Ilbetea

      — Совсем чуть-чуть осталось! — выдыхает Суя, дёргая его за рукав, и омега, закусывая от волнения нижнюю губу, обхватывает друга за пальцы, чтобы припустить в сторону реки.       Ещё несколько мгновений, и луны коснётся красным. Кровавая ночь — несмотря на довольно устрашающее название, праздник не несёт в себе опасности или ужаса. Обычный омежий праздник, не уважаемый их строгими родителями, но такой желанный и волнительный.       — Хион тоже будет? — спрашивает Суя, а он едва ли может расслышать его голос за биением собственного сердца — так оно, бедное, колотится в груди. Даже вздохи сбиваются в неравномерный свист от спешки.       — Будет. — Суя восторженно хлопает в ладоши — куда без старшего брата Чимина! Его бы вовек не отпустили на речку после захода солнца. Батюшка вечно говорит, что ночное время — время иродов и демонов, неизвестно, какая нечистая выйдет из-за деревьев, чтобы цапнуть сочные бока юных созданий.       И отпустить на реку его согласился тата со скрипом зубов после долгих уговоров и в сопровождении Хиона — его старшего брата-омеги.       — Он правда влюблён в того альфу из соседнего селения? — хитро прищуривается Суя, дёргая Чимина за кончики волос.       — Правда, — он подаётся ближе к хихикающему юноше, ведь так интересно узнать чужой секрет и хранить его, зная, что любовной болезни могут быть подвержены не только они. — Ходит, вздыхает, думая, словно я ничегошеньки не замечаю! Он даже ромашки засушил с прошлого праздника урожая, которые тот паршивец ему подарил.       — Ну он же очарователен, — кусает губы Суя, пока они протискиваются через колючие малиновые кусты, чтобы перемахнуть над оградкой соседа и успеть к речке, к самому важному мигу.       — Ужас. — Выпучивает глаза Чимин. — Хион и так невыносим, а тут ещё и влюблённый Хион! Он же нудит в два раза больше. А тата всё повторяет: «Тебе бы с брата пример взять, не гулять ходить, а поболе работать»!       Суя сморщивается, когда Чимин это произносит, а после они торопливо срываются на бег. И всё лишь бы успеть в реку войти особенной ночью, лишь бы увидеть то, что предначертано. Босые ступни касаются сочной летней травы и тонут в ней, репей то и дело обжигает щиколотки, и омеги морщатся, перескакивая с ноги на ногу, а после снова срываются на бег. От реки пахнет влажным теплом, застойной мокрой травой и ряской, Чимин втягивает запахи поглубже, морщит нос от щекочущей прибитой ночной росой пыльцы и хочет чихнуть.       Приближаясь к берегу, они замечают других. Как и сами омеги, остальные торопятся к воде.       — Ты взял? — испуганно шепчет Чимин, и Суя несколько раз мелко кивает, подтверждая — взял.       Немного стыдно и неловко это делать, они всё-таки впервые приходят на гадания кровавой луны, оттого стеснение растёт и множится. Но, глядя на более опытных омег, которые наоборот веселятся и трепещут в ожидании удачи, приходящей не ко всем, немного успокаиваются.       Хиона замечают рядом, на бережке, тот стоит уже почти у кромки вод, обнажённый до самого белого тела, и, вздёрнув лицо к блещущей пока серебром луне, возносит, кажется, ей молитвы и просьбы.       — Хион! — Чимин машет старшему брату, но тот только отмахивается.       — Чимин! Луна! — восторженно выдыхает Суя, дёргая лучшего друга и тыча указательным пальцем в небеса.       И когда омега оборачивается, застывает будто околдованный: краешек луны словно обмакнули в краску. Он постепенно краснеет, и краснота эта распространяется по всему светилу ночному, чарует так, что едва не ускользает сознание.       Суя восторженно дрожит, скидывая рубашку с плеч, его худенькое, пока из-за юности нескладное, тело дрожит из-за речной прохлады. И Чимин должен последовать его примеру, но почему-то медлит. Вот она — вода, постепенно краснеющая. И омега должен войти в неё, пока луна не прекратила обагриваться. Всё это для того, чтобы найти… суженого. Кровавая луна — праздник, в который омеги гадают на судьбу и, войдя в реку под алым светом, могут предназначенного увидеть. Чимин же… так хотел попробовать. Отчего боится сейчас?..       Суя стягивает нижнее белье — тонкий ситец, просвечивающий и лёгкий. Они сами ткали его для этого дня. Чимин тяжело сглатывает, прежде чем потянуть подол своей рубахи вверх, обнажая полные бёдра и узкую талию. Его подтянутое тело тут же начинает мёрзнуть, несмотря на летнюю вечернюю духоту. То нечисти дуют на их руки-ноги, чтобы напугать?       Передёрнув плечами, Чимин озирается, но никого не видит.       — Дава-ай! — торопит его Суя. — Чего медлишь?       Чимин снова сглатывает обильно копящуюся во рту слюну и стаскивает трусы из ситца, мнёт их в пальцах. Омеги берут вино и смотрят за остальными: прежде чем войти, они должны соблюсти определённый ритуал. Губ касается брожённое ягодное вино, Суя морщится, а Чимин почему-то не ощущает никакого вкуса. Смачивают бельё в вине со своих губ, чтобы ткань в алом стала проводником, ведь поговаривают: во время гадания омеги бродят по обеим сторонам — и по живой, и по хладной, потому ниточка им нужна, становящаяся дорогой обратно — к живым.       — Пойдём, — глядит Чимин на Луну, уже на треть ставшую красной, а Суя рядом дрожит и едва дышит.       — Увидим? — сорванно спрашивает он Чимина, а тот… не знает.       Увидят ли. Хочет ли уже оного. Но всё равно, скрепя сердце и соскребя по разуму храбрости, шагает, сжимая в пальцах ситец. Суя не цепляется за его руку теперь — путь у каждого свой, любовь своя, гадания нужно преодолеть самостоятельно. И их кончики пальцев касаются алой в чудном свете воды.       — Я иду, гадаю, тебя кликая, — шепчут входящие в воду омеги, крепко зажмурившись и доверившись реке, тело тут же обуяет холодом, и Чимину становится страшно — неужто и правда они на грани будут гулять? — Отзовись, повернись, на меня воззрись.       Вода достигает живота и поднимается к солнечному сплетению. Ноги скользят по камням речного дна, и Чимин едва дышит, боясь рухнуть раньше, чем дочитает заговор, однако держится молодцом, слыша, как тихонечко рядом с ним бубнит его себе под нос Суя.       — Жду от тебя весточку, вздох, касание, — его сдавливает водой, под веками всё красное-красное из-за необычной луны, и тело покрывается мурашью, кончики пальцев принимаются дрожать.       Страшно. Страшно, потому что после того, как последняя строчка произнесена, пути назад не будет. А если черти утащат?..       — Я тебя зову к себе, предречённый, то моё желание, — шепчет из последней храбрости Чимин и ныряет, держась за ткань в своих руках.       Под толщей пресной воды нет ни звука, ни колыхания, ничего. Чимин выжидает, как и положено: считает до семи, прежде чем распахнуть глаза и увидеть. Ежели ничего не вышло, то он просто заметит речное дно и обнажённых соплеменников, а если…       Пять.       Шесть.       Чимину страшно раскрывать глаза. Он никого-никого не любит, так зачем сюда пошёл? Он не ищет альфу любимого, юн ведь всё ещё… Любопытство губит.       Семь.       И всё же на свой страх и риск омега распахивает веки с отяжелевшими, слипшимися из-за воды ресницами. И сперва пугается так, что чуть не впускает воду в тело, разомкнув губы.       Он… стоит в лесу. Среди летнего тёмного пространства власти деревьев он совсем-совсем один, и лишь красная нитка в руках осталась. Чимин озирается, ноги его касаются шёлка травы. Почему лес?.. Он ничего не понимает, голова идёт кругом, как и его собственные слова заговора, они мошками вьются вкруг его головы, ушей и нагого тела, не дают покоя.       Чимин ощущает, как что-то подстёгивает его двинуться дальше — зов то, толчок ли — не поймёт. Он осторожно шагает вперёд, крепко стиснув алую нитку дороги домой. Кусты беззвучно качаются, словно Чимин — ветер, проскользнувший мимо, алая луна высится над головою, освещая искажённым светом ему путь. Чимин касается ладонью коры дерева, словно ищет в нём поддержки, и продолжает двигаться на неведомый тонкий зов, не дышит, пусть лёгким в груди уже дискомфортно.       И вдруг, вынуждая его вздрогнуть и почти вскрикнуть, из-за зарослей кустарника выскакивает тёмное пятно. Оно высится почти в рост Чимина, вынуждая его обомлеть и застыть испуганной фигурой. Омега округляет глаза и притискивает нитку к груди, понимая, что перед ним, сверкая абсолютно алыми и дикими глазами, стоит нереально огромный… волк. Он склоняет голову набок, наблюдая за ним, не моргает, застыв на месте, лишь осматривает, впитывает будто каждую пору Чимина.       «Мой?» — вдруг слышит Чимин то ли в собственном рассудке, то ли вокруг оглушительным грохотом раскатов грома. А луна над их головами начинает белеть с краю.       «Прочь!» — кричит мысленно Чимин. Не знает, что от зверья этого ожидать, бояться или нет — может, всё это не по-настоящему.       «Мой», — сверкает глазами зверь, делая шаг тяжёлой поступью в его сторону.       «Не твой», — из последних сил мотает головой омега, дёргая за нитку домой. — «Уходи, зверь.»       А волк противится его воле, приближается, нависая настоящей горой над ним, словно вот-вот проглотит как маленькую мышку.       «Не твой я! Не твой!»       «Мой же…» — с какой-то затаенной лаской проносится глубоким потусторонним рычанием почти на ушко, едва ли не шёпотом, и Чимин всхлипывает, раскрывает рот и зажмуривается, лишь бы вода утащила его обратно на поверхность.       «Найду, всё равно найду», — доносится Чимину вслед, пока сознание его растворяет пугающую картинку.       Все пугаются, когда, захлёбываясь прохладной водой, вскрикивая и хлопая руками по гладкой поверхности, потеряв ситцевое бельё, Чимин выныривает и разражается громким испуганным воплем.

☆☆☆

      «Волчья невеста», — идут шепотки по деревне, и Чимин не понимает, что такого он натворил, что на него так озираются по всем сторонам. Он сидит на кухне, завёрнутый в плед из лоскутков, пока тата носится по пространству, будто фурия. Хион сидит рядом и напряжённо молчит.       Вчера были гадания, но Чимин никак не может от них отойти. То были первые его гадания на Кровавую луну, и, кажется, последние, потому что страх, что сковал его душу и сердце, отказывается напрочь уходить. Чимин шмыгает носом, чем привлекает внимание семьи. Отец на летней уборке полей, так что они втроём дома в омежьем сборище.       — И всё это чепуха! — вспыхивает снова тата, упирая руки в бока и разворачиваясь к Чимину.       — Лишь злые языки, — машет рукой Хион, с беспокойством оглядывая всё ещё бледного брата.       — Придумали тоже, — разоряется Петтир, продолжая вытирать печку от нагара и очищать от золы. — «Волчья невеста»! Да мы с волками уже сколько лет никак не контактируем! И враждуем! Не выберет себе волк пару из людей.       — А мог? — хрипло спрашивает Чимин.       Тата и Хион переглядываются, и это кажется Чимину странным, их молчание затягивается, нагнетая и без того глубокий и холодный страх.       Оборотни. Не просто волки, а именно оборотни — существа, нечисть и демоны, которыми отец всё время пугает их. Оборотни могут жить и в зверином облике, и в человеческом, они живут с природой воедино, как слышал Чимин от травника, враждуют с людьми из-за территорий и того, что люди что-то делают с лесом. Но Чимин слишком юн, чтобы вдаваться в эти мелкие детали. Единственное, что он уяснил хорошо, — волки опасны, с ними лучше не связываться.       — Чимин, — Петтир присаживается перед сыном и осторожно берёт его ладони в свои. — Никакой ты не волчий, понятно? Никакой беды не случится, всё это россказни и придумки.       Чимин держится, не плачет, он силится поверить тате, почувствовать себя в безопасности, но обещание волка из видения на подкорке выжжено его красными пугающими глазами. И всё же Чимину хочется верить, что демон этот не приблизится к нему, что это из-за вина и красной луны помутился его рассудок.       Однако Чимин не в состоянии успокоиться, обещание его найти, слова о том, что Чимин ему принадлежит, отравой засели под рёбрами и не позволяют жить. Именно поэтому через несколько дней после разговора с семьёй омега направляется к травнику. Отец не любит его, шарлатаном зовёт и демоном, раз он обращается к силам, которым поклоняются лесные жители.       Чимин мнётся на пороге, не решаясь постучать. А что, если он и правда «волчья невеста»? Что, если волк правда за ним придёт? Страшно до покалывания в кончиках пальцев, и омега снова не рискует поднять кулак над древесиной створки, чтобы нарушить чужой покой. Да только зря всё это — дверь сама пред ним раскрывается, резко, с шорохом, являя престарелого омегу с жёстким непримиримым лицом. Травник их деревни, лечит он народ, но его справедливо побаиваются за связь всякую с духами неведомыми.       — А, ты, — жёсткий серьёзный взгляд обдаёт незаинтересованным холодом Чимина с головы до пят. — Волчья невеста, — усмехается травник, но омегу внутрь пропускает, отойдя на шаг.       Чимин в нерешительности проходит, будто в тумане, будто что-то его извне подталкивает оказаться в этих стенах. Обычный такой дом, безо всяких демонических штучек; Чимин мнётся у табурета, отодвинутого от сбитого стола.       — Садись, коль пришёл, — бурчит травник, обходя омегу, не касаясь даже волнами побеспокоенного его движениями воздуха.       — Ты знаешь, за чем я пришёл? — тихо, но твёрдо и уверенно спрашивает Чимин.       — Знаю. Не открыл бы, ежели не знал бы, — взгляд травника вытравливает из Чимина всякие силы, но он берёт себя в стальные когти и стискивает, вынуждая держать ментальную оборону, смотрит упрямо, зная, чего хочет. — Пришёл ты, чтобы узнать, правда ли он за тобою явится.       Чимин так и не присаживается, отчего его обдают раздражённым взором, вынуждая опуститься на самый краешек табурета.       — Явится.       Громом это повисает между ними, между Чимином и всем остальным миром, отрезая от всяких звуков, света, воздуха и жизни. Лицо омеги стремительно бледнеет, глаза округляются, а ресницы от эмоций дрожат, грозя пролить на щёки солёное море.       — Он тебя уже выбрал, значит, явится.       — Почему я? — отчаянно выдыхает Чимин, поднимая полные ужаса и паники глаза на травника. Тот, потирая перо в своих волосах, лишь хмыкает.       — Одним высшим силам известно, а нам невдомёк, что у них на уме происходит.       — И что мне делать? — шепчет боязливо Чимин, теряя всю свою смелость.       — Жить. Жить и ждать, пока волк твой тебя отыщет.       — И не сбежать?       — Не сбежать.       — Не спрятаться?       — Не выйдет, он тебя и под сырой землёй отыщет.       Чимин закрывает лицо руками, но не плачет, просто силится переварить информацию, как переваривает тяжёлое мясо желудок — с трудностью, со скрипом и с болью. Он — действительно «волчья невеста», действительно клеймённый оборотнем, и тот по его душу придёт, чтобы заполучить.       — Что мне делать? — снова безысходно спрашивает он у травника, вздёрнув взор. — Разве нельзя разорвать это? Нельзя сокрыться?       Травник вздыхает.       — Нельзя. У них своих законы. У природы тоже. И как бы мы, люди, ни старались их нарушить и переиначить под себя, ничто из этого, — он обводит всё пространство вокруг рукой, — изменениям неподвластно. Живёт мир по своим правилам. Жил. И будет жить. И ты живи, быть может, у него вся жизнь уйдёт на поиски.       Чимин поджимает губы и с долей обиды глядит на травника, словно ожидал, будто тот резко изменит свои уверения и слова заберёт назад. Тот ещё советец! Жить и бояться всю жизнь, трястись, а не придёт ли за ним страшный оборотень в следующее мгновение? А не разрушит ли его жизнь?       Чимин поднимается и тяжело вздыхает. Не прощаясь, слишком подвластный эмоциям, омега стремглав покидает чужое жилище, а травник как-то мрачно и напряжённо смотрит ему вслед, что для омеги остаётся секретом.       Чимин же, задыхаясь, несётся по песчаным дорожкам деревни, не в силах справиться с потоком эмоций, захлёстывающих его с ног до самой макушки. Волчий он. Волк его выбрал. Волк за ним идёт. И хоть бросайся в бурную смертоносную реку, выхода нет никакого. Травник сам сказал: он Чимина найдёт даже под сырой землёй. Ни смерть, ни жизнь омеге спасением не станут от оборотня, решившего, будто он принадлежит его звериной душе.       Останавливается посреди поселения, застывает, глядя на кипящую в нём жизнь, и становится так тошно. Чимин в своём горе чудится таким донельзя одиноким, никто не помощник ему, никто и ничто не является спасением.       И вдруг вспышка света в разуме ему проходится оплеухой по щеке.       Сам себе Чимин будет спасением. Он волку не отдастся, не сдастся нипочём. Чимин сам себя спасёт. Убьётся — но демону не отдастся.

☆☆☆

      Косые взгляды прекращаются со временем. Люди заняты своими делами, они готовятся к осени, и Чимин понемногу успокаивается, смиряется и даже думает: может, травник, как и считает батюшка, — тот ещё врун. И никакой волк по его душу не явится, и омега будет жить своей судьбою, с семьёй. Найдёт альфу по душе, замуж за него пойдёт, детей родит. И всё это забудется, будто страшный сон.       Но изредка в его снах снова появляется проклятый волк. Хион твердит, что Чимин слишком много о нём думает, вот зверь и видится ему во снах. Чимину же после каждого такого сновидения не по себе. Мурашки блуждают по его коже, стоит проснуться. Не помнит почти, что волк ему в бессознательности твердит, помнит только, что удирает от него по лесным чащам, однако каждый раз… тот его настигает.       И смотрит, смотрит своими алыми глазами, поглощает душу. И кажется иногда, что Чимин видит в его нечеловеческих глазах тоску тугую, но жалеть не хочет.       Он сидит на пне, очищая свежую пойманную отцом рыбу от чешуи, когда рослый альфа, встав подле их забора, окликает Чимина:       — Ласточка, ты не устал работать? — улыбается светловолосый Дарен Чимину белозубо, опершись предплечьями на низкий заборчик.       — А ты лениться не устал? — сощуривается он, продолжая поскрёбывать мелкую липнущую к пальцам чешую ножом.       — Я не ленюсь, прогуливаюсь.       — Так часто прогуливаешься, что аж ленишься.       Дарен хохочет, вызывает этим у Чимина лёгкую улыбку. Он — сын главы их поселения, завидный жених. Омеги по нему вздыхают, сохнут, а ему — хоть бы хны, всё ходит в своих мыслях и мечтаниях по деревне.       — С такой ленностью ни один омега за тебя замуж не пойдёт! — тычет кончиком ножа Чимин в его сторону, а Дарен лишь тянет губы в ухмылке.       — Ты пойдёшь.       Омега округляет глаза, стискивая в возмущении губы.       — Не гляди так. Пойдёшь. Родители наши уже всё обговаривают. Течка твоя настала, они давно её ждали, — Дарен самоуверен, а Чимин испуган. Не знает, как реагировать на его слова, так и сидит, застыв с пока ещё трепыхающейся рыбиной в руках. — Ты мой был с детства. И никакой ты не волчий. Я с тебя клеймо это сотру, когда нас обвенчают.       Чимин зардевает мгновенно, выпячивает грудь. Конечно, не новость, что родители договариваются о браке, но… но… он не думал, что так быстро. С первой течки даже полугода не прошло, не готов ещё птенец покидать своё гнездо.       — Не хочу я за тебя замуж! — вспыхивает он, своевольный и упрямый. — И не надо с меня ничего смывать, сам справлюсь!       — Не спросят нас, ласточка, — улыбается Дарен, а Чимина начинает мутить от его взгляда. — Уже решено всё. Сам поглядишь — через пару дней я приду тебя сватать. И отказать не сумеешь.       Чимину вдруг становится так горько. Он ведь так юн и не готов с альфой венчаться. Ему слишком мало лет для этого, он хочет быть дома. Да и где это видано — чтобы младший сын первее старшего замуж шёл?! Что-то тут кажется нечистым, нечестным, Чимин горит всей душой, всем неистовым сердцем. Потому, схватив тазик с очищенной рыбой, отворачивается от Дарена и стремглав бросается в дом, чтобы потребовать с родителей объяснения.       Ноги его с шумом и стуком опускаются на древесный пол, усеянный тонкими ковриками, омега, оказавшись на кухне, где отец строгает новый табурет, с грохотом опускает металлический погнутый тазик на крепкий дубовый стол.       Архель поднимает на сына глаза, обводит ими полыхающее красное лицо омеги, его встрёпанные тёмные волосы и резко вздымающуюся грудь.       — Это правда, что вы меня за Дарена посватать хотите? — звонко, с затаённой и горькой обидой выпаливает он. Архель лишь продолжает строгать.       — У Дарена язык без костей, — это может значить одно: его правда собираются посватать за альфу, которого он не желал. Никого не желает на самом деле. — Послезавтра ты должен был узнать.       — Но почему? — обиженно шепчет омега. — Почему даже не сказали с татой?       — Я у тебя разрешения не должен спрашивать, — вздёргивает бровь альфа, искоса на него поглядывая. — Это моё решение и мой выбор — за какого альфу ты пойдёшь.       — Я не могу выйти замуж раньше Хиона! — вспыхивает по новой Чимин. — Он старший!       Архель напрочь игнорирует его слова, продолжая вырезать ножку табурета из бруска. Чимин же сгорает в собственном негодовании.       — Отец…       — Этот вопрос закрыт, — жёсткий тон альфы вынуждает Чимина вздрогнуть и втянуть голову в плечи. — Ты изначально должен был пойти за Дарена. Какая разница, в какой год?       Архель даже на сына не смотрит, не видит его копящихся злых слёз, не слышит, как больно пропускает молодое сердце удары.       — Это из-за волка.       Отец вскидывает голову на него и хмурится.       — Из-за того, что меня назвали волчьей невестой, — поджимает он гневно губы. — Поскорее меня замуж хотите отдать, чтобы позор смыть!       Омега, совсем расстроившись, разворачивается и бросается прочь из кухни. Пролетает мимо опешившего Хиона, стирая злые слёзы с щёк, покидает дом, чтобы успокоить бушующее обидой и горем сердце. Он хочет побыть один. Не хочется говорить с Суей, не хочется видеть семью. Ему нужны тишина и покой, быть может, тогда будет не так трудно осознать произошедшее.       Ноги сами несут его к реке, к берегу с ряской, отражающей солнечные лучи острыми, режущими глаз блики. Чимин падает на травянистый берег и обхватывает колени руками. Уставляется в воду, надеясь уловить там минутку покоя и неведения. Пусть всё померкнет, пусть отпустит рассудок Чимина, позволяя ему рассуждать не сердцем в огне, а разумом чистым.

☆☆☆

      Ноги гудят, горят ступни, пока Чимин несётся со всей дури прочь, ускользая от ловких пальцев, тянущихся за ним, чтобы поймать. Поймать, клеймить по-настоящему, к себе на всю земную и потустороннюю жизнь привязать. Красная луна над его головой совсем плохо освещает путь бегущему омеге. Он уже стёр себе все ноги, расцарапал бёдра, оставил клочки льняной одежды на колючках кустарников. Чимин задыхается, несётся дальше, всё молится, чтобы Луна побелела, дала ему больше света, помогла спрятаться.       Но его больно хватают за шиворот, вынуждая взвизгнуть. Сильные руки обхватывают поперёк туловища, поднимают над землёй, оставляя изодранные ступни трепыхаться.       — Пусти! — вопит Чимин, извиваясь, словно уж. Но его не слушают. Вжимаются носом в шею сзади, окутывают запахом терпкой, горькой полыни. — Пусти меня, демон!       «Не отпущу», — не вокруг, в лесу, внутри Чимина голос нежится. Он бархатный, глубокий, но почему-то не откладывается в памяти, омега тут же забывает и тембр, и глубину, и низкие ноты.       — Пусти, — на грани слёз шепчет он, уже обмякая.       И снова пытается сбежать, и снова проигрывает в демонические салочки. Мельком думает: а если всё же выйдет за Дарена? Этот ужас прекратится? Волк отстанет?       А мысли его встречают рычанием — недовольным, горьким, обиженным. Словно Чимин глупость сказал несусветную.       «Ты принадлежишь только мне!» — рокочет голос у уха, тут же испаряясь мягкой дымкой и растворяясь среди запахов леса. — «Никто не осмелится тебя отобрать!»       — Ты мне не нужен, — взрывается Чимин, снова принимаясь извиваться.       «Зато ты мне нужен».       Чимин просыпается в холодном поту, бусинки его окропляют кожу на лбу и над верхней губой, дыхание сбито, словно он и правда мчался по лесу от дикого оборотня, желающего, чтобы силки сработали и юный омега оказался в его когтистых лапах. Чимин всхрипывает, закрывая лицо руками.       Надоели ему эти делёжки! Не хочет он никому принадлежать! Он свой! Свой собственный, так почему чёртовы альфы и проклятые волки всё за него решают? Чимин утирает гневные слёзы и шмыгает носом, зло глядит в пустоту своей горницы, а из окна на него глядит белобокая луна. И хочется у неё почему-то спросить: да когда же это окончится?..       Но Чимин не сумасшедший — с луной разговаривать. Он просто сворачивается в клубочек и застывает, не издавая ни звука, но и не в состоянии снова уснуть. Боится. Боится до трясущихся бёдер и поджимающихся пальцев на ногах, что волк придёт за ним. Явится и исполнит свои угрозы — заберёт Чимина в холодный, дикий лес.

☆☆☆

      Склоки с родителями не прекращаются. Чимин воюет и сам с собой, и с судьбой, и с ними, моля не торопиться отдавать его замуж. Не хочет он. Не любит. Да что же за жизнь такая без любви? Почему Хиона хотят сосватать за альфу, который тому нравится, а Чимина вот так… сикось-накось как-то.       Он гневно вытирает пот со лба, склоняясь, чтобы собрать в мешок клубни картофеля. Работу никто от горя не отменял, вот Чимин и пыхтит в огороде, никто лишь бы не трогал. Родители заняты на полях, Хион непонятно где, а Чимин прячется за трудом. Там и приставать никто не будет, видя, что он занят, и от мыслей своих физической тяжестью есть способ отбиться. А те беспардонно травят Чимина, уничтожают. Сны душат, реальность точно так же оказывается просто невыносимой. И Чимин, честное слово, даже не знает, куда ему деть собственные угнетённые чувства.       Мешок уже полон, так что омега, тяжело закинув его на небольшую деревянную повозку, тянет ношу в сторону сарая. Он снова шмыгает носом — схватил где-то простуду, она, бессовестная, в самое неподходящее время явилась, от того только гаже состояние. Он закатывает повозочку в сарай, чтобы скинуть мешок, но совсем не ожидает, что его крепко обхватят поперёк туловища. Словно в том самом проклятом сне. Неужто волк его всё же отыскал, да ещё и так скоро? Чимин взрывается криком, но ни звука из его рта не вырывается, а всё потому что губы его зажимает чужая мозолистая ладонь.       Омега брыкается, вырывается, да куда ему до силы альфы, стиснувшего беднягу в своих стальных руках?.. Однако, когда его, всё ещё зажимая рот рукой, разворачивают лицом к мерзавцу, он видит не незнакомца из своего сна, лика которого ни разу не сумел разглядеть, а светлые волосы и водянистые голубые глаза. Чимин пуще принимается вырываться, мычать в его пальцы, силясь цапнуть, да побольнее, а Дарен шипит на омегу, прижимаясь всем телом.       Чимину всё же удаётся выкрутиться и впиться зубами в ребро ладони Дарена, и тот, прошипев от боли, щипает омегу за щёку. Больно так… обидно.       — Какого лешего?! — вскрикивает Чимин, пытаясь вырваться.       — Ты мой муж будущий, — вздыхает Дарен, притискиваясь к Чимину всем телом. Того передёргивает, губы от отвращения вздрагивают. — Я хотел хоть каплю ласки получить, внимания.       — А ну отпусти меня! — дёргается, крутится омега в чужих ладонях.       Так омерзительно становится, когда Дарен забирается пальцами под рубаху и прочерчивает ими неизведанные рисунки по рёбрам Чимина. Того охватывает испуганным ступором, глаза шире распахиваются, в носу свербит, а в горле горький-горький ком колючек, даже вскрикнуть не выходит. И так страшно вдруг от осознания, что Дарен надругается над ним.       И пусть он пророченный ему будущим мужем, Чимину хочется тихо заплакать. Он окажется запятнанным, никому никогда не сможет признаться, какую боль нанесёт ему Дарен. Все внутренности мигом скручиваются, тошнота поднимается к горлу. Губы Дарена касаются его точёной шеи, и Чимин начинает испуганно трястись. Он даже вырваться из чужой хватки не в состоянии, родных рядом нет, не вскрикнуть от ужаса. Только и остаётся дрожать в ужасном ожидании. Крупные бисеринки слёз копятся на ресницах, Чимин не может пошевелиться, будто его приморозили к чёртовой стене. Он не хочет, не хочет, чтобы Дарен над ним надругался!..       Тихо всхлипывает, подрагивающими руками силится Дарена от себя отодвинуть, увиливает от его прикосновения, внезапно так сильно ослабший. В руках будто бы отняли всю мощь, ноги подгибаются от ужаса. Никто ему не поможет, никто не спасёт.       Чимин не понимает, как же ему быть. Как вдруг со всех участков соседних дворов начинает подниматься дикий лай. Собаки сходят с ума, рвутся с цепей, ревут оглушительно, и Дарен отстраняется. Его глаза горят отвратительной похотью, а Чимин старается вжаться в деревянную стенку и притиснуться к ней поплотнее. Дрожит. Всем естеством, всей душой умоляя хоть кого-нибудь его спасти, пусть Дарена вдруг придут и сожрут демоны из леса, только бы больше Чимина он не касался.       — Дьявол… — шепчет альфа, — пойду посмотрю, что стряслось.       Чимин зажмуривается, обхватив себя руками, отползает от альфы по стеночке, даже дыхание задерживает, словно так сможет в воздух обратиться и скрыться от проклятущего наречённого. Ненависть пробуждается в душе, неистовая, красная, прямо как Луна на гадания. Ненавидит омега и Дарена, и своих родителей от испугу, что за ирода такого вознамерились его посватать.       Дарен же, напоследок погладив по щеке Чимина, сжавшегося почти в тросточку, уходит. И только тогда омега сползает по стене, возвращая себе способность полноценно дышать. Его выворачивает прямо в углу сарая, тело трясётся, будто от лихорадки, а из глаз без остановки текут солёные капли.       Хоть беги на край света, лишь бы тебя демоны эти — лесные и человеческие — оставили в покое.       Чимин выпрямляется кое-как и вдруг падает обратно на задницу: ему вдруг чудится, что из-за соседского амбара на него уставлены два красных-красных глаза. Почти готовый вскрикнуть снова от ужаса, Чимин крепко зажмуривается. Сжимается в клубок, старается ровнее дышать, а когда никто по его душу не является, рискует раскрыть один глаз.       Эти альфы, эти волки, сватанья и лес неподалёку окончательно сводят, кажется, Чимина с ума, ему уже чудятся демонические взгляды со всех сторон. Потому что, когда Чимин выпрямляется и оглядывается, собаки всё ещё рвут свои цепи, но никаких красных глаз нет рядом.       В глотке стоит тяжёлый песчаный ком, мешая нормально сглатывать, Чимин же силится себя хоть малость успокоить: никого там не было. Не пришёл за ним волк. А сам не знает, что хуже: если он выйдет замуж за Дарена и пробудет с ним весь остаток жизни, или если за ним явится его персональный красноглазый демон.

☆☆☆

      Чимин сидит за столом, даже не поднимая глаз. Взрослые ощутимо напряжены, они силятся вести беседу, а Дарен жжёт омегу глазами так, словно хочет съесть вместо запечённой утки, приготовленной татой. Нет желания на них всех смотреть, особенно после того, что произошло в проклятом сарае.       Ему так и не достало воли и смелости рассказать даже Суе о том, что случилось. Потому что это — стыдно. Это позор для семьи и для него, а Дарен, прекрасно зная о том, что омега смолчит, сидит рядом и нахально себя чувствует.       И как бы хотелось схватить со стола ложку, да начать лупить альфу со всей силы, со всей злобы и боли, струящейся теперь по венам. А тут… сватовство. И никто даже знать не знает, как больно и горестно в этот миг Чимину.       — Что-то красавец наш сегодня невесел, — старается тянуть губы в улыбке тата Дарена. Его светлые курчавые волосы обрамляют круглое румяное лицо.       Чимин искоса на него поглядывает и тут же получает тычок в бок от сидящего подле Хиона. Нужно вести себя пристойно, нужно проявить уважение, как всякий воспитанный омега. Архель его тоже жжёт глазами.       — Неужто приболел? — обеспокоенно спрашивает тата Дарена, а Чимину хочется откусить себе язык, лишь бы не отвечать.       — Он просто… немного взволнован, — зубоскалит с ними старший брат, а Чимин едва сдерживает снова подкатывающую к горлу тошноту. Потому что Дарен слишком близко, и омега может чуять запах его тела, от которого становится мерзко. — Скромный он на самом деле.       Чимин едва не прыскает от этого высказывания. Уж кого-кого, а его скромным по-настоящему трудно назвать. Просто слова застряли в груди и не желают вырываться из неё ложью о том, что омега счастлив и благодарен им всем за то, что хотят выдать замуж за альфу, который едва не изнасиловал его в старом сарае на мешке картошки. Слёзы копятся в глазах от воспоминаний, но Чимин их со злостью в себе давит, прогоняет. Он сильный омега, он со всем справится.       И с этим тоже.       Лишь душа в клетке из рёбер мечется с мольбами о помощи к Господу, к луне, к кому угодно, но и её Чимин затыкает, тихо вздыхая и поднимая на сватов глаза.