аарон напрягается, но затем его плечи опускаются, и он будто сжимается в себе, по привычке становясь ещё меньше, незаметнее. — Я любил свою маму, — говорит он тихо. — Даже когда это было больно. Даже когда она била меня так, что я не мог встать. Я всё равно её любил. Кевин смотрит на него, не отводя взгляда. — Я рад, что она умерла, — говорит он, и его голос звучит тихо, но твёрдо. — Эндрю поступил правильно. — Что? Аарон недоумённо моргает, словно не верит, что только что услышал. Кевин застывает, осознавая, что слова уже вырвались наружу, и забрать их обратно нельзя. — Это был Эндрю, да? — резко спрашивает Аарон, вскидывая голову. Кевин отводит взгляд, жалея, что вообще открыл рот. — Что? — Это он убил нашу маму? Кевин молчит, но Аарон и так уже знает ответ. — Я не просил его об этом! — голос Аарона срывается. — Я вообще не просил его о помощи! Я никого из вас о ней не просил! — Но она тебе явно нужна. Кевин произносит это спокойно, будто констатирует факт. И Аарон ненавидит, что он прав. Сначала он чувствует ком в горле. Потом его начинает трясти, дыхание сбивается, будто в груди не хватает воздуха. Он пытается сделать глубокий вдох, но это только усугубляет ситуацию — лёгкие горят, сердце колотится слишком быстро, в висках стучит. Мир сужается до крошечной точки, и в этой точке только боль, страх и отчаяние. Аарону не хватает воздуха. В его голове слишком много мыслей. Крики, выстрелы, бегущие люди и вкус крови во рту. Всё, что случилось за последние часы, проносится перед глазами снова и снова. — Чёрт, — вырывается у него сдавленным голосом. Кевин тут же наклоняется вперёд, его взгляд мгновенно становится напряжённым и обеспокоенным. Он видит, как грудь Аарона судорожно поднимается и опускается, как пальцы сжимают колени так сильно, что костяшки белеют. Он тянется к Аарону, осторожно, словно к дикому зверю. — Эй, эй, дыши. Голос Кевина тихий, но уверенный. Он кладёт ладонь на спину Аарона и медленно проводит вверх-вниз, пытаясь хоть как-то заземлить его. Но Аарон не может. Он всхлипывает, потому что слёзы льются сами по себе, и он уже не понимает, от чего именно — от облегчения или от горя. Возможно, и от того, и от другого. — Дыши, слышишь? Давай, со мной. Вдох… выдох… Аарон пытается. Правда, пытается. Но это словно бороться с ветром. Он бессмысленно открывает рот, но воздух проходит через горло с трудом, срываясь на прерывистые, неровные вдохи. Грудь сдавливает всё сильнее, тело мелко трясётся, ладони сжимаются в кулаки, ногти больно впиваются в кожу. Паника накатывает волнами. И Аарону кажется, что он тонет без воды. Кевин не думает. Просто действует. Он мягко притягивает Аарона к себе, не оставляя тому шанса сопротивляться. Крепко прижимает его голову к своему плечу, позволяя почувствовать чужое тепло и ощутить чужое присутствие. — Всё нормально, — тихо говорит он, продолжая поглаживать Аарона по спине в медленном, убаюкивающем ритме. — Ты не один. Всё нормально. Аарон дышит быстро, шумно, сбивчиво, но постепенно, ощущая тепло Кевина, его размеренное дыхание, его твёрдые, уверенные движения, он начинает замедляться. Вдох. Выдох. Кевин здесь. Ему не нужно делать это в одиночку. А потом Кевин начинает тихо напевать: тихо, глухо, почти на одном дыхании. Мягкий, чуть приглушённый голос заполняет комнату. Это колыбельная на французском, мелодичная, успокаивающая, словно далёкое эхо прошлого, что-то тёплое и безопасное. — Des images me reviennent Comme le souvenir tendre Une ancienne ritournelle Аарон сначала даже не понимает, что происходит, просто слушает, чувствуя вибрацию голоса Кевина у себя под щекой. Его голос тёплый, низкий и успокаивающий. — Autrefois en décembre Je me souviens il me semble Des jeux qu'on inventait ensemble Je retrouve dans un sourire La flamme de mes souvenirs Дыхание Аарона постепенно выравнивается. Тело больше не сотрясается от судорог. Паника отступает, оставляя после себя только пустоту. — Что это было? — сипло прашивает Аарон, когда голос Кевина затихает. — Красивый язык. — Это французский, — просто отвечает Кевин. — Я пел это своему брату, когда ему было плохо. Аарон медленно поднимает голову, встречаясь с его взглядом. — Брату, который…? Кевин зажмуривается, коротко кивает. Аарон молчит несколько секунд, прежде чем осторожно попросить. — Расскажи мне о нём? Кевин задумывается, взгляд его становится отстранённым, будто он пытается вытащить воспоминание из самой глубины памяти. — Нам было по пять лет, когда мы встретились… Кевин глубоко вдыхает, собираясь с мыслями. Он не часто рассказывает о Жане, но почему-то в этот момент, сидя рядом с Аароном, он чувствует, что может. — Я не знал своих родителей, — говорит Кевин тихо. — Моя мама умерла во время тяжёлых родов. Про отца… я ничего о нём не знаю. Возможно, он бросил её, как только узнал о ребёнке. Аарон молчит, но по тому, как его пальцы чуть сжимают его ладонь, Кевин понимает, что тот слушает внимательно. — Детство было тяжёлым, — наконец произносит он, глядя в пол. — Я рос в приютах, где никому не было до меня дела. Там всё решалось силой, выживали только те, кто мог за себя постоять. Но я встретил Жана, и всё изменилось. Кевин закрывает глаза, на секунду полностью погружаясь в прошлое. Он видит его — худого, с острыми скулами, нахмуренного и злого. У Жана всегда был такой вид, будто он собирался наброситься на тебя, если ты сделаешь хоть одно неосторожное движение. — Мы жили в одном из приютов. Он был тощим и злобным, но мы сразу поняли, что вдвоём будет проще. Кевин неосознанно проводит пальцем по шраму на запястье Аарона. — Делились едой, заботились друг о друге… даже выбрали французский нашим тайным языком. Мы стали братьями. Он был моей семьёй, единственным человеком, который всегда был рядом. Кевин слабо усмехается. — В пятнадцать мы сбежали. Не могли больше оставаться там. Слонялись по улицам, выживали как могли. А в семнадцать Жан решил, что мы должны пойти в армию. Он сказал, что так мы сможем сделать хоть что-то важное в этой жизни. — Ты испугался? — спрашивает Аарон. Кевин кивает. — Да. Но я пошёл за ним. Он всегда был таким, всегда вёл нас вперёд. И я верил, что он знает, что делает. Он отпускает руку Аарона и проводит ладонью по лицу, устало потирая глаза. На несколько секунд наступает тишина. — А потом… на одном из заданий… — Голос Кевина предательски срывается, но он заставляет себя продолжить: — Жан умер. Аарон слегка напрягается, но не перебивает. — Это была ужасная смерть, — шепчет Кевин. — Он бросился вперёд, чтобы закрыть меня от гранаты. Он пытался спасти меня… и спас. Кевин закатывает рукав и показывает шрамы на предплечье — грубые, неровные, красные на фоне бледной кожи. — Эти раны — всего лишь малая часть того, что он забрал на себя. Кевин замолкает, глядя в одну точку. Он будто снова там — чувствует запах пороха, вкус крови во рту, слышит, как Жан захлёбывается собственным дыханием. Аарон терпеливо ждет. — Он умирал долго и мучительно, — тихо продолжает Кевин. — Я не мог уйти, не мог оставить его. Я сидел рядом до последнего и пел ему колыбельную. Ту самую. Аарон крепче сжимает руки. — Когда Жан умер, капитан нашего отряда отвёл меня в госпиталь. Я едва не потерял руку. Рана загноилась, её хотели ампутировать, но капитан настоял на реабилитации. Кевин коротко выдыхает. — Почти два года я провёл в реабилитационом центре. Я ненавидел весь мир. Начал пить. Даже хотел убить себя. Аарон не отводит от него глаз. — А потом тебя пригласили на Игры. Кевин слабо усмехается, кивая. — Они не помогли. И я всё равно собирался покончить со всем. Он наклоняет голову, опираясь затылком о стену. — Но меня остановил Эндрю. Аарон моргает. — Как? Кевин смотрит в потолок и горько усмехается. — Я хотел прыгнуть со скалы в воду. Но Эндрю в это время курил совсем рядом. Он просто крикнул: «Эй, придурок, ты мешаешь мне курить». Аарон на секунду замирает, а потом издаёт тихий, почти беззвучный смешок. — И это тебя остановило? Кевин пожимает плечами. — Это было первое, что кто-то сказал мне в тот момент. Первое, что… хоть ненадолго вернуло меня в реальность. Аарон не знает, что сказать. Не знает, что чувствует. Где-то внутри всё взрывается—боль, ярость, зависть. Глухая, жгучая зависть. У Кевина был Жан. Человек, который любил его, защищал, заботился. Человек, который был рядом, который стал для него семьёй. И пусть он умер, он всё равно оставил свой след, глубокий и настоящий. У Аарона не было никого. Он слушает историю Кевина и понимает — конечно понимает — что Кевин потерял кого-то важного. Понимает боль утраты. Но единственное, о чём он сам может думать, — каково это, знать, что тебя любили? Каково это — иметь кого-то, кто бы пошёл ради тебя на всё? Кто бы держал тебя за руку до последнего? Кто бы отдал свою жизнь, не задумываясь? Он сглатывает, чувствуя, как горло пересыхает, будто слова, которые он даже не успел произнести, застряли где-то в глубине. — Хорошо, что у тебя был такой человек, как Жан, — наконец говорит он, голос глухой, пустой. Аарон тяжело вздыхает и проводит ладонями по лицу, будто пытаясь стереть собственные мысли. Но они не исчезают. — Я рос с матерью, — говорит он, словно внезапно решая, что тоже должен что-то сказать. — Она была наркоманкой. Кевин внимательно смотрит на него, но не перебивает. — Не такой, как в фильмах, — продолжает Аарон, глядя в пол. — Не грязной, не полуживой… но её никогда не было рядом. Воспоминания вспыхивают перед глазами, резкими, обрывочными картинками: длинные, тонкие пальцы матери, дрожащие, когда она искала что-то в ящике комода; приглушённый свет в квартире, заваленной пепельницами и пустыми бутылками; её голос — слишком громкий или, наоборот, едва слышный, но всегда отстранённый. — Я был шумным ребёнком. Слишком громким, слишком активным. Я мешал ей… и однажды она дала мне таблетки. Аарон усмехается, но в его голосе нет веселья. — Это помогло, — он проводит пальцем по запястью, будто вырисовывая на коже что-то невидимое. — В голове стало тихо. Тело перестало болеть. Я не знал, что это такое, но мне понравилось. А потом… потом мне захотелось ещё и ещё. Он говорит спокойно, почти отстранённо, но его пальцы дрожат, когда он сжимает ладонь. — Сначала я просто брал у неё по одной таблетке. Потом начал воровать банки. Потом перешёл на деньги и покупал уже сам. Кевин молчит, но Аарон замечает, как тот сжимает губы, будто хочет что-то сказать, но не знает, что именно. — Я сбежал, но жить одному было трудно. Я мечтал поступить на врача. Думал, что если выберусь из этого дерьма, смогу помогать другим… но я променял мечту на наркотики. Аарон горько улыбается. — Может, если бы… если бы и у меня был такой человек, как у тебя… всё бы сложилось иначе? Кевин тихо вздыхает. — Может. Если бы ты и Эндрю встретились раньше, вы оба могли бы избежать многих проблем. Аарон опускает голову. — Но тогда бы вы не встретились друг с другом, — бросает он после паузы, пожимая плечами. Кевин чуть улыбается. — Эндрю смеётся надо мной, но я верю в судьбу. Не в предначертания, не в родственные души… но в то, что мы встречаем нужных людей в нужное время. Может, мы бы всё равно встретились. Аарон слабо кивает. — Или нет. Мы могли бы никогда не узнать друг друга. Кевин смотрит на него. — Тогда я рад, что всё вышло так. Аарон не отвечает сразу. Его пальцы чуть сжимаются, а затем снова разжимаются. Он опускает голову, но Кевин замечает — его руки слегка дрожат. — Я тоже, — наконец произносит Аарон. — Ещё бы этого не было… Он смотрит на свои дрожащие пальцы, раздражённо сжимает кулак, будто пытаясь заставить их остановиться. — У тебя есть что-нибудь? Кевин хмурится. — Нет. Аарон поднимает на него взгляд. — Не верю. Кевин тяжело вздыхает, но достаёт из-под кровати небольшую бутылку. — Виски? Аарон смотрит на неё, чуть прищурившись. — Это на чёрный день. Говорит Кевин упрямо. — Думаешь, он ещё не настал? Аарон усмехается, забирая и пытаясь открыть флягу дрожащими руками. Кевин наблюдает за ним несколько секунд, а потом вырывает её. — Тебе не нужно это. Не дав Аарону возразить, он открывает бутылку и выливает содержимое в унитаз. Аарон открывает рот, потом закрывает, потом снова открывает. Он поднимает бровь, глядя на пустую трату хорошего виски. — Ты хоть понимаешь, что ты только что сделал? Кевин выбрасывет уже пустую бутылку в мусорку. — Ты был человеком до наркотиков. Я хочу узнать этого человека. Я хочу узнать тебя, Аарон. Не как брата Эндрю. Как тебя. Кевин произносит это твёрдо, не отводя взгляда. Он видит, как Аарон застывает, словно его застали врасплох. Глаза у него широко распахнуты, в них читается удивление. — Правда? — голос Аарона звучит чуть хрипло, будто он не привык к такому. — Правда, — кивает Кевин. — Расскажи мне о себе. Аарон молчит. Секунда, две. Он открывает рот, но сразу же закрывает его, словно понятия не имеет, что сказать. Кевин замечает, как его пальцы нервно барабанят по колену. И вот, словно приняв решение, Аарон выпрямляется, на его лице мелькает знакомая ухмылка. — Так, ладно, — Аарон откидывается назад, сбрасывая с себя остатки напряжённости. — Ты хочешь узнать меня без наркотиков? Ладно, приготовься, это будет долгое и душераздирающее путешествие в глубины моей великолепной личности. Кевин закатывает глаза, чуть театрально, но в уголках губ у него играет слабая улыбка. — Только не говори, что ты ещё и эгоцентричный. Я это не переживу. — Чего ты ожидал? — Аарон ухмыляется, чуть склоняя голову набок. — Я всё же брат Эндрю. Это генетика. Кевин фыркает, качая головой, но не возражает. Он наблюдает за ним — за тем, как Аарон расслабляется, как его плечи чуть опускаются, как исчезает эта настороженность, поселившаяся в его взгляде с самого начала разговора. Если бы не Аарон, Кевин, возможно, сейчас бы уже напился до беспамятства. Он знал, что это было бы легче, проще, чем говорить. Но он здесь. Он остаётся. Старается остаться. И пока Аарон продолжает говорить, Кевин внимательно слушает.