Ilbetea

      Зима минует неспешно, но за бытом стаи Чимин и не замечает, как заканчиваются тоскливые зимние будни. Опомниться умудряется лишь тогда, когда чернеет из-под сходящего снега лесная земля, как воздух насыщается неповторимой свежестью, венчающей пробуждение природы ото сна и приход ранней, всё ещё сонной и холодной весны. Чимин этим запахом не может насытиться, для него чёрная влажная земля — не грязь, а восход солнца, голые ветки не кажутся уродливыми, а чудятся оживающими после долгой дремоты и готовыми снова зазеленеть.       Чимин влился в стаю с удовольствием. Пусть сперва противился, но теперь, когда всё наконец осознал, то понял: не сумеет больше без них ни дня. Без суетливости близнецов, без звонкого смеха Хосока. Без тепла молчаливой ласки Тэхёна и лепетания его дитя, без шутливого Сокджина, ласточкой порхающего над мужем и Ши. Без Хао и Эфема, кутающих его, вечно зябнущего, в меха и откармливающих сытной едой. Без Намджуна с его размеренным темпом жизни и всплесками мудрости в глазах, без шебутного непоседы-Юнги.       Не сможет больше ни дня прожить без Чонгука, без своего ласкового лесного демона. С приходом весны пробуждается и сам Чимин, будто до того момента был погружен в глубокий тёмный сон, откуда не искал спасения, пока не забрезжил свет алой луны.       Тэхён молчаливо мастерит его венок из цветных лент. Как только зазеленеет лес, они проведут обряд принятия. Стоит лишь Урдине проснуться, стая попросит её принять Чимина как своего члена, когда сами они уже вплелись в омегу настолько же сильно, как и он сам в каждого из волков. Чимин сидит рядом, очищая свежие, ещё сырые корешки тонким ножичком. Ши, растущий явно быстрее обычных детей, шлёпает крохотными ладонями по грязи под ногами, забавляясь и по-детски хохоча.       Заметив задумчивость Чимина, Тэхён привлекает его внимание касанием к плечу и жестами спрашивает:       «Всё в порядке?»       Чимин кивает, прежде чем, освободив ладони, ответить.       «Конечно. Я только немного взволнован предстоящим ритуалом».       Тэхён с лаской улыбается и, протянув ладонь, поглаживает Чимина по щеке. Пальцы у омеги тонкие, изящные и очень тёплые. Он, будто общаясь без слов, старается оказать поддержку, гладит большим пальцем прохладную от долгого нахождения на воздухе кожу на щеке Чимина, а тот светло улыбается. Подняв собственную руку, кладёт её поверх тэхёновой и с чувством сжимает.       — Я рад, что встретил тебя. Всех вас. Но тебя — особенно, — шепчет Чимин, и глаза Тэхёна распахиваются от неожиданности. — Ты особенный. Ты — словно потерянный осколок моей души. Ты научил меня тому, что любить мир можно, несмотря на боль и горечь.       Тэхён зардевается, опускает взгляд лани и скромно улыбается, а после, обхватив Чимина, крепко обнимает. Тот, зажмурившись, со всей имеющейся внутри горячностью стискивает омегу в ответ. Чувствует тихий, мягкий и сладкий запах от кожи Тэхёна, и ему сразу же на душе так становится спокойно. Его потерянный осколок наконец на месте. Благодаря Чонгуку, благодаря Тэхёну и волкам из стаи Чимину чудится, будто и его душа наконец пришла к успокоению, к миру с самим собой подобрался омега.       Тэхён вытирает увлажнившиеся глаза, отстранившись.       — Ну что же ты так расквасился! — хохочет сквозь тёплые слёзы Чимин, тыча Тэхёна в бок, а тот отмахивается и треплет омегу за щёки, беззвучно посмеиваясь. — Я бы так хотел услышать твой смех, Тэ. Так хотел бы услышать твой голос, — с горькой тоской проговаривает Чимин.       Тэхён слегка поникает, но быстро берёт себя в руки, поспешно двигая пальцами.       «Ты слышишь моё сердце, а это куда важнее».       Чимин шмыгает носом и утыкается им в переносицу Тэхёна. Тот щурится, словно ему в глаза бьёт солнечный яркий свет. И отвлекает их лишь кусок грязи, внезапно прилетевший в двух омег, вынуждая Чимина взвизгнуть. Ши, расшкодившись, хохочет, заваливаясь назад, пока Чимин бранит его, оттирая шею и щёку от грязи.       И весна плещется спокойной песней вокруг них.

☆☆☆

      Подготовка к ритуалу заканчивается внезапно. Время течёт так быстро, что Чимину становится даже немного тревожно: так скоро пролетают дни и недели, что жутко, как же быстро закончится тогда жизнь. Время так торопливо, оно всё пытается убежать, ускользнуть из пальцев и оказаться невозвратимым. Чимин с содроганием думает о том, что уже завтра ночью ему предстоит встретиться с пробудившейся ивой, стать частью стаи. И пусть Чимин знает, что волки приняли его от всего сердца, но почему-то всё равно беспокоится.       Юнги ужинает сегодня в их с Чонгуком виме, потому что Чимин пообещал и его учить играть в соек, пока вожак спокойно за ними наблюдает. Замечает замешательство Чимина, вздёрнув курносый нос.       — Что с тобой? — тихо спрашивает младший, склонившись к Чимину.       — Всё хорошо. — Улыбается Чимин, подбрасывая бусины. — Просто малость волнуюсь.       — Ни к чему, — так твёрдо и фундаментально произносит молодой альфа. — Мы приняли, лес тебя принял, и Луноликая тоже примет. Ты уже часть нас, от этого не спрятаться.       Чимин поражённо замирает, а после нагло треплет Юнги по волосам, наплевав на посыпавшиеся бусины. Юнги верещит, словно дитя, хотя за зиму уже умудрился перерасти Чимина и начал догонять Чонгука, его плечи раздались, а голос совсем огрубел. Чимин злобно хохочет, зажав голову младшего брата вожака предплечьем и потирая костяшками его макушку. Юнги, пусть и мог бы сбросить Чимина в мгновение ока, лишь визжит, брыкаясь, но позволяя с собой играть.       Чонгук с улыбкой наблюдает за ними двумя, прикусив палочку, глаза вожака сверкают, а омега отвлекается на него, отчего Юнги удаётся одержать над Чимином верх и начать дёргать за прилично отросшие волосы.       Когда Юнги вприпрыжку покидает их шатёр, чтобы отправиться к родителям, а альфа готовится ко сну, Чимин ненадолго замирает, глядя на пробуждающуюся новорождённую луну. Вздыхает, всё ещё тая крохи переживаний, как вдруг сзади его обхватывает горячими руками Чонгук. Вжимается носом в чиминову шею, посылая горячие мурашки по коже, отчего тот зажмуривается и томно вздыхает. Каждое прикосновение вожака сопровождается трепетными уколами по всему телу, каждый поцелуй просит продолжить большим. Чимин, замерев, дрожит от контраста всё ещё по-весеннему холодного воздуха и обжигающей кожи Чонгука, ресницы его трепещут, стоит альфе осыпать изгиб шеи поцелуями.       Чимин оборачивается и обвивает Чонгука за шею руками, чтобы получить поцелуй в губы. Не может им напитаться, надышаться день ото дня, хочется касаться бронзовой кожи, зарываться в смоляные волосы и вдыхать его запах терпкой полыни всем телом. Чонгук мягко целует своего омегу, подхватывает на руки и заносит в вим, закрыв за ними полог.       Лёжа на шкурах и кончиками пальцев касаясь друг друга, они глядят в глубину глаз.       — Когда-нибудь ты будешь дурачиться в этом шатре с нашими детьми, — шепчет Чонгук, утыкаясь носом в шею Чимина снова и потираясь. Омега вздрагивает, касаясь живота.       Он не хотел прежде носить под сердцем волчьего ребёнка, а теперь, услышав от Чонгука такие слова, ощущает горечь от прежнего решения. Губы Чимина дрожат, и Чонгук чутко улавливает перемену.       — Что не так, Соечка? Я тебя расстроил? Тороплюсь? — вкрадчиво спрашивает альфа, глядя прямо в карие глаза омеги.       Чимин раздумывает. Носить под сердцем дитя альфы, которого он любит, который любит Чимина и дарит ему весь мир, себя, всё, чего только пожелает омежья душа… Позволить появиться на свет плоду чего-то столь огромного и горячего. Чонгук глядит с откровением, с беспокойством, а Чимин волнуется. Не из-за того, что вожак об этом заговорил. Омега вдруг ловит себя на мысли, что его сердце трепещет от одних образов того, что у их чувств могут родиться плоды. Состоящие из крови и плоти, тёплые, маленькие, которые в будущем станут чьей-то судьбой. Чимин бы этого хотел. Хотел бы увидеть искреннюю радость Чонгука в таком случае.       Но ему внезапно становится страшно.       Он столько времени пил тот чай, данный травником из людской деревни, в надежде покинуть логово демонов. Он… а вдруг он мог себе навредить? Вдруг теперь у него и правда не получится забеременеть от Чонгука? Это причиняет горькую боль и досаду. Чимин мог натворить дел, попивая тот данный руками человека чай.       Вот как. Он теперь себя к людям не относит.       Чимину страшно. Очень страшно, но он боится обо всём рассказать Чонгуку, ранить его сердце, разбить его чувства.       — Нет-нет, — шепчет он дрожащими губами и надеется, молится волчьей богине, чтобы та помогла ему. Помогла больше не ошибаться, потому что та мята была его ошибкой, и теперь Чимин боится, что за неё ему воздастся. — Я бы… я бы был счастлив.       Чонгук, с сомнением ещё мгновение на Чимина поглядев, спрашивает:       — Правда?       — Я согласился обвенчаться у волшебной ивы с диким волком, — посмеивается Чимин, прищуриваясь, — думаешь, не сознавал, что мы этого захотим? — давит Чимин этим «мы», и Чонгук немного успокаивается.       — Помни: если тебя нечто терзает, я всегда готов послушать о твоих тяготах. И Тэ. И Джун. Мы все твоя семья, мы примем любое твоё слово, во всём поможем, — молвит Чонгук, и Чимин с трепетом касается его губ.       Дотрагиваясь до них, Чимину кажется, что он способен коснуться альфьего сердца. Но пока не уверен, что готов рассказать о чае. Он, скорее, хочет забыть о нём и ратовать на то, что проклятая трава вымылась из его тела за долгую зиму, пока омега не прикасался к питью, что с Чонгуком у них всё будет хорошо.       Ночью Чимин так и не может сомкнуть глаз, пока позднее солнце не поднимается, проскальзывая лучами по крыше вима. А как только лежать становится невмоготу, омега поднимается и принимается копошиться, стараясь не разбудить спящего альфу. День приходит в суете и волнении, волки считывают переживание омеги и как могут силятся его успокоить, но Чимин всё равно тревожится. Тревожится, что встреча с ивой что-то принесёт. А к вечеру его сердце и вовсе сходит с ума.       Сидя в жилище родителей Чонгука, он нервно перебирает пальцами подол рубахи и никак не может собрать себя по кусочкам.       — Отчего ты так дрожишь? — Садится рядом Юнги, заглядывая ему в глаза. Хао помогает с последними приготовлениями, прежде чем вернуться к Чимину, которого они с Эфемом должны сопроводить к Урдине.       — Не знаю. Сердце места себе не находит совсем, — вздыхает Чимин, а голова его поникает.       — Твои волнения напрасны, — Юнги, что обычно ему не своейственно в силу юности и шебутного характера, сейчас говорит так вкрадчиво, так заползают в душу его речи, умиротворяя тембром грубеющего день ото дня голоса.       Взглянув на Юнги, Чимин видит, как тот на самом деле похож на Чонгука. Как сплетаются в двух альфах спокойствие и размеренность Эфема, как окутывают хрупко ласка и терпение Хао, его чуткость к другим. Чимин не может сдержать улыбки, глядя на младшего брата Чонгука. У Юнги был прекрасный пример перед глазами, пока тот рос, и альфа в будущем, несмотря на шкодливый склад нрава, будет таким же надёжным и любящим, как его родители и старший брат. При взгляде на Юнги вспоминается тоска Намджуна. Чимин даже представить не может, сколько уже шаман мучается от своих знаний о том, что Юнги для него предназначен. Быть может, было бы лучше, окажись их судьба неожиданностью, но есть в этом нечто такое чарующее, что Намджун ждёт его — молчаливо, скромно терпит, пока Юнги не вырастет. Чимину вдруг кажется, что чувства их оттого станут только крепче.       Юнги берёт в свои ладони руки Чимина и горячо пожимает, словно хочет придать омеге уверенности, которая плещется волнами спокойствия в нём самом. Волки не переживают. Они чувствуют — всё будет хорошо, и Чимину так хочется довериться их сердцам. Потому Чимин улыбается Юнги, треплет его по непослушным тёмным волосам, прежде чем с теплом обнять младшего. Юнги крепко стискивает Чимина руками и вздыхает, поглаживая по спине. На душе омеги ураган понемногу начинает затихать.       Когда в вим возвращаются Эфем и Хао, Чимин уже собирается с духом. Приглаживает волосы, водрузив на них цветной венок с ниспадающими по плечам лентами, поправляет вышитую татой Чонгука красивую красную рубашку, глаза от неё радуются — от искристой яркости, будто насыщенное пламя. Хао обхватывает чиминово лицо ладонями с нежностью и улыбается.       — Красив, как лунный свет. Готов? — Чимин кивает, и нерешительность, волнение снова пробуждаются внутри, но мягкие касания убаюкивают их, заставляя Чимина дышать ровнее.       Юнги уже исчез из вима, чтобы, видимо, присоединиться к остальным, а родители Чонгука становятся по обе стороны от Чимина. Пальцы Эфема с трепетным ощущением всепоглощающей защиты обхватывают ладонь Чимина, Хао свои с омежьими переплетает, окутывая умиротворением. Тоска минутно колет под рёбрами: его прошлая семья такой никогда не была, и от этого грустно. Но, бросив взгляд на родителей Чонгука, с заботой и принятием относящихся к омеге, приведённому их сыном, чувствует, как сердце начинает трепетать. Теперь любящая семья есть и у него, и как же тепло от этого становится внутри.       Они в спокойном молчании преодолевают дорогу до чащи, где их ждут остальные члены общины. Плач-трава мерцает от каждого шага, словно прокладывая для Чимина тропинку. Души, издающие тихие высокие звуки, покачивают головками колосьев, направляя омегу к таинственной, сокрытой за перьевыми тучками богине, что, прищурившись будто, наблюдает за каждым шагом Чимина.       Луноликая. Та, которой безропотно верят все оборотни. Что же ты для него приготовила? Смотря на Луну, выглянувшую из-за тучки, Чимину больше не кажется бредом возносить к ней молитвы. Она привела к нему Чонгука, она позволила Чимину излечить своё сердце, свою душу в месте, где гармония поёт голосами оборотней, обрести нечто большее, о чём Чимин даже предполагать не смел.       Обрести себя. Почувствовать свободу в месте, которое изначально посчитал клеткой. Обрести любовь, от которой буквально болит сердце — так много в нём чувств.       Чимин вздыхает и подмигивает богине, а та лукаво скрывается за очередным ночным серым облаком. Плач-трава сияет всё ярче по мере того, как они приближаются к застывшим шепчущимся волкам. Эфем берёт Чимина под локоть, мягко похлопывает по ладони перед тем. Хао, сжав омежьи пальцы, ведёт дальше. Так волнительно, что внутренности принимаются дрожать; видя растянувшихся поселенцев, как дорогу, провожающую к шаману и Урдине, Чимин тихонько вздыхает. Он не может сдержать улыбки, когда волки крепко обнимают, целуют в щёки и стискивают его пальцы. Жмурится, когда Хосок и близнецы обвивают его сразу втроём, а Хоби забавно и растроганно хлюпает носом. Сокджин поглаживает его по голове и целует в щёку, а Тэхён… Глаза лани — большие, выразительные и немного всегда печальные, — блестят от слёз. В них Чимин может прочесть гораздо больше, чем скажут слова или язык жестов. Нижняя чиминова губа вздрагивает, но он не произносит ни слова, позволяя Тэ тоже считать всё по дрожи души, проложившейся между ними с самой первой встречи.       Пока щенок в руках друга лопочет и не понимает, почему же Чимин не берёт его на ручки, оба омеги смеживают веки и чувственно сталкиваются носами в ставшем уже привычным, принадлежащем лишь им движении. Чимин потирается кончиком своего о чужой и вытирает с щёк Тэхёна слёзы, прежде чем, чмокнув Ши в пухлые щёки, пройти дальше.       Юнги обнимает его так, что трещат кости, а у самого подножия ивы ждут Чонгук и Намджун. Глаза альфы горят неистовым алым, Намджун обводит родителей и Чимина мистически сверкающим янтарём, улыбаясь лишь уголком губ. Хао и Эфем останавливаются, оба крепко обнимают омегу.       — Всё будет хорошо, душа моя, — шепчет отец Чонгука, прежде чем передать ладони омеги сыну. Чимин, поглубже вздохнув, улыбается обоим, отходящим к остальным волкам, тем временем Чонгук крепко обхватывает его пальцы.       Обернувшись к вожаку, Чимин тонет. Он будто сегодня способен ощутить всё то, что горит внутри альфы, весь пожар чувств охватывает Чимина с ног до головы. Они смотрят лишь друг другу в глаза, и остальной мир, остальные оборотни исчезают. Лишь есть тёмный в ночи весенний лес, мягкость проклёвывающейся травы и мха, а ещё призрачное свечение плач-травы вокруг. Нежные, отдающие голубым ветви и листки ивы покачиваются, кажется, что от них исходит неразборчивый таинственный шёпот.       — Пусть Луна примет тебя, благословит и вернёт обратно в наш мир, — шепчет Чонгук, проводя замысловато пальцами по лбу Чимина, вынуждая того зажмуриться. Низкий шёпот вожака смешивается с тихим рокотом ивы, и Чимин весь покрывается мурашками. — Пусть он осядет в этом мире, в этом лесу, в наших жизнях.       Чонгук завершает всё горячим, долгим поцелуем в лоб. Раскрыв веки, Чимин не может дышать от всего, что спирает изнутри, сдавливает приятным теплом сердце под рёбрами.       «Люблю тебя», — произносит омега одними губами, и Чонгук сверкает глазами, отражая подаренное признание без всяких слов, а после, обернувшись, подводит Чимина к Намджуну. Шаман выглядит так, будто находится и здесь, и не среди них одновременно. Приняв тёплую руку Чимина из хватки вожака, Джун ведёт его в глубину ветвей ивы, позволяя её листочкам, исторгающим призрачный неяркий свет, проскальзывать по щекам, по плечам и волосам омеги. И тому всё кажется, что Урдина оставит на его теле следы сияния своей лесной магии.       На мгновение звуки полностью исчезают. Светящийся у корней мох чудится мягкой колыбелью, когда босые ноги Чимина — немного озябшие из-за холодного воздуха — касаются его. Намджун подводит омегу к массивному, крепкому, видавшему столетия стволу, и Чимин несдержанно выдыхает, глядя в небо меж ветвей, не пропускающих свет луны, а словно создающих его прямо здесь.       Джун давит на плечи Чимина, вынуждая опуститься на колени, и тот пугается, когда ветви ивы принимаются шевелиться, хотя тут, у корней проводницы, нет ни дуновения ветерка.       — Тебе здесь нечего бояться, — шепчет Намджун, и голос его отражается эхом, будто они не среди ветвей, а в пещере, чьи стены создают гулкие отзвуки.       Взяв ладонь Чимина в свою, шаман прикладывает внутреннюю сторону к мерцающей тёмной коре, и омега зажмуривается. Сперва он не ощущает ничего. Лишь тишину и полный покой, будто он засыпает, укутавшись в плотное пуховое одеяло с головой, а после…       Урдина снова обжигает его образами. Вспышка ослепляющего голубого света приоткрывает завесу, вынуждая замереть и воздух вокруг, и свет, и сердце самого Чимина.       Белоснежное полотно укрывает его голову от взглядов, он шагает по лесной тропке, едва дыша от взволнованной радости, а у подножья его ждут, на него глядят с любовью и трепетом алые глаза. Он хочет поскорее дойти.       Голубая вспышка озаряет всё пространство вновь. Ему больно. Ему так тяжело, всё тело сковывает, и он, пошатнувшись, падает, ударившись виском, прежде чем всё меркнет перед взором.       Капли алой крови стекают по сбитому из досок полу, она напитывает волокна, делает дерево темнее, насыщеннее. Громоздкие тёмные лапы волка шагают, пачкая мягкие подушечки в лужах, из-за чего оставляют следы. Волчий оскал и алые глаза, зубы волка испачканы красным, а в глазах — лишь тьма. Осевшая, глубокая, больная. Слёзы катятся из знакомых до боли глаз, и ему самому больно, горько, хочется всё это остановить, но не получается вырваться из тисков видения.       Ива. Такая величественная, несгибаемая, её призрачное мерцание дрожит. Он слышит песнь, складывающуюся из множества голосов. Высокие, низкие, разные-разные, и их объединяет лишь одно — горечь, отзвуками разрывающая душу. Они плачут. Плачут о ком?.. Песнь тиха, но звук её, рвущий на части, всё возрастает, а на фоне — истошный волчий вой, от которого хочется закрыть уши и сжаться в комок. У подножья ивы лежит маленький силуэт, завёрнутый в чистое-белое, нетронутое, недолжное здесь быть. Он задыхается. Задыхается.       Пламя, горящее в центре поселения. Сердце стаи. Языки вспыхивают, уменьшаются, исходят сизым последним дымом. Капли, срывающиеся с неба, с шипением гасят пламя. Страшно, песнь нарастает в ушах, она сводит с ума и делает неприятно. Огонь, исторгнув последний сноп искр, будто финальный вздох, гаснет.       Стихает песнь.       Намджун убирает его ладонь от коры, и Чимин, испуганно дрожа, застывает. Он может снова дышать и с отчаянием глядит на Намджуна, но тот, кажется, не видел ничего. Эти образы были предназначены лишь для Чимина, и тревога охватывает сердце.       — Урдина вернула Чимина из объятий Луноликой. — Выводит шаман из глубин ветвей омегу, а на том нет лица. Чонгук сразу же обеспокоенно обхватывает его руками и силится взглянуть в глаза. Члены стаи обеспокоенно перешёптываются.       — Соечка… — но он не слышит любимого голоса.       Последнее видение. Огонь костра гаснет, и это пробуждает внутри Чимина настоящий ужас.       — Чимин, родной, взгляни на меня. — Обхватывает ладонями альфа его лицо. — Что стряслось?       Омега дрожит. Что он должен делать? Чонгуку угрожает опасность? Что Чимину предпринять? Что хотела сказать ему ива, раз показала эти видения снова, как было тогда, но Чимин их позабыл. Видимо, нужный и опасный миг слишком близко. Сердце стучит в груди, будто сошедшее с ума, омега не может вдохнуть от ужаса, голова кружится. Перед глазами — лишь сияние плач-травы и листков ивы, они закручиваются в водовороте, и окружающее пространство накреняется.       Чимин слышит песнь снова, и ему становится так дурно, что свет колосков начинает поглощать темнота, вскоре охватывающая омегу целиком и уволакивающая в холод пустоты, состоящий из полного ничто.

☆☆☆

      Чимин снова видит реку, объятую алым светом кровавой луны, но не приближается к ней. Смотрит недолго на то, как отражаются красные лунные блики на поверхности воды, а после разворачивается, чтобы шагнуть в сторону леса. Он размеренно движется, но, стоит омеге заслышать волчью поступь, как, вздохнув, срывается на бег. Он знает — чёрный волк, его лесной демон гонится за ним, но не испытывает страха. Лишь толику лукавого веселья и воодушевления.       Чимин, задыхаясь, удирает между кустов и деревьев, объятых красным светом, прячется от своего зверя и давит в губах улыбку, потому что в сердце теплится желание — неистовое, терпкое, — чтобы его поскорее поймали, обхватили крепкими руками и прижали в себе. Чимин играет в прятки с оборотнем и сумасшедшей добычей хочет быть пойманным, захваченным, покорённым.       Чонгук обхватывает его совсем скоро; прежде скрывающийся меж деревьев и кустарника, альфа выскакивает из ниоткуда и хватает взвизгнувшего омегу, отрывая ноги того от земли, покрытой мхом и валежником.       «Поймал тебя, поймал, Соечка», — раздаётся его чувственный бархатный баритон прямо в сердце, пока альфа осыпает его щёки обжигающими поцелуями, которые Чимин суматошно пытается поймать губами. Обвивает чонгуковы плечи руками, жмётся всем телом, будто сердцем тянется навстречу, гладит пальцами по шее и волосам, целует его черты, показывая всё то, что не получается сказать.       Алый свет луны пьянит, Чимин дотрагивается губами до шеи Чонгука, прижимаясь как можно теснее. И вдруг становится так холодно…       Горячие ладони альфы исчезают, Чимин больше не ощущает вибрацию его огромного волчьего сердца рядом со своим и всхлипывает от тоски. Где же он? Где? Чимин, сбивая ноги, мечется меж стволов кажущихся давящими крон деревьев, ноги его путает трава, но он всё рвётся, ищет, зовёт всем естеством.       «Где же ты?» — шепчет Чимин мысленно и постоянно ощущает присутствие волка рядом, но никак не может его поймать, пропустить чёрную шерсть между пальцев, сердце его болит от недосягаемости. «Любовь моя, где же ты?» — молит Чимин его показаться, слёзы застывают в горле.       Чимин замирает, когда, выйдя на полянку, замечает, что красный край луны начинает стремительно светлеть. Не может оторвать от Луноликой взгляда, пока та не сбрасывает морок алого марева и не серебрит пространство вокруг. И тогда, переведя взгляд перед собой, омега застывает. Перед ним на четырёх лапах стоит белоснежная волчица. Она пристально смотрит на Чимина, вытянутая узкая морда горделиво выпрямлена и вздёрнута.       Чимин знает, что она не причинит ему вреда, но всё равно пятится, будто вымаливает больше времени на поиски Чонгука. Он не может просто исчезнуть ведь!.. Но волчица неотступна: ежели Чимин делает шаг назад, она движется вперёд. Свет луны серебрит её белую шерсть и призрачные голубые глаза, а Чимин задыхается, не хочет, чтобы она его настигла, ему ведь нужно отыскать Чонгука среди тёмной чащи, схватить за руку.       Чимин просыпается рывком, жадно хватает воздух ртом, понимая, что уже не в чаще подле Урдины, а в их с Чонгуком виме. Очаг тлеет, распространяя по шатру тепло, утро светится золотым покровом воздуха из распахнутого полога. Рядом с ним кто-то вздыхает с облегчением.       — Ну и напугал ты нас, птичка, — шепчет Хао, склоняясь над ним.       Горячие руки тут же сгребают Чимина в объятия, и тот с облегчением вздыхает, ощущая полынный запах Чонгука. Чимин впивается в его плечи пальцами, суматошно целует в губы и щёки, словно всё ещё в том сне, будто не может вожака отыскать, и душа от этого болезненно растворяется среди лунного сумрака. Касания Чонгука приносят ему покой, и дышать становится всё легче.       — Соечка, что случилось? — шёпотом спрашивает Чонгук, поглаживая его по рукам, когда Чимин обхватывает альфье лицо.       — Всё хорошо… — сипло отвечает Чимин, прежде чем на него наваливается всё: и видения, посланные ивой, тревожные, пугающие, и сон, оставивший неприятный осадок в груди и на кончике языка. — Всё хорошо, — словно силится убедить и Чонгука, и себя в том. Но всё равно горечь не пропадает.       Заметив янтарные мерцающие глаза Намджуна, Чимин понимает, что им нужно поговорить.       — Он просто переволновался, — спокойно и размеренно произносит шаман, за что Чимин ему искренне благодарен. Он не готов рассказывать пугающие видения Чонгуку и его тате, но осознаёт, что необходимо поведать их тому, кто, возможно, сможет их расшифровать.       — Можно мне с Джуном поговорить? — произносит Чимин вопрос, и на лице вожака проскальзывает сомнительное недоумение. Однако омега оставляет поцелуй на его скуле, просяще глядя. — Немного совсем…       Чонгук, подозрительно прищурившись и переглянувшись с татой, всё же вздыхает и кивает, прежде чем подняться на ноги и покинуть вим вместе с Хао. Взгляд Джуна тут же становится терпким и цепким, так что Чимину приходится сглотнуть. Страшно рассказывать об увиденном, страшно, что, если Чимин произнесёт все эти слова, видение может стать реальным и сбыться.       Намджун, дав ему секунду опомниться, подаёт омеге в глиняной чашке воды. Чимин торопливо пьёт, только сейчас поняв, как пересохли горло и язык.       — Она снова с тобой говорила, — утверждает, не спрашивает шаман вполголоса. Чимин сдавленно кивает.       — И в этот раз я всё запомнил, — хрипит омега, вздрагивая, пока Намджун прожигает его настойчивым вниманием.       Рассказ льётся подозрительно легко. Слова вырываются из души Чимина, будто исповедь, и становится немного легче. Намджун же слушает крайне внимательно, не перебивая, однако от сказанного Чимином, от всего того, что поведала ему проводница воли волчьей богини, брови шамана сходятся на переносице всё сильнее и сильнее, пока Чимин не замолкает, а Намджун не погружается в глубокую задумчивость.       Омега молчит, не мешая размышлениям Намджуна. Тот прикусывает кончик большого пальца, уставившись перед собой, а зачинающийся рассвет за его спиной золотит волосы Джуна, превращая в жидкое золото. Чимин уже весь изводится от тишины между ними, но Намджуна не дёргает — от сосредоточенности и мудрости шамана может зависеть многое. Опасность для Чонгука — вот, что, по мнению омеги, сулит видение. Но с остальными образами связать погасшее сердце поселения никак не может.       — Песня… — шепчет бета. — Что за песня?       — Урдина словно играет со мною, — усмехается Чимин, поникнув. — Я запомнил эмоции, что она вызывала в моей душе, но не могу припомнить ни нотки.       Намджун выпрямляется, спина его неестественно напрягается, и смотрит на Чимина шаман выжидающе, словно молит узнать, какое же чувство вызывала песнь, пришедшая к омеге в странном видении.       — Скорбь.       Намджуна передёргивает, янтарные глаза широко распахиваются, и он вздыхает — испуганно, отчаянно, будто прочитав в глазах Чимина всё то, что тот испытал.       — Я попробую сам наведаться к Урдине и поискать ответов. Но по-прежнему не могу понять, почему она присылает образы тебе, — тихо проговаривает шаман, ошарашенно поднимаясь.       — Намджун, — окликает того Чимин. Ему стоило давно поведать об этом, но опасения и горечь стискивали клещами бедное сердце после поездки в деревню, которую он прежде считал своей. Но теперь, видимо, пришло время довериться хотя бы шаману. Если это поможет уберечь Чонгука от беды… — Может ли родиться дитя от связи волка и человека? — тихо-тихо, придавленно спрашивает Чимин, не в силах поднять на бету взгляд. Брови Намджуна взлетают от изумления до самой кромки каштановых волос. Он кивает. Словно попытка утвердиться в и так известном, понять, что чужие слова не врут, или как начало другого, не менее трудного разговора.       Чимин пальцем давит на собственную коленку, будто силится привести в чувство.       — Когда я отправился с Чонгуком в человеческую деревню, те люди, что звались прежде моими родителями, сказали, что нашли меня в лесу. Что я волчье отродье, и только такое способно было выжить в младенчестве в чащобе.       Джун вздыхает, моргая. Он несколько минут остаётся стоять на месте, слепо глядя в пространство, а после всё же переводит на Чимина взгляд.       — Быть может, потому Урдина и посылает тебе образы. Потому что нашего в тебе больше, чем их, — шепчет шаман и робко Чимину улыбается. — Но это не играет, я думаю, никакой роли. Мы полюбили тебя, думая, что ты человек. И ничто этого не изменит. Просто докажет, что ты был создан, чтобы вернуться к истокам.       Намджун, вздохнув, треплет Чимина по плечу, уже намереваясь покинуть пределы вима.       — Джун, — просяще зовёт он шамана. — Я хочу сам ему обо всём рассказать, ладно? — имея в виду Чонгука, просит Чимин, и Намджун понимающе кивает.

☆☆☆

      Проходит март, приближается тепло расцветающего апреля, но ничего не становится яснее. Урдина не отвечает на призывы своего шамана, упрямо молчит, будто что-то мешает проводнице говорить. Ну или она всё сказала. Чимин терзаем тревогой безостановочно. Порой ему всё снится один и тот же кошмар: что он ищет в объятом красным светом луны лесу Чонгука, вот только поймать альфу никак не получается. И тогда, просыпаясь, омега дрожит, опасаясь, что видения, насланные ивой, всё же окажутся пророческими, может лишь прижиматься к Чонгуку и возносить безмолвные молитвы и Луноликой, и прежнему богу, прося, чтобы с его парой всё было хорошо.       От тоски отвлекает Чимина стая и пробуждающийся лес. Теплеет день ото дня, а это значит, что вскоре нагрянет лето и момент, когда, как и обещал вожак, они сумеют соединить судьбы между собой с благословения Луноликой. И, если в первый раз, когда родители насильно хотели выдать сына за Дарена, он с содроганием ждал назначенного дня, то сейчас душа Чимина вздрагивает, стоит кому-то мимоходом упомянуть о грядущем летнем празднике. Празднике, который будут гулять все волки. Он счастлив. Он ждёт той ночи с нетерпением, когда они наконец смогут быть по всем волчьим канонам семьёй, пусть давно ощущают себя именно ею. Чимин чувствует себя безраздельно влюблённым, счастливым, только бы тяжёлые думы не настигали его ночами от того, что видения так и остаются неразгаданными.       Возобновились вечерние посиделки у костра, чему Чимин крайне рад. Он, кажется, в прошлый раз слишком мало времени провёл у центрального огня, слишком мало танцевал и веселился. Весна приносит с собой новую жизнь и новые вести — один из омег радостно признался недавно, что ждёт дитя, и Чимин скромно улыбался, а в душе томился страх того, что с ним в этом деле может быть что-то не так из-за той самой травы, врученной травником.       — Чего пригорюнился? — Кладёт на его плечо голову Хосок, пока Чимин заплетает маленькому омеге, сидящему в его ногах на свежей маленькой траве под бревном, косичку на светлых отросших волосах.       — О детях задумался. — Улыбается с нежностью Чимин, бережно перебирая тонкие детские прядки. Щенок же крутится и шалит, звонко хохоча.       — И у вас будут. — Щипает его за щёку Хосок, лучисто обжигая Чимина светлой чистой улыбкой. Чимин не может не улыбнуться в ответ.       Вот только в улыбке его сквозит грусть и стелется страх, что за поступки свои рано или поздно придётся ответить. Хосок вдруг вздрагивает и весь вытягивается по струнке. Чимин не знает, с чем это связано. Ещё закат едва касается верхушек деревьев вокруг поселения, костёр обжигает щекочущим теплом, но от напряжённого настороженного вида друга сердце Чимина вздрагивает.       Настораживаются и другие члены стаи, подскакивают с мест и грубо скалят удлинняющиеся клыки.       — Стань за моей спиной, — приказывает Хосок, когда распереживавшийся Чимин подхватывает светловолосое дитя на руки. Он поступает так, как ему велено, и страх снова вспыхивает огнём в груди, жжётся.       Чонгук выходит вперёд, его спина так сильно напряжена, что Чимин ёжится. Он настолько привык к ласковому и спокойному, будто вода, альфе, что видеть его гнев вновь непривычно.       — Кто позволял вам объявляться на моих территориях? — грохочет чонгуков низкий голос. Эфем, ощерившись, становится рядом с сыном, близнецы же прикрывают тылы и отгоняют омег подальше. Чимин не понимает, что происходит, и лишь прижимает к себе насторожившегося волчонка, уберегая от незнамо чего.       И в тот миг, когда из-за деревьев и вимов показываются волчьи силуэты, Чимин вздрагивает. Он тут же осознаёт — чужаки. Своих волков он не чует, как оборотень, но знает звериный облик каждого, вплоть до походки-переката с одной лапы на другую, каждый взгляд, каждый оттенок меха и пятнышко на шкуре. Эти оборотни для них чужие.       Здоровый бурый волк, низко пригнув голову, выходит вперёд, чтобы приблизиться к напряжённому Чонгуку. Вражеский вожак. Чимин от волнения задерживает дыхание и вздрагивает. Весь он сосредоточен на Чонгуке, на его несгибаемом стане, на его широких голых плечах. Чужак перекидывается и становится высоким альфой с рыжими волосами и раскосыми зелёными глазами. Хосок же отгораживает Чимина ото всех, закрывая собой, а позади он ощущает, как касается его лопаток ладонь Хао. Волчонок на руках обвивает его за шею и прячет личико в одежде, будто пугаясь, отчего Чимин успокаивающе поглаживает его по спинке.       — Мне, вожак, донесли, что ты приютил у себя человеческое отродье, — низко проговаривает чужак, и Чимин вспыхивает.       Волчий выродок. Человечье отродье. Да когда же он будет просто Чимином? А что, если он и то, и другое? Злость ошпаривает вены, неистовым огнём течёт вместо красной крови, и Чимин передаёт Хао мальчика, расправляя шире плечи, но мимо Хосока, вмиг ставшего из мягкого смешливого непоседы грозным омегой со сверкающими голубизной глазами, протиснуться трудно.       — Ещё раз, — давит Чонгук низким урчащим тембром на вожака. — Попробуй назвать его так ещё раз, и я разорву тебе глотку, ни шматка целого не оставлю.       — Значит, правда. — Плюёт волк Чонгуку под ноги и злобно ощеривается. — Они нас врагами считают, в силки и капканы ловят, а ты его в стаю приволок?       — Луноликая сама его для меня выбрала, — рявкает Чонгук. — Я, — бьёт альфа кулаком по груди в районе сердца, — его выбрал. И только попробуй что-то ещё проскулить по поводу моей пары, сучий сын.       Чужак рычит, его голос клокочет, и стая позади Чонгука вторит ему ответным угрожающим рыком, предупреждая, с чем ему придётся столкнуться. Чимина прошибает мурашками по всему телу от того, как волки, собираясь защищать своего вожака, готовы броситься в схватку.       — Луноликая не могла выбрать в пару вожаку человека. — Оскаливает заострённые клыки чужак, и Чимин злится на него. Почему тот явился и решил возмущаться тут?! Пусть к себе уходит и там командует.       Непонятно как отодвинув Хосока, Чимин стремительно приближается к столкнувшимся волкам и огибает Чонгука, не сразу заметив присоединившегося к ним Намджуна.       — Что ты творишь? — хрипит Чонгук и силится поймать омегу за руку, но тот решительно приближается к врагу и застывает прямо напротив огромного — по сравнению с ним — альфы с рыжими волосами.       Его сердце трепещет испугом и вспыхнувшей яростью на чужого волка, осмелившегося заявиться к ним домой и устраивающего разборки.       — На кровавую луну за мной дал обещание явиться волк, и он пришёл. Его вела сама богиня…       — Не смей поминать мою богиню! — взревает альфа, замахнувшись, но Чимин даже не вздрагивает. Стая позади взрывается рычанием. Они приближаются, и чужак смеривает пыл, исподлобья на них глядя.       — Она так же моя богиня, как твоя, — тихо произносит Чимин, зная, что каждый прекрасно его слышит. — Она привела за мной Чонгука и приняла в стаю. — Омега вздёргивает подбородок, пусть внутри всё дрожит от ужаса, что этот демон может безжалостно его убить.       Чимина обжигает догадкой — а что, если это и было той опасностью, что грозит Чонгуку? Недовольство других оборотней, что тот выбрал в пару человека? Тогда Чимину не жаль рискнуть, быть раненым или даже погибнуть за своего волка. Он не позволит навредить Чонгуку, потому стоит на своём дальше, не отступая, пусть и дрожит каждая поджилка в организме.       — Я — дитя, найденное в лесу. И во мне есть волчья кровь, — громко произносит Чимин, стискивая кулаки и боковым зрением замечая, как вытягивается лицо Чонгука. — Стала бы Урдина посылать просто человеку видения?       Намджун хватает его за руку с ошеломлением, но Чимин кисть выдёргивает. Он сделает всё, чтобы Чонгука защитить от этих иродов, всех волков стаи чтобы защитить. Грудь омеги взволнованно вспархивает и опадает, взгляд падает на небольшого белого волка с янтарными глазами, с интересом на него уставившегося.       — Мне не веришь, нашему шаману не веришь, — взмахивает Чимин рукой, силясь не показать, как дрожат кончики пальцев, — своего спроси.       Чужак оборачивается на белого волка, и тот семенит ближе. Чимин позволяет обнюхать себя, обойти кругом, отчего-то зная, что этот оборотень не навредит. Они — шаманы — обладают особенной аурой созидания, но никак не разрушения. Чимин ощутил это ещё при встрече с Намджуном, но теперь чувствует вдвойне, повстречав и другого, чужого шамана.       Волк сверкает янтарными глазами и оборачивается к своему вожаку, а тот сощуривается и снова переводит взгляд на Чимина. Задыхается возмущением, словно шаман ему о чём-то поведал, однако альфа с этим по-прежнему не согласен. Белый зверь кусает чужака за ладонь, а плечи Чимина всё ещё напряжены до предела и начинают болеть.       — Я буду наблюдать за вами, — шипит чужак, взмахивая рыжей гривой.       — Ещё раз я тебя увижу — на трёх лапах поскачешь, — толкает его Чонгук в грудь, разъяряясь.       Но Чимин, испугавшись, вцепляется в предплечье Чонгука и почти повисает на его сильной руке, а когда альфий взгляд касается его лица, отрицательно и умоляюще качает головой. Не для того Чимин сейчас рискнул всем, чтобы Чонгук развязал бой и пострадал. Чужаки трусцой покидают поселение, а Чонгук, откомандовав патрулировать границы, переводит горящий возмущением взгляд на свою Соечку. Омега вздрагивает и опускает глаза, понимая, что не миновать трёпки от его демона, судя по раздувающимся в гневе ноздрям и алым радужкам.